Часть 1

      Война — это, наверное, самое страшное, если она происходит на территории твоего дома. Ещё хуже — когда твой дом сожгли дотла ради твоего спасения.       Никто не рассказал Александру о грядущем поджоге Москвы. Злость на это и ненависть к себе за то, что не смог уберечь любимого, перекрывали все остальные чувства. Соперничать с ними могла только тревога за Михаила Юрьевича, местоположение которого остаётся неизвестным уже несколько дней после того, как погас огонь. Петербург чуть ли не трясло из-за всего произошедшего, а сказки приближённых про то, что всё обязательно хорошо кончится, лишь раздражали, потому что надеяться было страшно. Совершенно некстати вспоминалась история Рязани, которую Саше когда-то рассказал сам Московский с целью поумерить пыл юной столицы, желавшей иметь великую историю. Сейчас Петербург понимал Москву, как никогда раньше: лучше бы не было никакого захватывающего прошлого, если тогда его любовь была бы в порядке.       Прошла уже пара недель беспрестанных поисков Михаила Юрьевича, а результатов всё ещё нет. Москву уже потихоньку начинают восстанавливать, французы давно бежали. Александр лично осматривал пострадавший город, но найти хоть какие-то зацепки не представлялось возможным, поскольку большая часть Москвы превратилась в пепел. Иногда попадались тела людей, остававшихся в городе до последнего, но вселяло веру то, что Московского видели несколько чудом уцелевших жителей. Судя по их рассказам, Михаил Юрьевич был в ужасном состоянии, но он был жив, — этого достаточно, чтобы Романов отдавал всего себя поискам (даже, будь Москва даже мёртв, Александр всё равно продолжил бы искать). ***       Боль, будто ненастоящая, фантомная и уже привычная, прояснила сознание. Поначалу не хватило сил даже на то, чтобы открыть глаза, о полноценных движениях и речи не шло. Ощущение горящего тела мешало понять, до сих пор ли Московский находится в огне, до сих пор ли горит Златоглавая. Когда Москва всё же смог рассмотреть, где очутился, необходимость и желание спрашивать у кого-то о своём местоположении отпали напрочь. В богатом убранстве и стенах, расписанных уникальными фресками, Московский с трудом узнал Бурбонский дворец, в котором не раз бывал. Значит, он в Париже — вот так удача. Когда взгляд дошёл до собственных рук, на удивление обмотанных бинтами, оказалось, что его не связали и ничто не препятствовало его движениям, кроме ужасной боли. Его просто притащили во дворец, положили на койку, и, судя по всему, к нему даже приходил лекарь, ведь тело Москвы было покрыто повязками там, где ощутимо болели ожоги.       Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем ожидание хотя бы чего-нибудь без еды, воды и сил на какие-либо движения прервалось звуком чьих-то шагов, пусть не сразу, но пробудившим затуманенный разум Москвы. — Наконец-то ты очнулся, Michael, — протянул знакомый голос Пьера, нависшего над Московским с надменным выражением лица.       К величайшему сожалению, произнести ответ Михаил не смог: горло пересохло и всё ещё жутко болело. С последним Москве было привычно справляться, но с сухим горлом он ничего не мог сделать, только выпить воды. О чём, очевидно, Париж догадался, судя по стакану в его руках. Пока Московский ждал чьего-нибудь прихода, он успел немного подвигать руками и ногами, что сейчас дало ему бесценную возможность самостоятельно выпить воды, взяв стакан из рук Пьера.       Француз выглядел усталым и нервным, что теперь, после выпитого стакана воды, Москве бросилось в глаза. — Бегство настолько утомляет? — усмехнулся Московский. Не упускать же возможность унизить Париж.       Пьер, то ли не услышав колкость из-за громких мыслей, то ли решив её проигнорировать, со злостью в голосе произнёс: — Какие же вы, русские, упрямые, les diables . Тебя, Michael, заменили самым настоящим демоном! Никогда я не видел таких упрямых созданий. Сразу видно, кто учил его. Как я, победивший стольких, мог проиграть стране, которая сожгла своё сердце? Вид отчаявшегося Пьера радовал глаз, а понимание, что Россия победила, — душу. Давно Москве не было так хорошо и спокойно на душе.       Француз, сморщившись от вида довольного Московского, взял в руки пустой стакан, поднялся и вышел за дверь, не произнеся больше ни слова.       Конечно, он мог бы до последнего утверждать, что Московский потерялся неизвестно где, и уж в Париже ему точно делать нечего. Мог изначально оставить его в каком-нибудь сыром подвале и лишить всякой помощи. Но Пьер осознал ещё в тот миг, когда первые всполохи огня окрасили Первопрестольную: если Москва исчезнет, ему не жить. И, увидев, на что уже способен молодой Санкт-Петербург, Париж не хотел узреть месть новоиспечённой столицы Российской Империи. *** — Зачем Вы привезли Михаила Юрьевича сюда, для чего это было нужно, Париж? — не удержавшись от вопроса, Романов откинулся на спинку стула. — А Вы, Cher , разве не понимаете? Я ведь прекрасно осознаю, почему Вы так переживаете за Москву. Я живу на этом свете уже практически два тысячелетия, и войн я вёл нескончаемое множество, так что понять, что Франция потерпит неудачу в этот раз, мне удалось, пусть и не сразу. И это возмутительно: ни одно государство до этого не давало Франции такого отпора, так что, — рассказывал Пьер, — мне захотелось хоть немного остудить Ваш пыл, — поднявшись из-за стола, закончил Париж, в конце добавив: — Michael находится в гостевой комнате, позвольте Вас проводить.       Александр, опешив от такой резкой смены темы, сейчас только подкрепил своё желание разрушить Париж к чёрту новыми аргументами, но это было бы слишком просто, так что оставалось только терпеть. Дойдя с французом до нужной комнаты и, соблюдая минимальные приличия, попрощавшись с ним, Александр постучал в дверь. Ему, конечно, никто не ответил, поэтому Петербург, набравшись смелости, прошёл внутрь и замер.       Михаил Юрьевич лежал на кровати, почти всё его тело было покрыто бинтами, а волосы стали короче, обгорев. Отвести глаза от раненого теперь казалось Александру непосильной задачей. Робко пройдя пару шагов к кровати и присев рядом с ней на колени, Петербург тихо позвал: — Михаил Юрьевич… — Здравствуйте, Александр Петрович, — тихо, почти шёпотом, поприветствовал столицу.       Теперь сдерживать слёзы стало невозможно, Романов это делал уже слишком долго. Какое же облегчение: Михаил Юрьевич рядом, спустя столько времени. Прошло больше полутора лет с тех пор, как горела Москва. Всё это время Петербург молился, чтобы с его любимым всё было хорошо, и вот, Бог услышал его молитвы.       С трудом двигая рукой, Михаил прижал голову Романова к своему плечу и постарался успокоить: — Ну чего Вы, Александр Петрович, в самом деле! Вот я, здесь, никуда не денусь. Всё теперь в порядке, — закончил он с мягкой улыбкой.       Да, теперь всё в порядке. Всё так, как и должно быть.