ЦАФОН (СЕВЕР)

      Замок Портленд – укреплённый форт, расположенный на острове вблизи южного побережья Великобритании. Он был построен Генрихом VIII для укрепления южных рубежей государства. Замок был хорошо вооружён и готов к отражению вторжения испанской Армады, однако театр военных действий его обошёл. Крупное морское сражение Королевского военно-морского флота с испанцами произошло к востоку от острова в июле 1588 года.       Замок участвовал в реальных военных действиях только во время английской гражданской войны. Будучи Королевской усадьбой, Портленд был оплотом роялистов. Вблизи располагался Уэймут – торговый город, твёрдо поддерживавший парламентариев Кромвеля. После реставрации монархии король Карл II наградил обитателей Портленда за верность и отвагу, проявленные в гражданской войне, специальным королевским грантом.              Нам пришлось идти через весь город, от доков до гарнизонной тюрьмы, которая стояла на холме у стен крепости. «Смуглая Бесс» всё сильнее оттягивала плечо. Это против правил. Старшина отправил меня сразу, как сменили, без обеда. Подконвойный, тощий рыжий парень в хорошей шляпе, попытки убежать не делал, только всю дорогу звенел «браслетами» и тащился ещё медленнее, чем я.       «Давай поторапливайся».       «Ты мог бы сказать повежливее, Джон».       «Я не Джон...» Но я уже понял, он просто воспользовался общим прозвищем солдата.       Рыжий помолчал и продолжил: «Зачем нам торопиться? Этот день кончится – меня запрут в крепости и, скорее всего, через пару месяцев повесят. А ты, пока вернёшься в порт, – к раздаче опоздаешь, похлёбку твою выльют, и даже хлеба не получишь сегодня».       Это я и без тебя знаю. Похлёбка такая – пёс её не жрёт, почти помои.       «Мне кажется, – продолжил мой искуситель, – есть другое решение».       «Что ты хочешь сказать?»       «Хочу предложить тебе выгодную работу, Джонни, за достойную оплату. Как насчёт пары соверенов против твоих двадцати шиллингов в месяц?»       «Что ты хочешь сказать?»       «Давай присядем».       Мы опустились на каменную лестницу около церкви Святого Петра, и Рыжий совсем не по-взрослому улыбнулся и подставил лицо уходящему солнцу.       «Ну, скажем так, небольшое изменение маршрута. Мой корабль ждёт в порту. Если я успею на борт до восьми склянок – сразу же заплачу тебе». Ты же умный, ты же сразу догадался.       Я внимательно рассматривал собеседника. Камзол обтрёпанный, но из хорошей ткани, тонкая рубашка, щегольская шляпа, сапоги подходящего мне размера. Не хватало шпаги и кошелька – конечно, это старшина оставил себе.       «Соглашайся, дело верное. Можешь сказать, что зарубил меня при попытке к бегству. Если хочешь (он выразительно поглядел на мои опорки), возьми сапоги. Но лучше бы тебе отправиться с нами, я замолвлю слово капитану».       Он замолчал, прикрыл глаза – то ли ожидая моего решения, то ли наслаждаясь последними лучами солнца. На горе пробило шесть. До смены мы опоздали – в крепости получу по шапке, хотя я ни при чём.       «Поднимайся, пойдём. Сворачивай налево – в порт лучше вернуться не по главной улице». Не хватало нарваться на патруль.       Рыжий тихонько рассмеялся, придержал кандалы, чтобы не звенели, и пошёл бодрее. Да и дорога в порт идёт под уклон. «Слушай, у тебя что-то осталось в казарме?» – «Две хорошие рубашки и псалтырь». С красивыми картинками.       «Ну, рубашки сам купишь в следующем порту... а Святую Книгу я тебе подарю свою».              Первые складные ножи на флоте появились в Англии. Изначально они мало чем отличались от обычных складников, однако со времён адмирала Френсиса Дрейка кончики ножей стали скругливать, якобы потому, что матросы часто применяли ножи для выяснения отношений.       Нельзя ли совсем забрать у матросов ножи? Ножи у моряков не для личных нужд, а для выполнения профессиональных обязанностей. Флот парусный, и без ножа справиться с толстыми канатами проблематично. Одно лезвие – клинок, другое – свайка (боцманская ложка), такелажный инструмент в виде прямого или слегка согнутого железного стержня со шляпкой на одном конце и заострённый с другого конца. Свайка служит для пробивки (разъединения) прядей троса. Большинство сваек 5-10 дюймов в длину. «Драёк да свайка – матросская родня».              Всю дорогу подконвойный, как опытный вербовщик, расписывал мне прелести морской службы. Если бы не «браслеты» на руках и ногах, можно было подумать, что это меня ведут под охраной в порт, чтобы обманом посадить на корабль. Ружьё всё сильнее оттягивало плечо, но я, конечно, его не бросил и крутил в голове – остановят, что я скажу? Что обвиняемый хотел выдать важные улики. Желание выслужиться лучше, чем неудачная попытка дезертировать.       В порт пришли в сумерках. Выждали, пока старик сторож оказался в противоположном конце пирса. Рыжий свистнул как-то по-особенному, с корабля у причальной стенки спустили мостки. И тут же убрали за нами. Разумная предосторожность, если из крепости сбежал заключённый и его ищут. И тут я понял – не ищут, утром спохватятся не его. Старшина начнёт разыскивать пропавшего йомена, не явившегося на построение. Уже скоро. И лучше бы мне к этому часу быть подальше от города и замка, там, куда руки стражи не дотянутся.       «Спокойно, Джим, это свой... Рад видеть тебя в добром здравии, Боб. Проспался?.. О, Роч, избавь меня от этого украшения...»       Спустились с кузнецом взять инструмент. Крутая лестница позволила пролезть только боком, «Бесс» и шапка каждые два-три шага задевали стену и потолок. Я подумал, что никогда не смогу прижиться в таком узком месте.       Оружейник Роч аккуратно сбил цепь, бросил её в ящик, кандалы звякнули в последний раз.       «Теперь к капитану». Капитан Хадсон, плотный немолодой мистер в синем мундире, в столь поздний час работал над картой и головы не поднял. Свет фонаря создал на потолке каюты большую уродливую тень, которая шевелилась, как огромный паук.       И тут капитан сказал, не отрываясь от карты: «Вот и дурак пришёл!» – «Заткнись, глупая птица!» – не очень-то вежливо ответил мой провожатый.       «Сам заткнись! Как ты стоишь перед капитаном!» – продолжал капитан Хадсон каким-то сдавленным голосом.       «Булли!»       «Рад тебя видеть, Хаиме! Как всегда, с прибылью!» – сказал капитан нормальным голосом и сразу после этого дурашливо добавил: «Хотя бы два пенса прибыли! А вот и дурак пришёл!»       Чревовещатель? Я такого видел на ярмарке.       «Заткнись, глупая птица!» – сказал капитан и встал. И я увидел того, кто говорил смешным голосом. Эта птица называется попугай. Я видел такого прошлым летом, он сидел на ящике шарманщика и щёлкал орехи. Но этот был огромным, ярким и наглым. Увидев, что его фокусы раскрыты, попугай отвернулся и закрыл хитрый глаз.       «Имя?» Томас.       «Прозвище?» Шеппард.       «Полных лет?» Тридцать.       «На корабль поступаешь на должность палубного матроса. На борту запрещено приводить женщин и играть на деньги. Доля общей добычи и возможность поднять с палубы и присвоить находки на два фунта...» Чего?       «Булли, – мягко сказал мой провожатый, – Потом поговорим о большом договоре, а сейчас надо убираться. Мы порядком наследили, пока шли через город, обнявшись, как двое влюблённых».       Что-то я не заметил ничего такого.       «Все на борту?»       «Я велел команде вернуться, когда произошла эта маленькая неприятность. Ты с утра на ногах? Поужинай со мной».       Опять похлёбка мимо меня.       «Угости друзей, угости Флинта», – подал голос попугай.       «Оружие сдай, Билли тебя устроит. Лука, зови боцмана».       Ну, я почти всё понял. Боцман Уильям Блейк повёл меня куда-то, разъясняя по пути: «Твоя вахта с четырёх склянок, отдыхай пока. Покажу тебе, где спать, зайдём на камбуз. И запомни, где гальюн, штраф три пенса. Не хочешь есть? Ложись тогда».       Гамак качается. Кругом качаются сонные тела. Голоса на палубе, топот, шум, скрип. Мы отправляемся.              Кроме Европы, попугаи водятся во всех частях света, больше в жарких странах, чем в холодных. Опустошения, производимые попугаями на полях и в садах, чрезвычайно велики и вызывают со стороны человека энергичное противодействие. Мало что недоступно попугаям и нет ничего, что было бы совершенно обеспечено от их нападений. Они, в особенности крупные арары, разрезают своим огромным, сильным и подвижным клювом самые твёрдые плоды и орехи; с чем не справляется клюв, к тому на помощь пускаются в дело ноги, и ловко схваченная ногами пища отправляется в рот.       Попугай умён и очень скоро привыкает к жизни в неволе. Прежде всего он примеряется к всевозможной пище; вместо плодов и зёрен его родных лесов ему предлагают обычную пищу человека, и он находит, наконец, удовольствие даже в таких веществах, как кофе, чай, вино, пиво. Как и среди других высших животных, так и среди попугаев приходится встречать более или менее понятливых, хотя они и принадлежат к одному виду; один научается многому в короткое время, другой малому в течение долгого времени, третьего вовсе ничему не удаётся научить. Большим подспорьем для обучения является превосходная память, которая оказывает им существенную помощь при заучивании слов; по мере упражнения способность перенимания возрастает. Необходимое условие воспитания – на первых порах держать птицу взаперти; если же позволить ей свободно летать в большом помещении, то она редко становится ручной, а ещё реже выучивается говорить; бóльшую свободу можно дать ей лишь тогда, когда обучение почти закончено.              Кота кока звали Фокá, и он был чёрный, весь, без каких-то «носочков» и «галстучков», только на брюшке белое пятнышко величиной с пенни, которое не каждому позволялось разглядывать. Попугая капитана звали, конечно, Флинт, и размером он был не меньше кота. Эти двое враждовали, по крайней мере, всячески демонстрировали вражду на глазах у моряков. Кот шипел и прижимался к полу, показывая, что готов прыгнуть и схватить нахальную птицу, а попугай осыпáл его ругательствами, которых знал множество. Хаиме считал, что за закрытыми дверями звери объявляли перемирие и вместе грабили капитанские запасы – кот был не против отведать пирог с мясом, да и попугай был до него большой охотник.              