Франкфурт-на-Майне

В Магдебурге зашли и в музей истории культуры. Фридрих ничего уже не писал, только смотрел на лица скульптур, долго глядя в пустые, широко раскрытые глаза Оттона, стоящего во главе длинного зала с останками статуй. В комнатах со старинными предметами и чучелами не останавливались. Нужно было успеть на поезд во Франкфурт. Не зашли и в театр, решив, что посетят, быть может, концерт в Старой опере этим вечером. К двенадцати были уже на вокзале. Одетта ничего не ела с утра, да, в общем, и не хотела, хотя четыре часа дороги обещали уменьшить ее самоуверенность. Снова сели в ставшие привычными вагоны и устремились дальше, на юго-запад, оставляя позади теперь и Магдебург. Во Франкфурте-на-Майне планировали переночевать, а понедельник и вторник посвятить целиком поездке по романтическому Рейну от Бингена до Кобленца. На среду оставили Дюссельдорф и Ахен, откуда под вечер в четверг планировали уехать обратно по прямой в Берлин, где должно было пройти второе в жизни Одетты собрание бундесрата. Одетта не так чтобы очень мечтала посетить Франкфурт, хотя дом-музей Гете и немецкого романтизма представлялись заманчивой идеей, если вдруг успеют туда зайти. Времени было совсем немного. Фридриху, конечно, хотелось посетить всевозможные церкви, монастыри, музеи, памятники, но как можно было вместить это в один вечер, представлялось весьма неясным. Переночевать решили в Mercure, так как это было у самого вокзала. Поезд прибыл на современные перроны, паруса крыш вздымались над выходом, Одетта вдохнула франкфуртский воздух, но не почувствовала тех провинциальных ноток, которые присутствовали в Магдебурге. Все здесь двигалось, толпилось, шумело, кричало, смеялось, шагало, перетекало… Словом, город был большой и современный, виднелись небоскребы центра, все меньше можно было заметить низеньких домиков, а древние постройки редкими островками истории виднелись посреди бесконечного моря современности, колышущегося людскими волнами. Фридрих, не любящий скоплений народа и скептически, как истинный историк, к ним относящийся, взял Одетту за руку. Она не стала вырывать ее, хотя, чуть придя в себя от вчерашнего возбужденного счастья, не находила в себе тяги к покорности. Вспомнились большие теплые ладони Александра Филипповича. Худые холодные руки Фридриха были совсем другими… Одетта вздохнула, между тем они уже сворачивали к фешенебельному отелю. Идти куда-то, если честно, не очень хотелось, Одетта надела наушники, пока Фридрих что-то говорил на ресепшене. Привычная музыка успокаивала. Фридрих сказал что-то, но Одетта не сняла наушников, мотнув головой. Он повел ее наверх, вновь взяв за руку, она прикрыла глаза. Странно было это говорить, но роскошь не приносила ей больше удовольствия. Она бы променяла с радостью в это мгновение все на какой-нибудь маленький уютный деревенский уголок… Хотелось сказать в Крыму, но она себя одернула, вспоминая, что не думает о таком, и в Россию совсем не хочет. Но тут же навязчивая мысль о том, честна ли она перед собой, закрутилась в мозгу. Одетта попробовала представить себе маленькую комнату в каком-нибудь немецком провинциальном городке, чтобы отвлечься, но не могла. Вошли в номер, Одетта легла на постель и поняла, что переезды, подступивший голод, возбужденный рассудок, почти бессонная ночь, ранний поход по достопримечательностям Магдебурга и отвратительное, горькое, как таблетки, чувство пресыщенности, которое ничего не давало кроме пустоты, смешались в ней и мучат ее, как прежде совесть. Одетта, сняв туфли, легла на диван и прикрыла глаза, обуреваемая своими демонами, обрывки песен стучали в ушах, казалось, она сходит с ума. Такое было с ней когда-то в детстве, когда у нее была странная форма слуховых «галлюцинаций» после простуды. Она тогда часто болела, не то что теперь. Это было страшно, ужас безумия подступал к ней, обливал холодным потом, сводил ноги, затуманивал рассудок… Одетта отчаянно попробовала заснуть, обняла себя руками с ледяными бесчувственными пальцами и погрузилась в далекую дремоту, лишенную сновидений…

