Рейн

Одетта сидела, закутавшись в два пледа, и смотрела сквозь тяжелые шторы век на утренний блеск Рейна. Солнце желточными бликами выглядывало из-за сплошных облаков, которые расплавились, но не подгорели как белки в хорошей яичнице. Волны казались жирными и глубокими, под маслянистыми поверхностными отсветами плескалась черная мутная глубина. Фридрих принес лимонаду, хотя было еще прохладно и стыло… Лимонад был вкусный. Одетта пила его маленькими глотками, как в детстве, чтобы растянуть удовольствие. Вспоминались будто в далеком сказочном сне высокие башни изумрудных кипарисов и оранжевая шипучая жидкость в керамической чашке, отдающая химическим запахом апельсинов… Сейчас все это безвозвратно ушло, не было ни кипарисов, ни керамической чашки, только высокий прозрачный стакан с бледной жидкостью и просыпающиеся деревеньки под склонами берегов, на которых в величественном упадке истлевали руины темных замков. Одетта оставила лимонад, подвинулась ближе к борту катера и стала вглядываться в разные контуры утесов и пышные зеленеющие бока холмов. Казалось, что вот-вот за камнями мелькнут длинные золотые локоны прекрасной Лорелеи в роскошном платье с крупными жемчужинами, что она достанет свой гребень и примется петь именно сейчас, хотя до заката еще полдня… Но Лорелеи не было. Фридрих дремал, солнце освещало его точеный острый профиль, чем-то напоминавший сейчас римские бюсты с их резкими контрастами света и тени. Его нос с легкой, едва заметной благородной горбинкой, пухлые губы и параллельные линии гладких щек были теперь ослепительно белыми, а закрытые, чуть трепещущие глаза под высоким гладким лбом скрывались в тени. На верхней палубе больше не было людей, потому что Фридрих так попросил. Одетта встала, разминая затёкшие холодное тело, прошлась взад-вперед. Делать было нечего, только раскрытый блокнот Фридриха лежал на столике рядом со стаканом недопитого лимонада. Одетта не собиралась его перелистывать, так как хорошо знала. Хотя… Они выехали сегодня очень рано, и она почти всю дорогу проспала, так что, может быть, Фридрих успел написать что-то новое. Отдавая себя без боя любопытству, Одетта открыла страницу, на которой заканчивалось историческое повествование. Вернее, там уже не было текста, только в углу маленькая чернильная зарисовка с красивым женским профилем, немного приукрашенным, но узнаваемым. Это была Одетта. Она улыбнулась и скользнула взглядом вниз о странице. Неровными штрихами был обрисован контур мощной постройки со шпилями и двумя башнями по бокам трансепта, это был монастырь а-ля аббатство Клюни, немного не в немецком стиле, так как был порождением сознания своего создателя. «Das Kloster» было подписано внизу, как будто кто-то мог не догадаться, что нарисовано здесь. Вообще, Фридрих был неплох в живописи, он учился у лучших учителей классической школы, среди прочих талантов действительно достойно владел кистью и карандашом, так как, пожалуй, единственное, к чему ему не привили никаких способностей, была жизнь: горячая, страстная, удушающая, быстротечная, суетная, но прекрасная, она протекала мимо него, с усмешкой помахивая на прощание… И Одетте отчего-то стало жутко от этого Kloster. Оно было закрытое, пахнущее сырым уединением, как крипты посещенных ими монастырей, пылью летописей, тихими шагами, негромкими разговорами, чем-то возвышенным, непреодолимо далекими от бурного мирского… И все это было во Фридрихе. Как будто это Kloster было его именем, его знаменем, его крестом… Одетта посмотрела на совершенно белое, густое небо, потом на Фридриха, на его такие же совершенно белые скулы. Она не хотела верить в это сходство, ей стало на мгновение странно и даже страшно, но солнце светило всё так же ласково и тепло, а в душе на том месте, где должны покоятся чувства, все также пусто, и она успокоилась. Она боролась лишь за свою судьбу, не за чужую, она отдавала ей Фридриха, она за него не держалась, не могла держаться…