При короле Георге в армии при отдании чести королю или генерал-капитану офицер должен был снять шляпу, когда человек, которому он отдаёт честь, находился напротив него. Сегодня по уставу достаточно приложить к треуголке правую руку, повернув её ладонью вперёд.       На флоте был принят другой обычай – подчинённый касался двумя пальцами лба в знак того, что понимает и принимает команду начальника. В последние годы на кораблях Royal Navy стали использовать другой жест: ладонь прикасается к голове, и при этом направлена вниз. Считается, что такая традиция появилась из-за того, что руки моряков всегда в смоле и копоти из-за постоянного труда.              «Теперь мичманский кубрик», – капитан пососал погасшую трубку, плюнул и продолжил решительно: «За старшего – помощник плотника Ли, потом парусный Дин, марсовые Джастин и Дик Сандз, вестовой мальчик Нэш, помощник Питера Сэмми».       «Не просто мальчик, мой мальчик».       Обычно Джойс не вмешивается в распоряжения по команде. Так что же, теперь Нэш будет спать в штурманской?       «Звучит серьёзно, почти мателотаж».       Джойс весь подобрался: «Булли, это не повод для шуток».       «А я и не шучу, Эдди».       Бездна разверзлась и снова закрылась, и мы продолжили обсуждать назначение старших по команде.              Три шестёрки приносят несчастье: для Лондона 1666 год стал роковым. 2 сентября случился пожар, погубивший большую часть города. Всё началось с пекарни на улочке Паддинг-лейнж. Томас Фарринер и его пекарня в течение пяти лет был поставщиком Его Величества и успешно торговал хлебом в Сити. В воскресенье, закончив смену и отпустив подмастерьев, хозяин затушил печь и отправился спать, но недосмотрел – искра попала на пол, а лето было сухим, и доски тут же вспыхнули. Семья хозяина пекарни спаслась, перебравшись через крышу в соседний дом.       Дома в Сити в те годы лепились друг к другу, образуя лабиринт. Лондон до этого горел не раз, и городские власти запретили строить деревянные дома, но указы мало кто соблюдал: камень и черепица были дороги, вот и возводили здания из дерева и крыли крыши соломой.              Прошла неделя, прежде чем дон Хаиме встретился мне на верхней палубе, когда я свободен от вахты – впрочем, в тесноте корабля мы встречались практически ежедневно. Построения новая служба не предполагала, мне нравилось, что каждый занят своим делом, и никто не подгоняет и не грозит наказаниями и карцером.       Казначей позвал меня вниз, в свою комнату. «Ты не занят сейчас, Шеппард?» – «Нет, сэр».       «Садись». Я сел на сундук. Ноги не казённые.       «Как твои дела, йомен Шеппард?»       Неплохо шли, пока ты меня не позвал, мистер. Я ожидаю, сейчас мне скажут, что я не подхожу, и высадят в ближайшем порту. Как быстро меня найдут – вопрос только усердия стражи.       «Тебя всё устраивает?»       Ну, да. Молчать невежливо. «Да, сэр».       «Меня огорчает, что я не оставил тебе выбора. Твой контракт оказался слишком… внезапным. Мы скоро отправимся через океан, семью долго не увидишь».       Всегда хотел посмотреть Новую Англию. «Семьи у меня нет, ни жены, ни детей».       К Рождеству послал родителям письмо и деньги, до Пасхи они не спохватятся. К Пасхе должны же мы вернуться? Тогда и спишусь на берег, и поселюсь в другом городе, подальше от Портленда, если морская служба не зайдёт.       Стража недолго будет искать йомена Шеппарда. Решат, что я дезертир, или что меня убил подконвойный и тело бросили в воду. Концы в воду. Не очень хорошо, такая посмертная слава. Напишут ли родителям в Бат? Вряд ли, это соседнее графство. Всё уже случилось, не о чем жалеть.       Дон Хаиме стоит, прислонившись к высокому столику – такие делают для письма, а не для того, чтобы за ними обедать. Вроде бы сегодня обычный день, а он одет будто собрался на приём, самое малое, к шерифу. Длинные рыжие волосы убраны под повязку, кружевные манжеты аккуратно выправлены из рукавов камзола, перевязь украшена вышивкой. Кладовка, где он живёт, или камералка – большое помещение под палубой, заставленное множеством сундуков, коробов, шкафчиков, ящиков, обёрнутых холстом или обитых железом.       «Хочу лично подарить тебе деньги, своим решением ты спас мою свободу, может быть, и жизнь».       Я отказался.       «Тогда рубаху и штаны, я вижу, что мы одного роста».       Тут, пожалуй, лучше согласиться – невозможно обойтись тем, что на мне надето, и когда там будет порт, где можно купить всё необходимое? Лучше бы сеньор Толедано выбрал одежду попроще – в такой рубахе меня на баке засмеют. Дон Хаиме богат – простым людям не пристало носить кружева и полосатые штаны.       «Боцман нашёл тебе работу? Гамак? Удобно ли тебе спать?»       Нет, неудобно, качающаяся постель – та фигня, от которой я бы с удовольствием отказался.       «Ложись здесь, заодно будешь охранять сундуки. Одной заботой меньше, и за охрану я доплачу».       «Плевал я на сундуки».       «Вот именно поэтому, мне нужен тот, кому они безразличны».              В Сити находился деловой центр города. Все сделки и торги проходили именно здесь, и потому, помимо торговцев, тут обитали и банкиры: где торговля, там и деньги. В общем, жизнь кипела, и людей было немало. Огонь распространялся с такой скоростью, что жильцы едва успевали выскакивать из окон. Подоспевшие констебли предложили разрушить стоящие рядом дома, чтобы огонь не успел перекинуться, но без согласия жителей или приказа начальства это невозможно сделать.       Утром в понедельник, пока лорд-мэр Лондона Томас Бладворт спал, в Сити начался настоящий хаос. И без того узкие улочки были забиты повозками и телегами, из-за чего пожарным просто было не подобраться к пламени. Пожар вышел за пределы Сити, в понедельник перекинулся на север и запад, подбираясь к домам у Лондонского моста и к собору Святого Павла. Банкиры с Ломбард-стрит выкидывали из окон золотые монеты, прежде чем те начинали плавиться.              Хотя в этом стыдно признаваться, я позорно боюсь темноты и одиночества. Поэтому в камералке всегда горит «неугасимый светоч» – корабельный фонарь, в котором зыбкий огонёк свечи окружён железным колпаком и усилен зеркальным стеклом – флинт-глясс. Фонарь висит на крюке, вбитом в переборку, и над ним железный лист, потому что ещё больше, чем темноты, я боюсь пожара. Но в этом можно признаться, потому что открытый огонь на судне враг, в океане от него некуда спастись. Курить только около бочки на баке, печь в камбузе разжигать в хорошую погоду, своего огня не разводить, за нарушение штраф – полгинеи.       Это случилось не в первый год моего цыганского путешествия. Ожоги уже заросли, волосы не торчали неровной щёткой (Хоаким обрил меня несколько раз, и травяные настои бабушки Элвайры помогли). Городок назывался Сан-Бартоломе, и это было время после Рождества и Праздника трёх королей. Мы остановились на окраине, распрягли лошадей и пошли в город, где, как обещал Михо, затевалось что-то интересное. Днём это была ярмарка (одна из многих, мне тогда казалось, что всё моё путешествие – сплошной праздник, от одной ферии до другой), к вечеру зажгли высокие костры. Мать и старшие сёстры остались «дома», бабушка и младшие пришли к нам. Стемнело. Пламя поднималось к синему небу выше человеческого роста, но не могло ничего поджечь – ведь и мостовая, и стены домов, и массивный собор были каменными. Потом загремели барабаны, засвистели дудки, затрещали трещотки. На площадь выступили знаменосцы, державшие в руках вымпелы и хоругви. Наконец, показались всадники – хвосты и гривы коней заплетены тугими косами, сеньоры в чёрных куртках, в шляпах и высоких сапогах. Отец и Драган присоединились к процессии.       «Сейчас святой Антоний будет освящать лошадей», – просветил меня Михо. Кабальеро встали очередь и начали прыгать через костёр друг за другом – лошади взлетали над языками пламени и с дробным топотом проносились мимо нас, скрываясь в тёмных переулках. Если лошадь упрямилась, то раздавался смех и обидные слова, если всё проходило благополучно – одобрительный свист. И барабан не замолкал ни на миг. Я потерял счёт происходящему. В какой-то момент Панчо и Зеппо оказались рядом с нами, а отец пролетел мимо на чужой лошади – может, и не один раз.       Потом стали прыгать второй круг, отец посадил перед собой младшую, Нунчу, и Зеппо пронёс их через огонь. Я закричал и кинулся бежать, но бабушка заметила это, закутала мне голову шалью и вывела из толпы. К кибитке меня привели без памяти, и ещё несколько дней я болел и бредил огнём и пожаром. Всё в прошлом, но в темноте лошади Святого Антония являются мне – чёрные, страшные, несущиеся через костёр и топчущие меня огромными копытами.              Надо ли говорить, что предприимчивые граждане и здесь успевали получить свою выгоду? Пока обеспеченные лондонцы паковали всё, что нажито непосильным трудом, пронырливые бедняки тут же предлагали свои услуги грузчиков и перевозчиков. Если до начала пожара нанять телегу стоило два шиллинга, то сейчас с трудом можно было найти кого-то за сорок фунтов стерлингов. Тушить пожар уже никто и не пытался.       Город превращался в руины. Пожар надо было остановить, тем более что огонь двигался к Тауэру, с его пороховыми складами. Одна маленькая искра – и город взлетит на воздух. В итоге было принято решение взорвать дома в непосредственной близости от огня, предотвратив тем самым его распространение, и ночью пожар утих. Стихия была побеждена. Сгорело 13 000 зданий, в том числе 89 церквей, включая собор Святого Павла, и многие правительственные здания. Город был разрушен, живые лишились крова над головой. По официальным данным, погибло всего несколько человек, хотя на самом деле счёт шёл на тысячи, ведь многие просто не успели выскочить из дома из-за паники.              Джон меня удивляет. Легко вписался в расписание «Святой Анны». Билли превозносит его до небес, Булли только фыркает – он не верит в то, что кто-то может быть «рождён для морской службы». Но что можно сказать о нём? Не душегуб, как кок Питер Пэн. Явно есть боевой опыт – он и без своего допотопного ружья производит впечатление на противника. Мой ровесник. «Я родился в год Большого Лондонского пожара». И доволен, как будто он сам его и устроил.       