* * *

Когда она открыла глаза, никого нет было. Вначале сложно было понять, где она находиться, вся жизнь спрессованным комом перекатывалась в ее голове, не давая рассмотреть себя, превращаясь в грязную кашу, как смешение разноцветного пластилина. Сон не принес отдыха, только голова и веки стали тяжелыми. Одетта села, волосы были отвратительно взъерошены, но, во всяком, случае, она выглядела получше, чем после вечеринки с Тойфлишем. Переоделась, поговорила с кем-то из работников машинально перебирая немецкие слова в голове, ушла куда-то не туда, неясно выразилась, ее переспросили про бассейн. Ах да, тут, оказывается, есть бассейн… — Я хочу быть там одна. Совсем. Ну вы меня понимаете. Там сейчас кто-то есть? — Мы можем закрыть все. Фридрих и его семья для нас почетные гости, — наигранно, с неестественной интонацией произнесла девушка, разговаривавшая с Одеттой. Её и без того узкие глаза (в силу азиатского происхождения) стали совсем щелками, растекаясь в улыбке. «Профессиональная деформация, — с усмешкой подумала Одетта, — «Интересно, какая будет у меня лет через десять». Ей указали путь к бассейну. Надев халат, Одетта прошлась по коридору, ворс тапочек подкалывал онемевшие ступни. Купальника и шапочки с собой не было, поэтому Одетта просто разделась, сняв все, даже исподнее. Вода приятно шумела, она зашла в нее, погрузившись в прохладную тягучую рябь. Белые изгибы тела, потерявшего в последнее время все остатки нескладности и угловатости, свойственной ранней юности и преобразовавшегося в прекрасное упругое, в меру стройное, совершенно уже взрослое, белели в подсвеченной воде. Волосы, намокнув, развевались под колеблемой поверхностью. Одетта плыла, чуть ныряя, её руки рассекали едва заметные волны. Устав, она легла на спину, время, казалось, остановилось, существовал только далёкий потолок, только ощущение мягкой воды под спиной, только легкое покачивание рук… Она была прекрасна, полная неги, никогда не цветшая свежестью, которая так ценится в первые юных годы, теперь она становилась роскошной, полной изящества и грации женщиной, чья бледность, томность и оттенок холодности выглядят уже совершенно уместно, показывая напротив лучшие стороны. Одетта не знала, сколько она так пролежала посредине водного лона. Синь под ней, шелест заточенной в плиты глубины, бьющейся о бортики, забирали все мысли, чувства, желания. Отчего-то она была похожа на Клеопатру, она сама заметила это и обнаруживала с каждым мгновением все новые и новые сходства. Наверное, она бы даже взяла бы сейчас аспида, приложила бы его к обнаженной груди и в позе спящей Ариадны опустилась бы на холодный пол у кромки воды, чтобы никогда более не просыпаться… Но всё-таки, она жила не до нашей эры, любовником ее не был покойный Цезарь, да и родилась она не в знойном Египте. Русская кровь, смешанная в прошлом, конечно, и с немецкой, и с еврейской, все-таки проявлялась в ней, она вскипала, рождая ту жажду жить, восставать, достигать, которая свойственна народу, против всех правил выжившему в совершенно непригодных для этого условиях, отомстившего своей силой и волей миру, признававшему его варварами и ставшего основателем третьего Рима. Одетта нырнула, подплыла к лестнице, вышла. Полотенце легко касалось мягкого, гладкого тела, Одетта не привыкла смущаться внешней наготы, она отвыкла от этого еще при Алексе, только обнажённость помыслов пугала ее… Одетта поднялась в номер, волосы были мокрые и приятно холодили голову. Вскоре в дверь тактично постучал Фридрих. Одетта встретила его без эмоций, но доброжелательно. — Где ты был, — без всякого интереса, из учтивости спросила она. Фридрих принялся возбужденно рассказывать про доспехи и картины исторического музея, Франкфуртский собор, изящную виллу Либигхаус, Церковь трех королей, археологический музей и музей икон… Он запыхался, так как, по видимости, обежал все это с исключительной скоростью до закрытия. Заметки были особенно наклонными, написанные быстрым мелким почерком. В