***

В Бахарахе решили остановиться к обеду, чтобы потом проехаться до Санкт Гоара и там заночевать, а завтра продолжить путь до Кобленца. Приплыли рано, так что солнце еще было низким, тучи несколько отступили к северу, и весь городок был сбоку освещен теплыми лучами, которые с паром остужались в водах Рейна. «Zu Bacharach am Rheine Wohnt eine Zauberin, Sie war so schön und feine Und riß viel Herzen hin.» Эти строки Клеменса Брентано невольно приходили на ум. Скала Лорелеи находилась ближе к Санкт Гоару, но здесь среди маленьких палисадников, зеленого моря трав, кущ фахверковых средневековых домиков все настолько было лишено каких-либо следов современности, что не сложно было поверить в то, что именно здесь под шпилем этой маленькой Kirche в каком-нибудь рыбацком домике, давно снесенном, но таком же выбеленном, с шоколадными перекладинами родилась Лора, очаровавшая впоследствии прекрасного, но слабовольного рыцаря из замка, типа Шталека, который, правда, сейчас стал уже общежитием… «Wohnt Eine Zauberin…» интересно, что глагол «проживать» употреблен здесь как бы в настоящем времени, а в «war so schön und feine» — «быть» в прошедшем. Нет, Одетта, конечно, понимала, что это просто в «wohnte» для рифмы опущена последняя «е»… Но все же получалось забавно. Как будто бы Лореляй еще жива, но она уже и не красива, и не мила… Может быть, когда-нибудь так скажут про Одетту, какой-нибудь ехидный поэт из будущего напишет про нее вот также… Да, наверное, когда она закончит свою карьеру, она поселится здесь, в этой деревушке, которая будто только из иронии названа городом, разведет садик у крайнего домика, поставит качели и будет смотреть на старика Рейна… Они пошли наверх, оставляя заплатку Бахараха и долину Лорелеи внизу. Небо здесь, будто продырявленное шпилем Шталека, обнажало свою голубую неземную кровь… Но они не стали останавливаться у массивной каменной постройки, сооруженной в 12-м веке по приказу архиепископа Кельнского: они поднимались вверх, карабкаясь по все более отвесным склонам, как в детстве, когда Одетта поднималась на Кавказские хребты… На самом деле здесь было не очень высоко, но сухая земля осыпалась, а рядом мелькали низкие шарообразные кустарники… Наконец они были на самой вершине, имея возможность осмотреть окрестные виды с высоты. На Одетте было легкое зеленое платье в мелкий белый цветочек и босоножки, становилось действительно жарко, но здесь гулял ветер. Камни проникли под ступни и сухо кололи пальцы, но Одетта понимала, что вытряхивать их — пустое дело. Фридрих дышал чуть тяжело и щурился, края его нежно-серых брюк были совсем запыленными. Одетта отошла чуть в сторону, к растительному чубу, венчавшему холм, и упала прямо в некошеную, выжженную за лето солнцем траву… С севера поднимался холм повыше, с каменистыми буграми, распаханный под поля, которые на этот год уже отслужили свою службу. Одетта смотрела вначале на эти поля, а потом перевела взгляд на тот самый синий кусок неба над ней, чуть прикрытый шепчущей листвой соседнего дерева. Она не знала, сколько прошло времени, но, когда отвела взгляд, то увидела, что Фридрих дремлет рядом, разморенный последними деньками летнего зноя, посасывая кончик травинки, а его идеально чистый, выглаженный пиджак разметался по траве, ворот рубашки сильно расстегнут, так что даже обнажает гладкую широкую грудь… Одетта прикрыла глаза и стала вслушиваться, как что-то стрекочет в траве. Ветра параллельно земле, в общем-то, не было, так что она чувствовала приятное затишье, какое обыкновенно бывает августовскими вечерами, когда так хорошо гулять где-нибудь по краю просеки вдоль тощих тропинок, прикрытых мхом и непотопляемой вездесущей травой… Заснуть не удалось, земляная поверхность колола руки и спину, платье то и дело поднималось, обнажая округлые бедра, но все равно