И, правда, чем Джон меня привлёк? Мне хочется не только обеспечить его будущее (надо быть благодарным тому, кто пожертвовал своей спокойной жизнью для спасения моей, так?). Рука так и тянется «откупиться», подарить какие-нибудь безделушки, да и то, что необходимо – одеяло, брюки, куртку, шейный платок для воскресенья, всё, что обычно лежит в матросском сундучке – я ведь не дал Шеппарду времени собраться.       Я не мальчик, я понимаю, что страсть пройдёт. Подождать, и пройдёт. Это уже было, да, Хаиме? Филиппе погиб, я позволил себе единственную слабость – держать его на руках в последние минуты. Рико списался с корабля, бросив мне на прощание: «Мало ли с кем я целовался, Рыжий». Уязвил.       Да, тогда я сглупил. Впрочем, для экипажа это осталось анекдотом – тут многие так живут, кто ищет себе компанию на раз, кто, как Джойс, спит с мальчиками почти в открытую. У Байó жена в каждом порту, поэтому он всегда без денег. Капитан хранит целибат и рассказывает всем о миссис Хадсон, по его рассказам та ещё ведьма.       Уязвимость. Я не хочу подставляться и поэтому стараюсь замаскировать свои чувства заботой о необходимом и понятном.       Проходит несколько дней, и я понимаю, что меня дико раздражает ежедневное: «Да, сэр, нет, сэр, доброй ночи, сэр». Ото всех я это терплю, кроме Джона Шеппарда.       «Почему ты так ко мне обращаешься?»       «Все так обращаются, сэр».       «Ты не все. Зови меня по имени».       Мне кажется, он думает, что у меня дурной характер и я ору по поводу и без повода. Но Джон произносит медленно, врастяжку: «Тогда и ты зови меня по имени, Хаиме. Если дон Толедано – просто выходец из Толедо, то Томас Шеппард пасёт где-то на холмах овец». Почему-то он находит эту фразу смешной и начинает смеяться – и я вместе с ним.              Грядущее освобождение, связанное с приходом Машиаха, геула, занимает центральное место в вере нашего народа. Наши пророки так характеризуют эту эпоху: «И в то время не будет ни войн, ни зависти, ни соперничества, и всё будет в великом изобилии. И весь мир не будет заниматься ничем, кроме познания Творца». Многие думают, что Машиах – герой из легенды, который избавит нас от всех бед и приведёт в сказочный рай. Наши мудрецы учат, что Машиах будет евреем, потомком царя Давида, главой того поколения, которое удостоится Освобождения. Он убедит еврейский народ жить согласно Торе, будет вести борьбу за утверждение духовных ценностей нашего народа и победит. Согласно традиции, имя Машиаха будет Хаим.              Человек ко всему привыкает. Качка на палубе становится незаметной. Я landman, то есть палубный матрос – немного больше, чем просто парень с берега, но пока не дорос до able-seaman, парусного матроса. Что я узнал? Как называется корабль. Что это не только галеон, но ещё и капер – судно, имеющее лицензию на ведение боевых действий с вероятным противником. С кем? С испанцами, конечно, но опасаться надо и тех, кто плавает с нами под одним флагом. Боже, храни короля, кто там на троне – Яков или Карл?       Кормят лучше, чем в крепости. Все разделены по вахтам. В гамаках спят по двое, но мне выделено отдельное «посадочное место» – никто не хочет тесниться. Капитана называют «сэр», остальных по прозвищу, крестильным именем никто не заморачивается.       «Как тебя звали на берегу, Джонни?» – «Томас Шеппард». – «У тебя одно имя или два?» – «Одно». – «А ты случайно не родня…» – «Нет, мы из простых Шеппардов. Отец был плотником в Бате».       Десять лет назад делать там было нечего, я подростком устроился в городскую стражу, потом нас перевели в Дорсет, и, наконец, я осел в Портленде. Удачно.       Так я и остался Джонни.       На Пасху кок расстарался, испёк крестовые булочки. В воскресенье выдали два глотка – двойную порцию рома. Тем, кто не пьёт, вписали в пропись три лишних пенса. Вообще, кроме качки и безбрежной глади волн, крепкая выпивка оказалась тем, к чему сложнее всего привыкнуть.       Боцман мне благоволит – мои руки кстати, когда надо удержать румпель или что-то перетащить на палубе. В верхнюю команду, конечно, я не попаду никогда – слишком тяжёлый и слишком неловкий.       «С пикой и допотопным ружьём такого не пошлёшь на абордаж». – «Он научится, сэр. Может быть, станет канониром, у него верный глаз». – «Ты его клеишь, Весельчак?» – «Иди в задницу, Булли. Ничего, что он мне жизнь спас?» – «Мы бы тебя не бросили, Хаиме». И заспорили по-испански.       Уже в сумерках, когда Джимми Армстронг достаёт скрипку и начинает играть – вначале зажигательно и быстро, потом медленно и печально – я нахожу Хаиме. Он не танцует, и, кажется, царящее вокруг веселье вгоняет его в тоску. Кружевная рубашка уже встретилась с соусом, но он не замечает этого, прислонившись к обшивке на полуюте.       «Если хочешь, я спишусь в ближайшем порту». – «И не вздумай. Что это тебе взбрело?»       Ну, я не стал признаваться, что подслушал их разговор. Сказал что-то про то, что мне не хватает женского общества…       «А это тема, Джонни. Давай в Порт-Ройяле по девчонкам, там классные конфетки-мулатки. Закажем одну на двоих…» Тут я понял, что Весельчак просто пьян, и повёл его в «логово» – казначейскую каюту, где он имеет обыкновение ночевать, если не засиживается за игрой в карты у капитана. Уложил, как маленького, только сказку не рассказал.       Ночью приснилось, что мы с Хаиме стоим в воде. В лагуну склоняются какие-то диковинные листья, пахучие цветы свисают с высоких веток. «Это же пальмы!» – думаю я во сне. Значит, мы всё-таки доплыли в Новую Испанию – туда, где в укромной бухте притаилась пиратская вольница. Мы стоим в воде, голые по пояс, и почему-то целуемся, его усы щекочут мне рот, и это что-то невероятное, а над нами огромная розовая луна.       Проснулся. Фонарь на столе погас, музыка над головой смолкла. Оказывается, я заснул на полу камералки, и изящная рука в кружевной манжете свешивается надо мной, как странное праздничное украшение. Разбогатею, осяду в каком-нибудь порту, найду себе хорошую девушку. Какой из меня капер? Какой канонир? Надо спросить Хаиме, сколько времени уйдёт на то, чтобы накопить на маленький домик и на хозяйство. Пары лет хватит?              Крестовые булочки подают в Англии на завтрак Страстной Пятницы (последней пятницы перед Пасхой). Булочки вкусные, ароматные, потому что в них много пряностей, и очень воздушные. Есть поверье, что, съеденная с кем-то напополам, такая булочка положит начало нерушимой дружбе, а подвешенная в кухне к потолку охраняет дом от злых духов и имеет лечебные свойства.              Нет, Булли, ты не прав. Позови я хоть кого – разве откажутся? За поцелуй, за пару монет. «Кто здесь хозяин, кто платит за масло…» А верность такого мужчины не купишь гребнем или колечком. И даже возможностью вне очереди пользоваться офицерским гальюном. Шучу.       Чем он мне глянулся? Не ангел, но и не демон из преисподней. Без хитростей. Не жадный. Не подлый. Не испанец. Простой, как дубовый табурет, и такой же надёжный.              Длинноствольные орудия небольшого калибра ставили на носу для стрельбы вперёд с бака (погонные) и на корме для стрельбы с квартердека или юта (ретирадные). Погонные и ретирадные орудия, 9-фунтовые или 6-фунтовые, хотя физически и были меньше обычных, имели более длинный ствол и часто отливались из бронзы, которая допускала более тщательную обработку для уменьшения зазора между ядром и стволом, что обеспечивало бóльшую точность. Погонные орудия использовались для стрельбы на большой дистанции по преследуемому неприятелю в надежде повредить мачты или такелаж, чтобы тем самым замедлить или вывести из строя убегающее судно. Ретирадные орудия стреляли по преследующему вражескому судну в надежде нанести ему урон, чтобы прекратить погоню.              Гри Гро поздравил меня с тем, что я нашёл на корабле родственную душу, и с успешным продвижением по службе. Ну, не в таких изысканных выражениях. Я отвёл его на нижнюю палубу и кое-что объяснил. Так, без членовредительства. Гро удивился.       Что же, он думал, мы в страже таких слов не знаем? Или что я ему уступлю? Боцман промолчал. Я ему не стал говорить, Гро тоже. Попадавшие ящики подняли и поставили как было.       Хаиме я тоже ничего не сказал. Он заводится с полщелчка, потом не заткнёшь. На самом деле всё не так. Он как будто одет в невидимую броню. Никого он не подпустит коснуться себя. Просто хлопни по плечу – получишь «руки убрал», а то и похуже. Шпага при нём, он и спит с ней – кладёт рядом, в ножнах, конечно. Плохо спит – кричит, спорит во сне, мечется. Нафиг такая компания в койке.       Ну и как... Разве что-то есть в нём «женское», мягкое, податливое? Хаиме весь жёсткий, собранный, от изысканного пера в парадной шляпе до блестящих накладок на сапогах. Дважды подумаешь, прежде чем его задеть, тем более такими словами. Думаю, Гри Гро это понимает, поэтому начал с меня.              Генуэзское кружево – коклюшечное кружево из Генуи. Это гипюровый стиль кружева. Нитки для кружев могут быть бумажными, льняными, шерстяными, шёлковыми, серебряными, золотыми. В Италии основными центрами кружевоплетения являются Генуя и Милан, хотя Венеция также производит коклюшечное кружево.       Генуэзское кружево обычно имеет геометрический орнамент. Характерной чертой этого вида являются «колоски» – маленькие, плотно сплетённые элементы в форме листиков.       Кружева носят и мужчины, и женщины, украшая им отвороты костюмов и головные уборы. Для военных, правда, белоснежная «пена» составляет определённые неудобства в полевых условиях. Из истории Тридцатилетней войны известны случаи, когда воюющие стороны заключали перемирия, специально для того, чтобы господа офицеры могли выстирать и просушить свои кружева, загрязнившиеся в ходе военных действий.              