Переезд

Голова ужасно болела, все суетились вокруг, прислуга собирала вещи в дорогу, Фридрих разговаривал с кем-то по телефону, улаживая дела, связанные с приездом Одетты в новую квартиру в Берлине. Она лежала на диване, хотя так было не принято в роскошном, почти что викторианском особняке родителей Фридриха. Она вспоминала лица. Десятки незнакомых, холодных, непроницаемых, лживых, надменных лиц… Она боялась ошибиться, боялась упасть в грязь лицом, сдаться, свернуть с пути. Если ей так сложно в правительстве Баварии, что же будет в бундесрате? Первые несколько дней прошли откровенно плохо. Герр Блумен, несмотря на свою цветочную фамилию, был человеком жестким и сухим. Он окинул взглядом льдистых, чуть желтоватых глаз Одетту, сказал пару будто бы каменных, неживых фраз, бесстрастно указал ей её сферу деятельности и коллег. Отчего-то она почувствовала, что ее не воспринимают здесь всерьёз и считают блатной. Это же было заметно и в герре Квелле, который, однако, по добродушию не злился и не насмехался, а лишь по-отцовски волновался о том, как это все будет у Одетты получаться… Но Одетта никогда не имела отца. И не могла ценить этого. К тому же она была столь раздосадована обращением Герра Блумена, что не могла думать ни о чем другом. До следующей их встречи были еще пятница, суббота и воскресенье, так что она надеялась что-нибудь придумать. Быть в фаворе было её главной задачей. А она всегда добивалась своего. У каждого человека есть свои слабости, стоит только чуть надавить, и он игрушка в твоих руках… А пока надо было ехать на первое заседание. Одетта привстала, ноги затекли. Фридрих уехал в Мюнхен, не попрощавшись. Девушка смотрела на мчащуюся по пыльной широкой дороге изысканную старинную машину. Так, стоящей у окна, её и застала Луиза, мать Фридриха. — Одетта, — негромко обратилась она с легким французским акцентом, так как росла в солнечном Провансе у своего дяди, в младенчестве потеряв родителей в автокатастрофе и став наследницей огромного отцовского состояния. Одетта резко повернула голову, стряхивая остатки своих мыслей. — Одетта, что-то случилось? — Что вы имеете ввиду? — Между вам и Фридрихом? Или хотя бы с вами самими? Вы выглядите болезненной и одинокой. — Я давно ни с кем не говорила о себе. Кажется, меня будто бы уже и нет… Будто бы я потеряла то, что имела, в погоне за властью… Как в той притче про монаха и девять добродетелей. — Но он раскаялся, и все прошло. Может, тебе стоит поступить также? — Мне непривычны католические обряды. Я росла православной. — Я знаю. Но такого требует традиция. Одетта прикрыла глаза, представляя совсем еще недавнюю сцену… Роскошный, еще оставшийся от средневековой готики полутемный храм с витражами и фресками, тяжелыми каменными опоры, витыми канделябры, массивными объемистые фигуры из Евангелие, замкнутыми в какой-то таинственный, полный забытых тайн символизма круг… Ольга стоит рядом с Фридрихом, его лицо светлое и одухотворенное, светлые карие глаза ясно сверкают. Девушка прикрывает лицо фатой. Слеза на мгновение появляется в уголке ее глаза, все с замиранием, с чувством причастности к чему-то неподдельно значимому, вслушиваются в слова священника. Одетта чуть поднимает голову, чтобы слеза исчезла. Наверху в переплетении сводов ей видится какой-то образ… Крест… А на нем, должно быть, Христос… Она жалеет его… Слеза катится вниз по щеке… И еще, и еще… Она незаметно вытирает их фатой… Видение исчезает… Она забывает на мгновение вспыхнувшую в ней детскую, розовую мечту о любви, о счастье. Это не для нее. Остается только великая жалость. К потерянному во всех смыслах Христу. Умершему и не возрожденному в ней… Луиза вздохнула, видя, что невестка ее не слушает. — Ты не любишь его? — спросила она, и возбуждённая память Одетты лихорадочно нашарила эпизод из медового месяца. Ей стало совестно. — Отчего же… Он прекрасный юноша… Таких надо поискать… — попробовала отрицать она. — Только тебе таких не хотелось… Ну что ж, ищи Дщерь божья то, что желаешь, хотя, вряд ли ты найдёшь это, не потеряв все остальное… Иногда приходится жертвовать. Счастье или тщеславие — выбирать человеку. Но знай, что то, что полученного от лукавого, никогда не достаточно нам, что оно толкает только на большие грехи… Удачи, тебе, милая. Держись. Луиза ушла. Голова заболела сильнее, худое тело била лёгкая дрожь. То ли от холода, то ли от озноба. Одетта укуталась в шаль и вышла в сад. Лакеи, или как их там теперь называют, несли багаж в машину Герра Шикзаля старшего. Поездка до станции прошла в каком-то забытье, начал накрапывать дождь, стекла промокли, так что пейзаж сквозь них было сложно рассмотреть. Стоило Одетте прикрыть глаза, как она полностью теряла ориентацию в пространстве. От водителя попахивало куревом. — У вас есть что-нибудь выпить, Конрад? — спросила она, с трудом ворочая языком, преодолевая отвращение к запаху. — Я же за рулем, фрау Шикзаль, — удивился он. — Тогда дай сигарету, — подумав, неожиданно потребовала она. Он протянул ей коробочку и зажигалку. Она затянулась, но тут же почувствовала подкатывающую к горлу тошноту и потушила тлеющую сигарету. Запах этот был с детства ей отвратителен. Мать все-таки была врачом… Это чуть взбодрило ее, так что в электричку она села такая же разбитая, но менее сонная. Ровное движение поезда постепенно успокоило головную боль, дождь кончился, и сквозь серую завесу небес начали пробиваться беспорядочные сетки желтоватых лучей. Вспомнилось, как она также ехала на Черное море еще в России, в далёком детстве, как мелькали пирамидальные тополя, кипарисы, жирные плодородные поля, как она выбегала на раздолбанный крупитчатый асфальт в персиковых лучах заката на каждом перроне, пила густой сладкий кофе из пакетиков, жевала сырокопчёную колбасу и засыпала под стук вагонов в проблесках мелькающих за окном ослепительных фонарей, сжимая в руках очередную книгу про любовь, подвиги, великие дела… Когда все это было? Определенно в другой жизни! Между тем они проезжали лес. Но это тоже было не то, что в там, в прошлом… Одетта откинулась назад, и внутренний взор снова заполонили картины детства. Девочка с двумя косичками и чуть веснушчатым лицом лежит на золотистой хвойной подстилке. Время движется к осени. Над головой огромные необъятные сосны с отшелушенной красноватой корой, пронизанные предвечерними лучами… Пыль кружится на солнце… Небо неизмеримо далекое, глубокое, опрокидывающуюся в бездну горизонта… Такое синее-синее, что хочется выпить, вылакать его до донышка, слиться с ним, наполниться им… Девочка знает, что однажды так и будет… Что однажды добрый пастырь Христос возьмет ее за руку и уведет туда… Иначе зачем есть такая высота, такая голубизна, отчего сердце так тоскует и с таким смутным, сладостным волнением ждет грядущего?..