хотелось бы вечно лежать здесь, вот так, раскинув руки, смотря в синее-синее небо, так что даже голова начинает кружиться, непреодолимо желать слиться с этой глубокой, спокойной лазурью, вечной, ровной, непоколебимой, взять крылья и лететь, лететь, лететь до умопомрачения, ничего не помня и не желая, чтобы атмосфера никогда не кончалась и чтобы впереди, и по бокам, и позади была бы только непрерывная голубизна… Но проснулся Фридрих. Он присел, оперевшись на локти, все еще машинально посасывая травинку. Потом обернулся и посмотрел на Одетту, она лежала, как Ассоль, когда ее нашел отважный Грэй, в ней не было вчерашнего ночного соблазна, только детская полуулыбка на пухлых губах и спокойно приподнятые руки в коротких трепещущих рукавах… Он взял ее тонкую кисть с маленькими пальчиками и долго рассматривал белую кожу с яркими зеленоватыми полосами вен. Рука была красивая, хотя и жилистая. Одетта открыла глаза и они сияли, сияли искренне и ясно, Фридрих успел уловить это, он утопал в этих тысячах хитросплетенных синих пятен радужки, погружаясь в них как в Марианскую впадину… Одетта медленно села, отряхивая сор с пушистых, растрепанных волос. Ей можно было бы, наверное, дать сейчас лет шестнадцать, она как бы в одночасье помолодела и похорошела… А может быть именно так и должны выглядеть двадцатипятилетние, просто сама Одетта слишком рано захотела постареть… Они спускались, держась за руки, браслет Одетты чуть позвякивал, уже вечерело, но они могли еще успеть на катер, правда, в ущерб обеду. Рюкзак тяжелил расслабленные спины, двигались медленно, чувствуя приятную сонливость в теле… У маленькой пристани стоял двухъярусное суденышко. Одетта в последний раз оглянулась на фахверковые домики и часовенку и поднялась на борт. Бахарах оставался позади, путь их лежал на север. В общем, на машине от Бингена до Кобленца можно было бы доехать за полчаса, но рекой было, безусловно, атмосфернее. Теченье и булькающий внизу мотор быстро принесли к Санкт Гоару. Фридрих неожиданно как-то напрягся, и лицо его выразило смущённое беспокойство. — Что такое? — спросила Одетта, оправляя волосы со лба и складки платья на коленях. — Я забыл выбрать и заказать нам номер в каком-нибудь отеле, — упадническим голосом сообщил Фридрих, наклоняя голову так, что его светло-каштановая челка упала до самых бровей. — Теперь я не знаю, где мы будем ночевать, а все вокруг… Нет, красиво, конечно, но захолустье. Была бы рядом какая-нибудь вилла или коттедж — я бы снял, но это надо заранее… Одетта ободряюще улыбнулась, хотя совершенно уже превратилась в себя обычную, лишившись того детского света в глазах. — Да брось, Фридрих! Остановимся, где получится. Главное — без клопов и без крыс! В сущности, это даже приятно — переночевать в какой-нибудь сельском пабе… Фридрих рассмеялся, но это выглядело несколько натянуто. Катер причалил к маленькой заводи, где стояли в основном крашеные облупившиеся лодки. Санкт Гоар был менее живописен, чем Бахарах, но представлял собой такое же небольшое поселение у самого берега с остроглавой церквушкой. Дома здесь были попроще, но такие же низкие и старые. Ужасно хотелось есть, было тепло, но после качки на Рейне гулять уже не представлялось заманчивой идеей. Вечерело быстро, хотя был только сентябрь, где-то даже встретилась парочка желтеющих уже деревьев. В окошках горел свет, слышались веселые немецкие голоса рейн-вестпфальцев, где-то смеялись дети, из окна нескольких домиков соблазнительно пахло пирогами… Прислонявшись с час по городку, Одетте и Фридриху это начало порядком надоедать. Терпение путешественников подходило к концу, и они, не сговариваясь, остановились под первой попавшейся вывеской — выцветшей с картинкой, криво изображающей Бахуса и двух дородных амуров рядом. Было не очень понятно, к чему амуры рядом с божеством виноделия, и вообще к чему здесь вино, но Одетта решила не терять