Постепенно я узнал историю дона Хаиме. Он оказался не испанцем (только малограмотный солдат мог представить себе рыжеволосого испанца), а португальским евреем. Морские приключения были для него и ремеслом, и развлечением, и привычным образом жизни. Хаиме де Толедо богат – половина корабля принадлежит ему, и только треть капитану. Его должность совмещает в себе квартирмейстера и казначея, а каюта заставлена сундуками всех видов и размеров: окованными и расписанными, украшенными резьбой и затянутыми железными полосами – я не раз видел, как, задумавшись на минуту, он вдруг извлекал из недр какого-то хранилища бутылку вина, или украшенную перламутром шкатулку с пистолетами, или жестянку табака, или писчий прибор, или рубашку с кружевными отворотами и дорогими пуговицами. Обычно вход в Святая святых запрещён всем, кроме капитана, штурмана, боцмана и меня – но мне, как и всем, надо стучаться, а если Весельчак засиживается допоздна в кают-компании, отправляться спать в кубрик. Мальчишка-уборщик в его каюту не допускается, вестовой рапортует от двери, а рядовые члены команды – только если требуется что-то тяжёлое передвинуть, по двое. Для самых любопытных сочинена история о змее, прячущейся в этом лабиринте. Правда, в таком кавардаке её легко можно увидеть – или принять за змею полосу света на полу, отражённую от какого-нибудь начищенного сосуда или медного идола.       Кроме ларей и коробов в каюте обнаруживается заваленный стол, бюро, ящики которого заполнены всякой всячиной, а вот кровати нет. На нескольких составленных вместе сундуках с помощью ковров и подушек устроено роскошное ложе, на котором дон Хаиме возлежит и покуривает кальян – курить трубку можно только на баке, но эта восточная штучка вне закона. В домашней жизни Весельчак предпочитает шёлковый халат, распахнутый на груди. «Чего стесняться, Джонни, мы ведь оба парни». Моя робость его развлекает, но он никогда не переходит однажды поставленных границ – из какой-то шутливой церемонности или из нежности ко мне.              Первое упоминание о кастильском мыле, точнее, о его импорте, появилось в портовых книгах Англии, когда его импортировали через Антверпен более ста лет назад. Изначально кастильским называли твёрдое мыло белого цвета, произведённое в Испанской провинции Кастилия. Основой для его производства кроме оливкового масла стало растение солянка, точнее, его зола, которую называли барилла. При смешении оливкового масла и щёлока из этой золы путём вываривания получалось твёрдое белое мыло высокого качества. Названий у него было несколько – Jabon de Castilla, среди эскулапов было распространено название «sapo hispaniensis» или «sapo castilliensis». Со временем название распространилось на всё мыло, изготовленное из чистого оливкового масла. Мыло в его классическом исполнении ничем не пахнет, в него не добавляются эфирные масла и косметические отдушки. Оно подходит людям с чувствительной кожей и даже для купания младенцев.              «На волосы лей. Ты что, простых слов не понимаешь? На голову».       В первые месяцы я думал, что ещё один обет Хаиме – никогда не прикасаться к морской воде. Капитан, полагая наш корабль английской территорией, не только носил английский мундир и завёл английские порядки при стрельбе. Он заставлял всех мыться и стираться раз в неделю – левый и правый борт, по очереди. Без исключения. Но офицеров это, конечно, не касалось.       Потом, когда я оказался вхож в каюту Хаиме, я узнал, почему он моется отдельно, его маленький секрет. И заметил, что за дверью кандейки стоит ведро морской воды – вылить на себя перед сном. Пах Хаиме чем-то неуловимым, что оказалось мылом. Невиданная прежде вещь. «Смотри, вот». В шкатулке были выложены зеленоватые и белые куски. Я решил, что это едят, хотел попробовать, он отобрал и смеялся.       После омовения – угощения. Виноград мне понравился. Гранат нет, ягоды мелкие и кисловатые. Шербет липкий и приторно-сладкий. Сыр... на любителя. Рис пресный, пусть его китайцы едят. Зачем выдумывать что-то, лучше всего жаркое с луком и морковью?       Так вот, Хаиме мог бы себе позволить и стираться пресной водой, вместо этого он складывал ношеные рубашки отдельно и сдавал в порту прачке. «Кружево не терпит морской соли». Если какая-то рубаха терялась, он многословно жаловался на это.       Из ящика странной формы Хаиме достаёт свёрток голубой ткани, разматывает несколько витков – на свет является музыкальный инструмент. Большой, полукруглый, с длинным загнутым назад грифом и струнами, натянутыми на восемь колков. Передняя панель украшена сквозной резьбой. Сейчас будет менестрельник? Но казначей только берёт пару аккордов и откладывает мандолину: «Голос моей родины, Джонни». Печальный голос.       «Джейми Дин спит и видит оказаться у тебя в подручных». – «Дурачок не знает, на что напрашивается». Когда мы сошлись покороче, я понял, что он имел в виду. «Пусти слух, что он мне нравится». – «Это как?» – «Ну, расскажи как бы случайно, что слышал это от меня… тебе что, сложно?» Сложно, но я постараюсь. Понимаю, что так будет лучше для всех – и для Джейми тоже.              «Псалтырь Новой Англии» была учебником чтения, впервые опубликованным в конце XVII века. Содержание включало: Псалтырь, некоторые рассказы Ветхого и Нового Завета, правила чтения, уроки правописания, чтения стихов и использования заглавных букв. Законы Англии запрещали печатать Библию за пределами Великобритании, но считалось возможным напечатать псалмы. После того как дети заканчивали уроки «Псалтыри Новой Англии», они приступали к изучению Библии, катехизиса и орфографии.              «Читай!» Джонни молчал, разглядывая птицу, нарисованную над заглавной буквой – или саму эту букву.       «Ну же, Джон, – подтолкнул Хаиме, – одиннадцатый псалом».       И канонир словно очнулся от задумчивости: «На Господа уповаю я: как говорите вы душе моей: лети, как птица, на гору твою?» – «Джон, ты не читаешь!»       Непонятно, что навело Хаиме на эту догадку – ведь по строчкам Джон водил правильно.       «Достаточно. Ну...» – «Что ну, Хаиме?»       Рыжего легко раздразнить. В этот момент Джон обычно молчал (нет смысла спорить с человеком во гневе) и развлекал себя тем, что сравнивал приятеля с разозлённым котом. Похож, ноздри раздуваются, зубы скалятся, усы топорщатся... не хватает, чтобы хлестал хвостом с чёрной кисточкой по бокам – налево, направо...       Идея научить Шеппарда читать принадлежала, конечно, казначею. Сам Джонни такими глупостями не страдал. В экипаже грамотны были – капитан, первый помощник, Хаиме, и, может быть, маленький ученик парусного мастера (но это не точно). Джон уступил – но не был готов из-за этого терпеть скандал. Тем более занятия откладывались раз за разом – то погода неподходящая, то времени не хватает, то некстати вино попалось хорошего урожая.       «Довольно!» Хаиме захлопнул злополучную книгу, словно она была во всём виновата.       «Напиши своё имя. Сумеешь?» – «Пять букв, TOMAS». – «Шесть». – «Откуда ты взял шестую?»       Хаиме показал – откуда, Джон только пожал плечами. Поправил. Затёр другим концом палочки воск на доске, снова написал.       «Королевское имя». – «У нас сменился король?» – «Нет, но ты потратил полдоски. Как раз королю впору так подписываться».       Джон только хмыкнул.       «А прозвание?» – «В нём слишком много букв».       Ну да, целых восемь.       «Хорошо, давай я научу тебя писать: Джон. И Хаиме». Четыре и четыре, это удалось, хотя сразу написать с образца – нет. Определённо, некоторые буквы Джонни знал. Некоторые. Как же ему удавалось обманывать учителей прежде – ведь, судя по всему, его и в крепости пытались научить грамоте? Потому что десятник должен хотя бы имя своё уметь написать.       «Ты знаешь Псалтырь наизусть?»       В монастырь не возьмут, но да. «Многое знаю». – «Скажи мне». – «Тебе придётся иногда подсказывать мне первые строки».       «Почему я не могу так же?» – терзался Хаиме, следя за своим учеником по Книге. Хотя текст наверняка был кошерный, если без христианских картинок. Он знает не только Псалтырь. Десятка два гимнов и молитв, и, если случается зайти во время службы в церковь, подпевает хору.       А я нет. Почему нет? Некому ответить на мои слова. Но это не значит, что я могу забыть... Если забуду тебя, Иерусалим – забудь меня, десница моя... «Шма, Исраэль, адоной элохейну – адоной эхад».       А дальше, что дальше? Отец говорил – достаточно повторять эту строку, на рассвете или когда видишь солнце в первый раз за день. А если некому ответить – Господь пошлёт Ангела, чтобы он повторил за тобой «амен».       Отец говорил, что проще сразу научить, чем переучивать. Ведь Джонни неглуп, а вот не даётся ему грамота. Но он не ребёнок, чтобы сначала учить буквы и читать короткие фразы: «Джон послушный мальчик», «Карл великий правитель», «овцы едят траву».       Отец был хахам. То есть учитель и судья. Он говорил – учить Тору лучше в паре. Это называлось дома… Это называлось «хеврута». Один ошибся – другой поправит. Мы с братом Ароном немало дней провели, разбирая вместе сложные места в «Нусах». В основном, конечно, Рон подсказывал мне, он был старше.       Кого можно было бы посадить в пару к Джонни? Джейми Дина? Он умеет читать и только прикидывается несведущим, чтобы меньше вопросов было. А то будет белой вороной – нормальный парень, а грамотный.       Питеру или боцману Уильяму зачем такая наука? Мимо котла кок и так не промахивается, а рецепты ловит из воздуха. Джимми Армстронг? Надо попробовать его подкупить. «Ибо, вот, нечестивые натягивают свой лук, они накладывают стрелу на тетиву, чтобы тайно стрелять в праведных сердцем. Если основы будут разрушены, что смогут сделать праведники?» Кто умеет читать и писать – на корабле будет боцманом, а потом сможет устроиться на берегу, да и накопленным добром лучше распорядится.              В Турции и на Востоке есть особые сласти, которые называют серветами. Они похожи на варенье и сделаны из сахара, лимонов или других плодов, либо сахара и фиалковых или других цветочных лепестков. Смесь эту растворяют в воде и пьют, поскольку вино запрещено религией мавров. Импортируются серветы в Англию для изготовления шербета – прохладительного сладкого напитка, имеющего лечебные свойства.       Шербетные заготовки в виде сиропов, паст или брусков турецкие домохозяйки и кондитеры готовят в сезон урожая соответствующих фруктов. Помимо разбавления водой, такую пасту употребляют в пищу в качестве сласти, которую берут ложкой.              