конце с нескрываемой, наивной гордостью Фридрих заявил, что купил билеты в Старую оперу. Он знал, что Одетту часто коробило от современной архитектуры, и она вряд ли бы оценила стеклянный куб Новой оперы, поэтому был доволен своей проницательностью. Одетте был немного стыдно оттого, что она вовсе не чувствовала радости. Она неудачно изобразила на лице кривую кислую улыбку, но Фридрих, думавший о своем, не смог разоблачить обмана. Вечером давали концерт, состоящий из разных музыкальных направлений, Одетта не умела, собственно, более-менее играть ни на одном инструменте, но в целом любила послушать неплохую игру других, потому не сопротивлялась. Из рюкзака было извлечено лучшее платье, взятое с собой. Оно не помялось и даже кружевные черные рукава лежали идеально на тонких предплечьях. Фридрих смотрел заворожённо, как двойная тонкая ткань облегает узкую, будто нарочно перетянутую талию, на которой, к удивлению, умещалась, слегка выступая, полоса пресса. Одетта не стала уходить в другую комнату, она знала цену своей внешности и приятно ощущала в воздухе все те чувства, которые охватывали Фридриха при виде ее. Вышли нескоро, так как надо было высушить волосы и накраситься. Полная терпких вечерних духов Одетта вышла, держа супруга под руку, села в такси, как в каком-нибудь романе прошлого века, и поехала вместе с ним по городу. Оперой был трехъярусное здание с двумя треугольниками тимпанов и многозначительными «dem wahren schönen guten». Статуи застыли, молча взирая на город, но позы их не были скованными, скорее напротив, спокойными, отражающими ту лучшую жизнь, куда унес их души прекрасный Пегас, венчающий зеленоватый простор крыши. Зашли под бетонные стены и сели в ложе на конце бельэтажа, плавно спускающегося к сцене. Здесь не было той роскоши, которая отличала берлинскую оперу, изнутри все было облицовано массивными деревянными подтёками с некоторой долей немногословной суровости, но Одетта не возражала против этого, хотя было жаль оттого, что здесь не проводится более никаких опер, которые бы девушка послушала с большим удовольствием, чем концерт. Между тем зал наполнялся людьми, слышались разговор, где-то смех, наконец под потухший свет все умолкло, и темные фигурки музыкантов сели за пюпитры. Что-то объявляли и поясняли. Одетта облокотилась о балкон и стала отчего-то считать, сколько театров она посетила… В России, в Москве было не перечесть, в Германии поменьше… Уже что-то играли, Одетта подняла глаза, подведенные дымкой темной туши и странным голубым блеском с серыми прожилками светящиеся на ее лице. Что-то сверкнуло в противоположной ложе. Одетта напрягла зрение, и, хотя после операции, проведённой еще на первом курсе, ее миопия была искоренена, в полумраке сложно было что-либо рассмотреть. Мышцы тут же напряглись, перекатываясь под мертвенно-бледной кожей. Точка опять появилось в свете со сцены, и теперь она явно уж различала ее синий оттенок. Чье-то лицо несоизмеримо с расстоянием близко мелькнуло перед мысленным взором и выжгло ее изнутри… Тойфлиш. Она вздрогнула. Пальцы сжали кружево, чуть не оторвав его от платье, но был ли это страх? Нет, они чувствовали наслаждение, экстаз, ей было хорошо, жутко хорошо, внутри все запылало и капельки пота выступили на лбу. — Мне плохо, — прошептала она одними губами Фридриху, сдерживая раздирающее наслаждение. — Ничего страшного не случилось, но уйдём, прошу… и уедем. Уедем как можно скорее. Фридрих не спорил. Он взволнованно взял ее за руку и хотел было проследить за взглядом сухо мерцающих глаз, но не успел, так как она отвернула голову. Одетта шла быстро, духи назойливо дурманили рассудок. Тойфлиш… Отчего он здесь? Он не человек, нет, сам сатана, гипнотизер, маг, Фауст или даже Мефисто. Воздух был холодным, тяжелым и влажным. На ночь, кажется, собирался дождь, но кончики пальцев Одетты все еще пылали, дыхание вырывалось часто и отрывисто. Пошли пешком сквозь пелену города, странный туман расползался от поперечно взрезавшего город Майна, фонари призраками витали в