на этом времени. Внутри, за деревянной дверью с несколькими крупными щелями оказалось полутемное помещение, выложенное кирпичом, электрические лампочки одиноко висящие на потолке были выключены, и только горячо полыхал алый камин. У него на истинно вальтеровском кресле сидела, согнувшись, старая немка. Её худые, сгорбленные вперед плечи покрывала бесцветная тонкая шаль, темное грубое платье облегало сухую крючковатую фигуру. Право, она была больше похожа на ведьму из Гензеля и Гретели, чем на реального человека. Она, сидя к двери вполоборота не стала даже поворачивать своей длинной головы с неровным носом в сторону вошедших. На руках у нее лежала недошитая работа, которую она чуть перебирала пальцами со старческими тёмными пятнами. Откуда-то со стороны, видимо, лестницы со второго этажа или напротив из погреба вышел полный мужчина лет пятидесяти, его лицо было пухлым и красным, даже несколько отечным в свете пламени. Он был в какой-то широкой кофте и несоразмерно узких брюках, что создавало комичный эффект. Мужчина подошёл ближе и учтиво поздоровался, представившись Гансом. Все было похоже на иллюстрацию из какой-нибудь старой книжки. Ганс улыбнулся своим круглым покатым лицом, дернул выключатель и, клокоча, на потолке замигали бледные лампочки. Старуха поморщилась, камин потерял свой зловещий кровавый оттенок. Хозяин позвал кого-то по имени, голос у него был рокочущий, то низкий, то высокий, но доброжелательный. В столовую (именно ей, вероятно, и являлся первый этаж) вышла девушка. Её черные густые волосы были заплетены в косу, хотя одета она была вполне привычно: в теплое вязаное платьице по колено. Девушка подвернула рукава, улыбнулась гостям, так что ее темно-синие глаза озорно сверкнули, останавливаясь на Фридрихе. Он отвел взгляд. Дочка владельца гостиницы заговорила быстро, чуть сбиваясь, приглашая гостей посмотреть комнаты наверху, а потом уже брать ужин, если им это будет угодно. Одетта степенно кивнула, и они поднялись вверх по шаткой лесенке. Комнаты были чистые, хотя и бедно обставленные. Кровать, старинные, чуть затёртые зеркала в деревянных оправах, низкие туалетные столики и узкие шкафы с резными потертыми ручками… Фридрих вопросительно взглянул на Одетту, она только пожала плечами. Решили остановиться в номере с двумя отдельными односпальными кроватями, из маленького окошка которого открывался чудесный вид на ночной Рейн, над которым повисла набухшая желтая луна. Девушки уже нигде не было. Рюкзаки были оставлены в шкафу, ключ положен в карман, и Одетта с Фридрихом также не спеша, с несколько неуместным здесь изяществом спустились опять в столовую. Дочь Ганса накрывала на стол, дымилось сочное рагу, на тарелках лежала жирная селёдка и пышные хлебные лепёшки. Ганс, кряхтя, поднялся из подвала и разлил в мутные стаканы кисловатое старое вино. Одетта и Фридрих, не евшие с утра, были рады и такой еде, которая в других обстоятельствах, безусловно, вызвала бы у них чувство, доходящие до отвращения. Одетта, не морщась, быстро выпила вино и положила себе на тарелку рагу, надломив хлеб. Было тепло, даже немного жарко от камина, который, конечно, в сентябре был еще совершенно неуместен, и только старуха получала от него видимое удовольствие. Ганс ушёл, девушка хлопотала около стола. Черты ее лица преломлялись при отблесках огня и мерцании ламп, они были просты и прямы, их, вероятно, можно было бы даже назвать красивыми, если бы не та печать сельского простодушия и отсутствия всякой возвышенности, которая так непреодолимо отделяла ее от гостей. Фридрих чувствовал себя несколько дискомфортно в незамысловатой обстановке, где у тарелок лежала лишь одна вилка, а за воротом ни одной салфетки, он то и дело бросал опасливые взгляды на Одетту, особенно когда официантка по-детски застенчиво улыбалась ему, в невольном трепете преклоняясь перед бездной, лежащей меж ней и посетителями…