Почему тебе кажется, Булли, что мне нравится поджаривать себя на солнце? Я не люблю жару, но умею так одеться, чтобы это была «погода», а не «проблема». И шканечный тент – не столько роскошь, сколько безопасность. Хватит рулевого удар – заменим. А если – Джойса?       Со стороны камбуза доносится барабанный бой и крики – кок рвёт желающим зубы. Не даром, за полгинеи и с музыкой. Барабанная дробь, по уверениям Пита, помогает от зубной боли, а от того, чтобы больной не отбивался, если, не дай Бог, передумает лечиться, помогает боцман Джо. Но вот болящие кончились, наступает драгоценная тишина.       Сижу в тени, пью чай с шербетом и сладким печеньем, развлекаюсь, представляя, кем бы мог стать каждый на гражданской службе.       Рядом сидит Джейми, как всегда, занят делом. Ткань расстелена на палубе, а паруса – дело долгое. Пока он кроит, сосредоточенно молчит, потом напевает вполголоса. Что это за новая песенка, приятель?       Склад испанский, слова английские, откуда её взял? Сам придумал?       «Ах, как долго, долго едем, как трудна в горах дорога...»       Поёт Джейми хорошо, а вот бойко говорить не выучился. То, что мне нравятся романсеро, он узнать не мог – я никому не рассказывал про цыган. Догадался? Кем бы он мог быть, кроме постылой должности секретаря суда? Ходил бы с лютней от деревни к деревне, пел бы и жил своей музыкой – в Испании это вполне возможно, в холодной Англии – не знаю. Пел бы про короля Ричарда, про Робина Гуда, про фей и девушек в цвету. Мне кажется, ему бы подошло.       «Лишь порою мул встряхнётся, и колокольчики на нём забьются звонко...»       Кок Питер мог бы открыть таверну. Назвать «Чёрный Пит». Или «Чёрный кот». Готовит неплохо, не только морское рагу, если есть продукты и время – не грех съесть и ремесленнику из гильдии, и купеческому сыну. Поил бы своих гостей крепким элем, сам бы его и гнал, а если бы кто учинял, напившись, драку, выкидывал бы хулигана за порог. Тут и боцмана можно было приставить к месту. Байо мог бы стать цирюльником... Мне кажется, он им и был раньше. Рочестер вернулся бы к кузнечному молоту, Айртон к гончарной яме. А вот Хадсона я не могу себе представить не у дел, разве что сменить пиратский промысел на мундир достойного капитана Ост-Индской компании.       «Ах, как тихо, тихо в мире, лишь порой из-под копыт сорвётся камень серый...»       Джойса я с удовольствием поместил бы в навигационную школу преподавателем математики. Он способен к разным сложным расчётам. Ну и мальчики... Они бы его окружали, восхищались, кто знает – может быть, и начальство смотрело бы сквозь пальцы на его фокусы. Конечно, так и было бы – ведь я всё выдумал.       Давай пересядем, Джейми. Солнце передвинулось, тень от тента ушла на корму.       Чашечку чая? Давай свою кружку. Нет, фруктовый сахар не надо бросать в чай, но можно вприкуску. Сладкий? Горячий? Так и задумано, хорошо помогает от жары, попробуй.              Мавры выткали первые испанские ковры. Ковёр считался атрибутом роскоши. Центрами ковроткачества стали Куэнка и Алькарас. Ковры также производили в Альмерии. Для этих ковров характерны мусульманские мотивы «дерева» и «звезды». Бордюр украшался куфской вязью. Для более поздних ковров характерны готические мотивы, особенно эмблемы и гербы, которые сочетаются с исламскими элементами. Гранада стала столицей мусульманской Испании после Кордовы. Её гербом был гранат, поэтому испанские ковры часто украшались узором из гранатов. Также использовался итальянский «лиственный» и «цветочный» орнамент.       Когда закончилась эпоха мусульманского владычества и мастера стали покидать Испанию, стало ухудшаться и качество ковров.              Ковёр двусторонний, но наружная сторона скатки, видимо, была изнанкой – какие-то неяркие узоры на синем и сером фоне. Поэтому он стоял в углу незамеченным, и, может, и дальше простоял бы, но кому-то пришло в голову его развернуть. Синие, красные, лазурные, нежно-зелёные, ярко-жёлтые линии сплетались в цветочном и геометрическом орнаменте, для описания которого в моей голове слов не хватало. Хотелось посмотреть ещё раз, а когда смотришь – отвести глаза от такого буйства красок. Хаиме! Это был ковёр, достойный его взглядов и его жилища.       Джон спустился в каюту казначея с ковром на плече, и внизу оказалось неожиданно тесно – несколько человек пришли определить свою долю, Джейми зашёл «только посмотреть на красивые штучки», первый помощник Джойс явился с каким-то вопросом, который надо было утрясти, чтобы доложить капитану… Когда развернул ковёр поверх сундуков, повисла восхищённая пауза. Оглядел потрясённые рожи пиратов, Джейми, застывшего в экстазе, дошёл до Хаиме… что-то было очень не так. Лицо дона Хаиме отражало приближающуюся катастрофу. «Все вон!» – рявкнул Джонни во всю мощь пушкарского голоса. Хорошо, что никто не стал спорить. Последним выскочил маленький ученик парусника. Запер дверь. Обернулся к «милорду казнокраду», как мы его называли между собой.       «Что, Хаиме?» Только не надо смотреть так, как будто ты увидел чёрта. Это всего лишь я. И всего лишь красивый ковёр. Откуда он, кстати? Я думал, ты сразу скажешь цену…       «Джонни… замолчи. Этот ковёр… такие ковры ткали у нас дома. Нет, это не вещь моей семьи – но она сделана руками женщин из моего рода». Никого не осталось, родители сами убили детей, чтобы они избежали участи быть убитыми варварами. Хаиме уцелел потому, что был уже достаточно взрослым, чтобы решать самому, и потому, что дрогнул в последний момент. Нападавшие собрали всё, что могли унести – рукописи, написанные на телячьем пергаменте лазурными и золотыми буквами, чеканную медную посуду, шкатулки с украшениями, инкрустированные перламутром и серебром, полупрозрачные покрывала и тканые подушки, всё, что можно было увезти и продать, и предали наш дом огню…       Встряхнул Рыжего за плечи, прижал, не давая драться – в такой момент он опаснее для себя, чем для других. Хаиме выдирался, пытался зацепить меня побольнее – рукой, ногтями, вслепую, потом успокоился, только дышал тяжело, как будто мы гонялись друг за другом на жаре, хотя оба стояли на месте. Потом сел, я потянулся скатать злополучный ковёр.       «Оставь, Джон. Это дорогая вещь, ей нужно найти подходящее место». Помолчал и сказал: «Открой, пусть придут. Надо закончить начатое».       Парни вошли бочком, видимо, они решили, что у казначея случился припадок, но Рыжий вполне держал себя в руках – азартно спорил, считал, показывал на пальцах, и все в конце концов соглашались – никто не сомневался в честности Хаиме, когда речь шла о выплате доли.       Ночью лежал на своём ковре, плакал, задыхался, не мог успокоиться. Я сидел рядом, гладил его по спине, по плечам. Я не плакал, но сердце моё болело. Потом он уснул, уткнувшись мне в плечо. Это единственное, что мы позволяем на глазах у других.              Болотная лихорадка появляется по преимуществу в местах болотистых, везде, где зелено, сыро и тепло. Осушение болот часто ведёт к уничтожению лихорадки, как это можно видеть, например, в Лондоне, где в настоящее время её не существует. Болотная лихорадка появляется также на запущенных пространствах, на кораблях, в тюрьмах и т.д. В одной и той же местности зимой лихорадка развивается менее, летом более. Кроме того, чтобы оставаться здоровым, необходимо избегать ночных работ, сырости и переутомления.       Раз перенёсший эту болезнь становится предрасположенным к ней; на почве истощения, бедности и страданий болотная лихорадка, как и всякая другая болезнь, развивается значительно чаще. Чистая форма лихорадки поражает больного обыкновенно без всяких предвестников: внезапно появляется приступ озноба, продолжающегося от ¼ до 6 часов. Озноб чрезвычайно силён, ему сопутствует сильная боль в голове, во всех членах, зевота, гусиная кожа. Пульс при этом значительно учащён, температура тела резко повышается. Период жара держится более или менее продолжительное время, затем наступает резкое падение температуры тела и у больного выступает обильный пот.       После болотной лихорадки у больных развивается так называемое болотное худосочие: кожа лица становится бледной, мышцы дряблы, отсутствие аппетита, плохое пищеварение, сердце работает вяло, наблюдаются венозные застои, отёки рук, ног, лица и т.д. Больной становится апатичен, неспособен ни к физическому, ни к умственному труду.              «Рассказывают…»       Если день выдался спокойным, в момент боцманской вахты офицеры собираются в капитанской каюте, пьют джин и рассказывают истории. Я здесь потому, что Хаиме хочет, чтобы я послушал. Или потому, что он хочет держать меня при себе. Однажды я догадываюсь, что мой Хаиме терпеть не может первого помощника Джонатана Джойса, который протаскивает с собой вестового Луку Нэша. Капитан смотрит на это сквозь пальцы. По крайней мере, в его каюте Джойс ведёт себя прилично, а если он забывается, Капитан Флинт напоминает из своего угла: «Штурман, держи свои лапы при себе».       «Заткнись, глупая птица!»       Если накрыть клетку платком, попугай замолкает, но сейчас, когда можно послушать интересное, даже он перестаёт вставлять ехидные словечки. Никак не могу понять, как в этой сине-жёлтой бестии помещается живая человеческая душа.       Рассказывает сегодня Джойс, кстати, говорит он про птиц. «Буревестник встречается только над океаном. Он не может жить на земле, так как его короткие лапы и тяжёлое тело не позволяют ходить по суше. Огромные крылья, сверху пятнистые, снизу белоснежные, раскрываются на такую же ширину, как руки крупного мужчины».       При этом все почему-то посмотрели на меня. Я-то при чём?       «Когда наступает буря, другие птицы направляются к берегу, в то время как буревестник привык летать над морем в любую погоду и остаётся в воздухе. Благодаря строению крыльев он способен на протяжении нескольких дней без перерывов парить над водой, при этом он лавирует на порывах ветра. Питается рыбой. Если его удаётся поймать, храбро защищается и дерётся крепким клювом».       «Лучше бы ты не пытался их ловить, Эдди, дурацкое это дело», – отмечает капитан Хадсон. «А ты, дон Хаиме, чем нас удивишь?»       