синих сумерках. Фридрих хотел, как накануне, завести Одетту в кафе, но она оказалась. Шли долго и, кажется, заплутали, в черном платье после теплого зала было совсем стыло, и Фридрих отдал Одетте свой пиджак. От ходьбы воротничок его тонкой рубашки смялся, обнажая гладкую шею с просвечивающим кадыком. Не возбуждало, но было красиво. Если бы Одетта была фотографом она непременно бы запечатлела его вот так посреди сумерек. Дождь прогнал туман, а они все куда-то шли. Пиджак потемнел и вымок, с волос Фридриха огромные блестящие капли со звоном падали на дребезжащие зеркала луж. Одетта совсем продрогла, вспоминая огненное возбуждение как далекий смутный уже сон. Район был какой-то отдалённый, но все еще встречались красивые архитектурные строение в стиле а-ля прежний вид небезызвестного Зальцхауса в старом городе. Тут была большая арка, под которую и встали. Дыхание дымилось в тенях. Одетта прижалась к Фридриху, дрожь отступала, хотя она чувствовала, что с большей радостью обнимала бы сейчас кого-нибудь другого. Хотя она не привыкла любить… Может, в этом и была вся и проблема? Она получала, она достигала, но все это была только она сама, одна. Нет, у нее были и семья и знакомые… Когда-то… Но она ни во что не ставила их, она знала, что остаться в истории удастся только одной, а не притащив в скупые летописи всю ораву никчемных сердобольных людишек. Теперь если бы она и захотела бы, чтобы насильно хотя бы сердце ее растрескалось, чтобы хоть что-то было бы между ними с Фридрихом, что-то связывало бы их, то не смогла бы этого получить. Дождь все не прекращался, время между тем, казалось, клонилось к полуночи, Одетта смотрела на укрупнившиеся капли и воронки, пробиваемыми ими посреди ручьев на мостовой. В черных лодочках хлюпала вода, все внутри и снаружи совершенно отсырело, даже в груди ощущалась тяжесть будто бы от большого количества выпитого вина или газировки. — Может пойдем? — спросила Одетта, прерывая таинственный мерный гул, где посреди густой заторможенности только равномерно падали, невозвратно, насмерть разбиваясь капли с мутных темных небес. Фридрих кивнул, и она дернула его за руку, как когда-то в детстве, когда изредка выходила гулять со сверстниками. Лицо тут же вымокло, волосы слиплись, но все было так отчаянно, рьяно, остро, свежо, пахло прибитой пылью, что они почти побежали, ища дорогу наобум, не думая о том, что можно просто поискать в телефоне. Одетта сняла туфли и рванула босая, дикая, веселая, живая, безумная. Это было странно, но в том и заключалась вся соль. Дождь, ночной город, Тойфлиш, все пьянило ее, все опять сводило с ума. Холод и влага прошли, сменившись сухими потоками воздуха в натруженных легких. Фридрих с трудом поспевал. К отелю пришли мокрые и забрызганные, но счастливые. Вернее, эта ночь по праву принадлежала только ей одной, Одетте, а Фридрих тут был как бы случайно, он просто подвернулся под руку… Одетта, чуть смущаясь для приличия, поднялась, вернее взлетела, наверх, залезла в душ, включила горячую воду, ахнула, повернула на холодную, задержала дыхание и еще несколько минут пыталась найти желаемую температуру. Потом вышла, не прикрываясь и не надевая халат, пылая персиковым румянцем кожи, и прижалась к своей продрогшей игрушке, к Фридриху, расстёгивая его тонкую рубашку и целуя мраморную шею, наслаждаясь холодным умом, наслаждаясь самой собой, своим соблазном, своей красотой и страстью, зарываясь в белые душистые простыни, скользя извилистым, всецело ей подчиненным телом по ним, задыхаясь от собственного упоения, прикрыв глаза, смешивая стоны, в такт нарочито глубокими движениям, будто бы связанным в тайном танце, и стук капель о стекла, пресыщенная, но обретшая смысл этой пресыщенности, горячая, влажная, соблазнительная Одетта, искусительница, достойная своей судьбы, готовая отомстить миру, который создал ее женщиной, русской, никому неизвестной и никчемной, в насмешку давшему ей силы и амбиции… Да, она хотела мести. Может быть потому что месть убивает все чувства, кроме себя самой…