Казначей рассказывает о путешествии через пустыню, верблюдах, камелопардах, о том, как поёт по ночам песок, когда барханы переходят с места на место, и о «Глазе Сахары» – огромной воронке в песках Мавритании, на дне которой, по местным легендам, находится вход в преисподнюю. Если надо нагнать страха, чтобы не спать всю вахту, то это удачный выбор.       Роже Байо поведал нам о реке, текущей в водах океана, «шириной в пятьдесят морских миль, вода в ней всегда тёплая и ярко синего цвета, возле банок Ньюфаундленда». Река то возникает на поверхности, то исчезает, поэтому корабли в Новый Свет идут с разной скоростью – иногда течение им помогает, иногда препятствует.       Хаиме делает незаметно под столом знак, отвращающий зло, но эта история хотя бы понятна – ведь вода может спускаться с гор и поднимается снова в горы. «Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».       Потом все начинают упрашивать капитана рассказать что-то интересное. Сегодня это история Святого Патрика, покровителя ирландцев. «Силой, данной ему Богом, Святой Патрик приказал всем змеям Ирландии собраться на горе, а затем, взмахнув посохом, сбросил их в море. Не явился по зову святого лишь самый старый и самый хитрый змей. Тогда Патрик обманом заставил змея забраться в ящик и выбросил его в солёные прибрежные воды. Но змей не утонул, а перебрался через пролив Святого Георга и теперь наводит ужас у берегов Англии».       «Поделом чайникам», – заключает Байо, который, хоть и плавает на английском корабле, англичан недолюбливает.       «Поделом дуракам!» – дурашливо кричит Капитан Флинт, после чего заключает: «Собачья вахта! Свистать всех наверх!»       Заткнись, глупая птица, незачем так орать и пороть ерунду. Нет, всё-таки попугай мелет что придётся – «собачья вахта» днём, а время уже за полночь, пора спать всем, кроме Джойса и его команды. Мы выходим из дверей каюты один за другим. Джойс и капитан Хадсон собираются по звёздам проверить курс, мы с Хаиме знакомым путём спускаемся к себе.              Колдершток – специальное приспособление, упрощающее поворот руля на корабле, представляет собой рычаг, расположенный вертикально, и соединённый с концом румпеля. Длинный его конец держит в руках рулевой, короткая часть крепится к румпелю. Наклон колдерштока приводит к повороту руля. Колдершток избавляет от неудобства обратного управления, если нужно повернуть налево – рулевой перекладывал колдершток налево. Также он избавляет от необходимости иметь длинный румпель, занимающий место на палубе.              «Ураган на девять по левому борту!» – донёсся голос с марса. Цветастая тирада боцмана была остановлена коротким приказом капитана – «без лишних слов», что подчёркивало серьёзность момента. Запела дудка.       Джон с остальными пушкарями рванул на гондек – закрывать порты и крепить брюками пушки. Ещё раз проверить картечные вязки и укладку ядер вокруг мачты, чтобы при качке не сдвинулись.       «Шеппард, наверх!». За короткое время небо над «Святой Анной» разительно изменилось, расчертилось серыми и белыми полосами, ветер посвежел. Белые крылья сложились, остались только штормовые паруса «земляного цвета», и на них торопливо брали первые рифы. Хаиме уже стоял на палубе (сердце не могло привыкнуть к тому, что Рыжий добровольно рискует, беря на себя управление верхней командой). Крутящийся вихрь был виден невооружённым глазом. Буря приближалась, корабль был готов встретить её. Вестовой подал капитану плащ, Толстый Пит залил камбуз и сныкался в подсобку, Джойс скрылся в каюте со своими игрушками. Команды бросать якоря не давали, глубины тут запредельные.       «Лишние – в трюм! Не толпиться, пойдёте на корм кракену, сукины дети!» – надрывался боцман. Шум ветра заглушал его слова. Джон отметил стоявших под мачтами с топорами в руках ребят из палубной команды – на всякий случай. Без паники. Немногочисленный, но крепко сколоченный экипаж готов бороться за свои жизни. Капитан попытается провести судно на «чистую сторону» шторма – противосолонь от хода его передней кромки. Для этого важно, чтобы «Старушка Анна» шла вперёд с достаточной мощностью и в правильном направлении. Для этого нужен я – усилить рулевую команду.       Хаиме стоял, держась за леер (и я тоже держался двумя руками, ветер становился всё свирепее). «Вон там, Джон!» – скорее угадал, чем услышал. Рыжий смотрел на приближавшийся смерч и улыбался. Волосы закручены банданой на затылке, чтобы не лезли в глаза, простая блуза, сапоги – он и наверху работал в сапогах. «Торнадо». Мешанина синего, белого и чёрного над головой, зелёные и белые холмы кругом, огромный качающийся канат от моря до неба. Крутится, да. Красиво.       «Куртка, Рыжий!» Он непонимающе посмотрел мне в лицо, пытаясь прочесть по губам. «Куртка! Возьми свою или надевай мою». Я начал выбираться из рукавов, Хаиме фыркнул, но голоса спорить не было – буря ревела у нас над головой. Я закутал его плечи, и мы продолжили стоять и смотреть.              Остров Тортуга расположен у северного побережья Гаити. Остров гористый и скалистый; скал особенно много в северной части острова. В начале XVII века население проживало на южном побережье острова, где был порт для захода судов. Северный берег описан как недоступный с суши и с моря.       Населённый пункт разделён на четыре части; первая из них называлась «Низменность». В этом регионе находился порт острова, и поэтому он считался самым важным. Город назывался Кайонна, и в нём жили самые богатые плантаторы острова. Второй регион назывался «Средняя плантация»; там фермеры занимались выращиванием табака. Третья часть называлась «Ла Ринго» (круг) и располагалась в западной части острова. Четвёртый регион назывался «Ла Монтань» (гора); именно там на острове были разбиты первые культивируемые плантации.              Джонни, он же помощник канонира Томас Шеппард, поднялся, оправил штаны и пояс и стал натягивать сапоги. Девушка – назовём её для краткости Дженни или Нелли – ловко засунула монеты в потайное место и тоже стала оправлять платье. «Красавчик, а у тебя есть кто-то… на берегу?» – «Нет». – «Может, я могла бы тебе помочь? Тут не так легко найти правильную девушку». Она сделала ударение на последних словах.       Ну, да. Я уже расстался с наивной мечтой заработать за пару месяцев на домик, жениться и осесть где-нибудь в колониях. «Хорошо, милочка, если я подумаю об этом – обязательно вспомню о тебе».       Джонни вышел на крыльцо «весёлого дома». День близился к вечеру – шумному, крикливому, наполненному запахами рынка, моря и сладких фруктов, небезопасному для тех, кто ходит с оружием или без по узким улицам Порт-о-Пренса. Весельчак ждал его, любезничая с девушками и щёлкая орешки. Девушки смеялись, он тоже. Почему у Хаиме всё всегда не всерьёз, а мне постоянно надо кого-то спасать? Увидев, что товарищ уже готов, Рыжий бросил на мостовую горсть шелухи, оправил перевязь и кружевные манжеты. «Пойдём, Джонни, Булли не скажет нам спасибо, если мы опоздаем к шести склянкам». И он быстро двинулся вперёд, нимало не заботясь, следует ли Джонни за ним. И правда, надо поторапливаться. Когда свернули за угол, Хаиме дёрнул канонира за рукав: «Ну, рассказывай. Она совсем простушка? Как тебе?» – «Хочешь, подарю?!» Рыжий рассмеялся, блеснул зубами. «Я беспокоился, вдруг она тебе слишком понравится. Таким нельзя доверять». Да понял я, Хаиме, о чём ты беспокоился. Я не западаю на каждую юбку. Домик с немецкими окнами по фасаду, обязательно с красной геранью в ящике и полосатыми занавесками мне нравится намного больше. Зелёные ставни, крыльцо в три ступеньки, добротная дверь с медной ручкой, веночек из остролиста над входом. Но, видимо, не в этой жизни.              Вплоть до 1665 года Тортуга служила негласной пиратской столицей. Только с приходом губернатора Бертрана д’Ожерона остров вернулся под фактическую юрисдикцию Франции. Но через десять лет д’Ожерон вынужден был отбыть в метрополию. Обстоятельства его возвращения были печальны. В 1674 году специальная комиссия, назначенная для ревизии финансового состояния Французской Вест-Индской компании (от имени которой д’Ожерон управлял Тортугой), выявила дефицит в три миллиона ливров, причём наиболее пострадавшим из инвесторов оказался король. В результате в декабре 1674 года Вест-Индская компания была ликвидирована, а все колонии за океаном были объявлены королевской собственностью. Д'Ожерон к этим махинациям отношения не имел, после его смерти не оказалось никакого имущества либо денежных средств, которые следовало бы передать наследникам.       Племянник д'Ожерона, Жак Непвё де Пуансэ, оставшийся на Тортуге за губернатора, продолжил политику поощрения флибустьеров, в том числе и английских – с Ямайки, губернатор которой жаловался, что его лейтенант Генри Морган отправляет корсаров за каперскими грамотами на Тортугу, за что получает от них некоторую долю добычи.              Я иначе представлял себе поездку к дяде. Беспокоился. Он не любит испанцев, хотя для посторонних выглядит как испанец, не любит и англичан. Я думал, скажу: дядя, вот мой товарищ по экипажу Джон Шеппард. И как-то особенно посмотрю, чтобы дон Оливейра понял, что это не просто так.       Не вышло.       Посланный с любезным письмом капитанский вестовой вернулся, но письмо до Санта-Крус не довёз. «Там на дороге полно вооружённых пистолетами и саблями людей».       Первый помощник Джойс, некстати вмешавшись в наш разговор с капитаном, добавил тоном пророка: «В порту только и говорят о шайке молодых буканьеров, которые грабят испанские фазенды».       «Похоже, у твоего дядюшки неприятности». Булли не верил в то, что дон Оливейра был моим реальным родственником, что не мешало ему пользоваться его дарами и командовать кораблём, купленным на его деньги.       «Найдётся ли кто-то, кто сможет помочь?» Кому? Дону Диего или буканьерам? Наверное, найдётся много желающих помочь англичанам, Булли, да я и сам на их стороне – только вот Оливейра не испанцы. Но кто это знает?       «Много ли бойцов у него в команде?»       Не очень много. Десятка три слуг, и хорошо, если некоторые умеют обращаться с оружием. Большинство молодых мужчин могут хорошо показать себя в ближнем бою, это сильные и ловкие люди… обучены работать топором и лопатой. Ещё есть женщины, несколько служанок с детьми. Не будут же они стрелять в детей и женщин?       Я совсем иначе представлял поездку в поместье дона Оливейра. «Думаю, Булли, мне надо разобраться на месте». С чего мы взяли, что на Санта-Крус обязательно нападут?       «Мы поедем». Джон Шеппард встал рядом со мной, и сразу стало спокойно – есть тот, кто прикроет спину.       «Я дам тебе для связи Луку».       Кажется, капитан тоже думает, что они не будут стрелять в детей. Впрочем, Лука Нэш хороший выбор – сообразителен, осторожен, если придётся просить помощи, придумает, к кому обратиться.       «Корабельная артиллерия поддержит тебя. Буду ждать вестей, но если что – мы вас найдём».       Наняли в гавани парусную лодку, которая высадила нас в маленькой бухте. Отсюда до фазенды мы дойдём засветло быстрым ходом. Однако с утра, когда Лука видел толпу вооружённых людей – что изменилось? Решили идти вдоль ручья, под прикрытием деревьев, останавливаться и прислушиваться. Дошли без приключений, но на последнем отрезке пути меня накрыло – вдруг все наши усилия бессмысленны и Санта-Крус уже взяли и подожгли.       «Приди в себя, Хаиме, если бы что-то горело – мы бы видели дым». А, ну да. Фазенда обнесена высоким забором – я всегда считал, что для защиты от диких животных. Мы немного поспорили, как лучше поступить – идти вместе или послать гонца. И кого послать? Решили идти вместе, открыто. Для буканьеров три случайных путника интереса не представляют, и вряд ли дядя будет стрелять в каждого, кто приблизится к воротам.       Сложенные из крепких стволов стены целы, засовы заперты. Мастифы, охраняющие поместье ночью, спущены с цепи. «Кармен, Север, Бьянко… Тихо, mis hijos. А вот и верный Адам. Déja nos entrar. Впусти нас и проводи к хозяину».       Дон Диего порывисто поднялся мне навстречу. «Хаиме, рад видеть тебя… Вот Хосе Альфонсо, муж моей дорогой Маргарете. Зять, дочка, это Хаиме Толедано».       Молодой сеньор кивнул мне – больше настороженно, чем обрадованно. Дама в шёлковом платье, расшитом цветами и звёздами, без сил опустилась в кресло. Mi prima mayor. Старшая кузина. До этого мы не встречались. Похожа ли она на Ривку или Ракель? В памяти всплыло: крики за воротами, сёстры, вернувшиеся в комнату в лучших нарядах: «Отец, мы готовы». Брат выпустил голубей, но они влетели обратно в пламя, когда подожгли башню…       Я вспомнил о хороших манерах, поцеловал донне Маргарете руку, потом представил дяде Джона и Луку Нэша.       «Рад видеть вас, сеньоры, ситуация критическая».       Семья Франко, забрав детей и прочих домочадцев, перебралась под защиту стен поместья Оливейра. Они вооружили надсмотрщиков и домашних слуг, но в обычной жизни мало кому из них приходилось пускать оружие в дело. Луку заставили дважды повторить рассказ о том, что он видел на большой дороге. В какой-то момент дядя Диего спохватился, подали обед, который мы съели, продолжая спорить о тактике обороны и о том, нужно ли посылать разведчиков.       «Идут, они уже близко!»       Невидимые, мы прошли к воротам – на повороте клубилась пыль, как будто бы приближался конный отряд. Да так и было, мы увидели человек двадцать верхами, которых сопровождали пехотинцы. Противник не терял времени – некоторые пешие несли грубо сколоченные лестницы, которые должны были помочь преодолеть стену.       «Ворота выдержат, и перед ними дополнительная баррикада».       «Какой у нас план?»       «Стреляем, кто не попадает в цель – заряжает и подаёт мушкеты. Твой бой может остаться с мужчинами».       Дядя безошибочно угадал в Луке подчинённого.       И тут заговорил Джон. Это было неожиданно, как если бы вдруг подало голос дерево в середине двора. Обычно Джон молчит, пока дело не дойдёт до чего-то важного.       «Подождите, нельзя же просто так убить их. Надо узнать, что им нужно, чем они недовольны».       Джон подозвал Бенджамина – большой сильный негр подставил спину и помог ему забраться на воротный столб, потом поставил рядом котелок и жаровню.       «Приветствую вас, господа!» Голос у канонира громкий, привычный к шуму на гондеке. Когда он рявкнул сверху, некоторые лошади шарахнулись, пехотинцы кинулись врассыпную. Джонни выдержал паузу и продолжил: «Какое дело привело вас к нам в гости в такой неурочный час?».       Почти стемнело, и в свете уходящего дня я залюбовался Джонни – он стоял спокойно, словно нечего было опасаться, и покуривал свою трубочку-носогрейку. Алый жилет, отросшие за время плаванья волосы перехвачены лентой, золотое кольцо в ухе – знак опытного морехода, светлая рубашка, высокие сапоги – снизу они казались просто огромными. И ростом он повыше большинства присутствующих.       Нападавшие явно не рассчитывали встретить кого-то, кроме «испанцев». Они попятились. Мы стояли, скрытые створками, и дядя жестом показал – пойдём в дом, поднимемся на второй этаж. Оттуда то, что происходит за воротами, видно как на ладони. Каждому стрелку дон Диего назначил цель, при этом безошибочно выбрал главарей – по тому, как они держались впереди, и потому, что ораторствовать поручили парню на лошади поплоше. Тот приблизился к воротам, и, не спешиваясь, и дерзко заговорил – если можно дерзить, смотря снизу вверх: «А ты кто такой, красавчик? Ошибся дверями? Мы видим, что ты англичанин, тебя не тронем».       «Прискорбно видеть, что молодые люди погибнут, даже не начав по-настоящему жить и трудиться во славу Господа», – продолжал Джонни громовым голосом. «Ибо сказано в псалмах: уничижит Господь всех отступающих с правильного пути, яко неправедно помышление их».       «Ты каноник? Кончай читать проповедь!»       За воротами засвистели, заулюлюкали.       Джонни тянет время, но зачем? В темноте будет сложнее попасть и нам, и нападающим. Но то, чего они не смогут добиться точностью удара – возьмут силой.       «Чего вы хотите?»       Пока толпа выкрикивала свои требования, Джонни затянулся трубкой и переложил из руки в руку то, что он до этого взял из котла у своих ног. И тут я разглядел – в руках канонир держал гранату с коротким фитилём, и в котелке, видимо, было ещё несколько таких же сюрпризов.       «Выдать испанцев? Тут нет таких».       Толпа завыла.       «Могу поклясться на Святой Книге, что у меня за спиной нет ни одного испанца».       И, воспользовавшись замешательством в рядах нападающих, он раскурил трубку – я понял его замысел, когда он поджёг фитиль снаряда. Для этого и курит.       «Позвольте сказать понятнее, парни, – продолжал Джон, подкидывая в руке свою опасную игрушку, – эта штучка изрядно проредит ваши ряды. Не все вернутся сегодня в лагерь, с добычей или без неё. Даже если вы меня собьёте – во дворе отряд из двадцати человек. Пороха и пуль достаточно. Какое-то время они смогут продержаться».       За воротами опять поднялись крики, и Джон терпеливо ждал, пока они стихнут.       «Я понимаю так, что вы готовы рискнуть, не умением, там числом. Сейчас отлив, а потом в бухту войдёт корабль с экипажем. Наши друзья отдыхают от трудов морских, им полезно размяться. Корабельные пушки бьют на две мили – этого достаточно, чтобы разнести вашу банду в клочья. Вы видели, что бывает, когда ядро врезается в толпу? Вашим родным будет сложно решить, кому принадлежали разорванные останки. Возможно, они перессорятся – потому что останется не так много того, что можно будет собрать и похоронить».       За воротами заспорили, зашумели.       «Проклятье, их предупредили!»       Судя по крикам, нападающие перешли к поиску виновного – того, кто проболтался или мог проболтаться. Выдвинули несколько имён, и испуганные голоса, перебивая друг друга, начали оправдываться. Ну что ж, тем лучше.       «Я жду, парни, – опять подал голос Джон. – Я-то жду, но фитиль ждать не будет».       Конные рванули с места в галоп, пехота побросала лестницы – а кое-кто, кажется, и самодельные пики. Когда отряд скрылся за поворотом, я сунул пистолет за пояс, а Джон спросил внизу в темноте двора: «Бенджи, ты здесь?» – «Да, хозяин».       «Сними осторожно котелок… чтобы ни одна искра в него не упала, поставь в оружейной. И возвращайся – поможешь мне спуститься».       «Я узнал зачинщиков и буду жаловаться на них губернатору», – дядя не потерял присутствия духа. «Оставим дежурных и перейдём в дом».       «Как тебе удалось удержать гранату от взрыва, у тебя был длинный фитиль?» – Джон развернул ладонь, и я понял, что горел один фитиль, а гранта была с другим, не зажжённым. Обгорелый фитиль всё ещё был у него между пальцами, и на ладони расплывался ожог.       Мы перешли в дом, подкрепились холодной ветчиной и хлебом, и дон Диего настоял, чтобы гости отдыхали, всё равно он сам не заснёт.       Не стали спорить. Легли рядом, не раздеваясь – нам с Джоном было не привыкать к вахтам, только сапоги сняли. «Эх, попадётся мне тот, кто их продал – я ему уши откручу. Сапоги-то не по размеру».       «Как ты додумался припугнуть их кораблём?» – «Я так понял, что Булли собирался вмешаться. Главное то, что среди ублюдков не оказалось ни одного моряка – иначе они бы знали, что пушки их не достанут».       Послать утром Луку, а то и вправду придётся объясняться с капитаном Хадсоном.       Ночью Джон вертится, садится, трёт колени. «Ноги затекли. Этот чёртов столб размером меньше вороньего гнезда, ещё и неровный сверху. На палубе места намного больше».       Я тоже не сплю и слышу, как ходит в библиотеке из угла в угол дон Диего. Как поёт нянька, укачивая кого-то из отпрысков Маргарете и Хосе Франко. Под утро поднимается ветер, и дерево перед воротами начинает жутко скрипеть. Мне не хватает равномерного движения корабля, привычных звуков и качки, которая успокаивает моряка – всё идёт, как задумано. Рука Бога, качающего нашу земную колыбель.              Эпоха флибустьеров клонилась к своему закату, и, с уменьшением числа корсарских судов, затихли гавани Бастера и Кайенны. В результате было принято решение развивать французские владения на севере и западе Эспаньолы – в ущерб старым поселениям на Тортуге. Новый губернатор Тортуги и Берега Сен-Доменг, Жан-Батист дю Касс, писал: «Остров Тортуга совершенно не заслуживает внимания… он не даёт ничего; люди, которые там находятся, остаются там лишь для того, чтобы пребывать в безделье и праздности; я их перевезу, как только они внемлют голосу рассудка, на поселение в Пор-де-Пэ».       Переселение жителей Тортуги было закончено в 1694, и когда-то процветающая база флибустьеров прекратила своё существование. Удар был нанесён и по корсарам Берега Сен-Доменг: Франция объявила любые формы пиратства вне закона – и флибустьеры окончательно покинули негостеприимный остров Эспаньола. Некоторые из них были наняты на королевскую службу, другие ещё пытались, на свой страх и риск, атаковать корабли в Карибском море.              Хаиме встаёт на рассвете, до завтрака успевает обойти поместье. Большинство слуг уже на ногах и приветствуют молодого сеньора. К завтраку приходит счастливый, пальцы в цветных пятнах. Потому что ходит Хаиме рисовать, в сад или на море. Потом какое-то время сидит в библиотеке, читает. В дождливые дни читает с раннего утра. В полдень моется и ложится спать.       Я так не могу. Нападения отморозков случаются не каждый день, поэтому, пока Хаиме спит, я сижу в тени в патио и вырезаю фигурки из местной древесины – есть розовая, есть почти чёрная, пепельно-серая и радужная, с переливами, как раковина изнутри. Есть дерево, которое тонет в воде, и об него можно сломать топор. В общем, интересно получается. По распоряжению хозяина слуги приносят из леса самые необычные стволы и складывают, чтобы просохли, и чтобы я мог посмотреть.       Однажды дон Оливейра предлагает мне днём конную прогулку. С лошадьми я близко общаюсь только здесь, в Санта-Крус – на корабле лошадей нет, а дома, в Англии, страже они и не положены. Хаиме говорит, что я сижу на лошади «по-цыгански», по-простому, но крепко. Сильное животное. У меня не вывернется!       Да и лошади тут не такие, как в Старой Англии. Тонкокожие, нервные, большеглазые, непонятных окрасов – то розовые гривы, то бока в мелкие пятна. Бегают быстро, движутся размашисто. Я вырезал пару лошадок, Хаиме понравилось.       Пытался объяснить дону Диего про моё имя, но он понял так, что у меня, как у всех, в имени много частей. Поэтому я Хуан Томаз. Плюнул, пусть хоть горшком называет.       Поехали вдоль реки, поднялись на холм, откуда видно океан. Сегодня ясно, но по бескрайнему синему полю ходят солёные горы – издали маленькие, вблизи с башню. «Старушке Анне» нипочём, более шаткий корабль не рискнёт выходить в такой день из порта. Я рад, что вижу океан – привык к миру, где ничто не закрывает горизонт. Чайки, взбудораженные бурей, с криком носятся над водой. Рыбачат. А говорят, чайки – души погибших моряков. Уж очень пронзительно они орут.       Останавливаемся на самой вершине холма. Лошадь бесится от укусов слепней и криков птиц. И тут наш любезный хозяин спрашивает меня: «Хуан, ты не думал жениться?»       Откровенность за откровенность: «Зачем ты спрашиваешь об этом, дон Оливейра?»       Хочешь предложить мне какую-то девушку? Твои дочери давно замужем, да и не ровня они мне. Но если бы я и собрался жениться, с тобой бы советоваться не стал.       «Я хотел бы, чтобы ты женился, а Хаиме был при тебе».       Как? Я так понимаю, казначея не интересует эта сторона жизни. Ты уже предлагал ему, он отказался? Но говорю я совсем не то, что думаю: «Наверное, если бы я хотел жениться, то дома, в Англии, чтобы там остаться жить. Вряд ли Хаиме захочет жить среди холодного тумана».       И тут я узнаю его секрет. Ну, чего-то такого и ожидал.       Лошадь переступает беспокойно, я собираю поводья, принуждая её стоять на месте, и медленно говорю: «Ты неправильно придумал, дорогой дон. Если я женюсь, то спишусь на берег, чтобы быть с семьёй. А Хаиме вряд ли оставит «Святую Анну», это и его дом, и его радость. Мы расстанемся».       Мог бы я расстаться с Хаиме, с кораблём? Да. Нет. Мы уже два года вместе, я привык. И… что я буду делать, если не буду в экипаже? Вряд ли найду себе работу плотника.       Едем обратно. Хозяин впереди, я, как положено почтительному гостю, сзади. Не спешу, тут есть о чём подумать. В кустах мелькает шляпа дона Диего, с невероятно широкими плоскими полями – по здешней моде, называется сомбреро.       «Забудь, что я говорил», – произносит фазендейро, когда ворота поместья показываются за поворотом дороги.       Не забуду. Но я ничего не скажу Хаиме. Мы въезжаем во двор, слуги ловят поводья. Хаиме улыбается, но всё время маячит рядом, пока я лью на себя воду и меняю рубашку.       «Хорошо покатались?» – «Да, давай в следующий раз и ты с нами». Рыжий, в отличие от меня, любит быть в седле, нестись вперёд так, чтобы ветер свистел и ветки мелькали.       Наша жизнь за закрытой дверью дона Оливейра не интересует. Когда мы приехали – он поселил нас вместе, не предложил мне отдельную комнату. Может, он предложил её Хаиме, но тот ничего мне не сказал об этом. Две комнаты на двоих, с окнами, выходящими в сад, с плотными ставнями от солнца и решётчатыми рамами в дождливый день, с таким количеством кроватей и кушеток, что мог бы вместиться оружейный расчёт.       «Дядя спрашивает, не собираюсь ли я жениться?» – «Нет, он спрашивал, не собираюсь ли жениться я». – «Сaramba!»       «Тише, тише, моё сердце». Ты знаешь, что я не собираюсь.       «Не надо меня жалеть!»       И не думал. Сегодня мы были на холме, оттуда красивый вид на океан. Хочешь, завтра проедемся?       «Дядя хочет, чтобы ты следил за мной?»       Скажи ещё, что он хотел, чтобы я наследовал его деньги. «Не выдумывай, я просто хочу быть рядом с тобой». Пока это возможно, и, может быть, всегда.              Капиармус – дубовый бочонок со сборчатым кожаным рукавом, затягивающимся ремешком. Употребляется для содержания небольшого количества пороха с целью изменения величин зарядов при навесной стрельбе.              Первое наше плавание продлилось два года, а точнее два года и четыре месяца. Мы побывали в трёх частях света из четырёх. Возили в трюмах перец и кофе, розовую соль и гвоздику, корицу и ром, лёгкие ткани и полосатые шкуры. Видели волшебного зверя единорога, он не прелестный, а страшный. Какие времена, такое и волшебство. И вот, о чудесах: снимали судно с мели помощью верпа – меньшего якоря, а на пустом берегу за спиной «Старушки Анны» полыхал невероятный дикий лесной пожар. Были на далёком юге, где, как у нас на севере, небо светится и переливается по ночам.       Я научился уважать дудку боцмана Билла и ненавязчивую заботу Питера. И смотреть вверх, а не под ноги, когда говорят: кливер и фок-шкоты травить, гитовы и гардени тянуть. А вот с корабельным плотником Купером у меня не срослось. Думаю, кому-то Хаиме даст в ближайшем порту отставку. Не мне.       Пока мы шли ввиду берега к Бристолю, те наши товарищи, чьё путешествие оканчивалась во владениях английской короны, придирчиво оглядывали содержимое своих сундучков, совещались, обменивались какими-то мелочами, звали друг друга в гости на Пасху, «или как Бог позволит». Причалили, спустили трап, Баркли, Мерри и Хью Хантор попрощались и смешались с толпой. Помощник квартирмейстера Джейми Дин торопится на базар прицениваться, судовой врач Роже Байо отправлять письма, помощник капитана Джонатан Джойс в портовую контору, узнавать, с кем метрополия ведёт войну и кто сегодня король.       Хаиме зазвал меня в камералку в середине вахты. Мне, как и ему, не к спеху оказаться на твёрдой земле.       «Вот», – он вынул из папки большой лист с подписями внизу. – «Хочу, чтобы ты взял эту бумагу, заверено капитаном. Она делает тебя наследником моей доли и владельцем четверти судна».       «Ты рехнулся, Хаиме?» – я сел с размаху на сундук. День и без того был тяжёлым, прощания, ссоры, установление очереди на увольнения в город, которые капитан наверняка разрешит через пару дней.       Он взвился: «Что не так? Я хочу, чтобы ты взял. Поход был удачным, но, если хочешь, возьми серебром».       «Зачем, Хаиме? Вдруг я продам свою долю и осяду на берегу?»       Он посмотрел на меня, потрясённый таким предательством.       «Пусть».       «Ну, и ребята на гонденке странно будут относиться ко мне».       Он вроде успокоился, потом закружил по камералке.       «Иначе всё бесполезно».       Окинув острым взглядом штабеля матросских сундучков, выдвинул чёрный ящик с серебряными накладками, открыл, помедлил, показал мне. Нехитрые вещи, видимо, принадлежали испанцу, у голландца была бы трубка, у англичанина – обязательный шейный платок. А тут сверху лежали чётки, молитвенник в кожаном футляре и хороший кинжал, потом что-то из парадного платья, шляпа, рубашки с кружевами и дорогими пуговицами. Верхняя с бурыми пятнами на плече и рукавах. Кровь. Кровь, которую не потрудились отмыть.       Ну, соображай быстрее, йомен, следы на рубашке того, кто держал умирающего, но не того, кто его убил – иначе были бы запачканные манжеты.       «Твой друг уже в раю, там карманов нет, и эти мелочи ему не нужны». Он закрыл сундучок и осторожно убрал его, словно покойный был рядом. Сел. Опять вскочил. Сказал сердито: «Я не удерживаю тебя, уходи». Если бы это был Кэдди, мой приятель из стражи, или брат Нэд, я бы включил дурачка: «Не понял, чем я тебе досадил». Мы бы обнялись, выпили пару кружек за здоровье короля и старшины и всё бы забылось. Но это был Хаиме, поэтому я подождал, пока он перестанет метаться и сказал: «Обещаю, что не оставлю тебя по своей воле». «Обещаешь?» – «Своим словом и именем короля». Стараюсь не клясться, и так всё сложно.              Боги ошиблись трижды. Джону Шеппарду за его верное сердце полагался рай. Но он выбрал Хаиме.       Хаиме, с точки зрения еврейского Бога, прожил жизнь праведника и мог распасться искрами. Но был Джон, его «не оставлю тебя по своей воле», и пасхальная булочка, и то, чего так и не случилось.       Боги остались должны им обоим. Англичане говорят – соулмейт, греки – адельфе психэ. Родственные души. Они могли прожить ещё одну, общую, жизнь, не парой, но братьями или просто друзьями. Если бы Хаиме не забегал всё время вперёд, а Джон не тормозил – так бы и случилось.       Вмешался Город, или Функционал, или некое другое божество, которое отбирает себе не самых ярких, но самых упрямых. Хаиме был готов стать чьей-то удачей и любовью… И тут случайно вмешалось бессмертие. Джону (или Тому, или Нотту, смотря как к этому подойти) пришлось его спасать. И он не замедлил, пришёл на зов.