Глава 1. Импульс

Она была мерзкой. — Смотри, куда прёшь. Или голова за лето совсем перестала варить? Нет. Она была сукой. Вы-со-ко-ва. Сначала губы отталкиваются от ряда зубов, затем язык мягко ударяется о мягкое нёбо и снова опускается, выпячивая губы на последнем слоге. Её фамилия говорила всё. Высокомерная тварь. Булаткин знает, что все меняются за лето, когда переходят в одиннадцатый класс. Гормоны перестают долбить по голове, ты становишься старше. Загнанная отличница становится привлекательнее. Но её фамилия всё равно остаётся… Мигренью. Тупой болью. Виски сжимает, давит, колотит. Импульсом. Высокова. Он никогда не звал её по имени. Не считал нужным выделять всякий сброд, который совершенно случайно оказался среди лучших в этом классе. В этой школе. В этом мире. Во Вселенной, чтоб её. Он знал, что стычки будут… Интереснее. Азартнее. Её подвешенный язык будет чеканить всякие гадости, как это было всегда. Но что-то изменилось. В них. Сразу. Булаткин понял это, когда они снова зацепились на линейке. Как было всегда. Он намеренно плюнул ей в спину, что «книжный червь наконец-то выполз из своей норы и увидел свет», ожидая, что она остановится, закатит глаза, сделает глубокий вдох и назовёт его «конченным ублюдком, который всё никак не может приобрести себе мозги». Но в этот раз она внезапно обернулась. Короткие светлые пряди (он всегда почему-то помнил их длинными и бесцветными), ударили ей по лицу, закрывая какой-то чужой блеск серо-голубых глаз. Взмах длинных ресниц почти коснулся бровей, а пухлые губы изогнулись в издевательской ухмылке. Давай, Клава. Размажь его прямо здесь, на этом неровном тротуаре. Чтобы по одноклассникам прошлась волна гогота и улюлюканья. Давай. Ты взрослая девочка. А он — ничто. И звать его никак. Но его плечи стали шире, а через рубашку, под невыносимо палящим солнцем растянулись длинные и глубокие чёрные рисунки, по которым совершенно внезапно захотелось провести подушечкой пальца. Ощутить. Рассмотреть. Обвести контуры навечно вбитых узоров. Но это случайно. — Наконец привела своё гнездо на голове в порядок? — Не думала, что тебя настолько волнуют мои волосы. Но я сочту за комплимент. Она сука. Она не должна уходить первой, оставив эту привычную борьбу где-то в стороне. Высокова должна гореть, желательно в Аду, но сейчас, на этой ёбаной линейке, перед всем классом, задыхаться от стыда и ярости. Но она ушла, расправив по-особенному маленькие и хрупкие плечи, громко стуча небольшими каблуками. Этот звук был раскатом грома среди ясного неба. Среди устоявшихся привычек. Булаткин должен был её уничтожить. На глазах у всех. Но она действительно испарилась, оставив перед глазами очертания длинных и худых ног, округлые бёдра которых заключены в ткань юбки-карандаш. Она быстро проходила мимо одноклассников, толкая их руки и спины, чтобы пройти. Ладони вспотели, букет выскальзывал, блузка в области груди давила. Высокова поняла, как охладел его взгляд. Как заточены черты лица, и лучи жаркого сентябрьского солнца заботливо ласкали высокие скулы, покрытые лёгкой щетиной. Как он возмужал. Это бешено вылизывало затылок и колотило по вискам. Не стал за ней идти. Промолчал. Остался среди своих друзей-дебилов. А он наблюдал. За её белоснежной макушкой, плывущей среди учеников и учителей. Прислушивался к стуку каблуков. Следил за стройными ногами, исчезающими за первоклассниками. Высокова-высокомерная-тварь стала белой вороной. Выделялась из серой массы. У неё появился стержень — не зря она так ровно держит спину. В её океане разбушевался шторм. В штанах стало тесно. Да не могло у тебя встать на мышь. Ты издеваешься? Иди и плюнь ей в лицо, одумайся. Но она плыла. Даже когда он прикрыл глаза, морщась от солнца. Высокова не знала, как справляются люди с ускоренным пульсом. У неё всегда всё было в порядке. Клава-чёткость. Клава-идеальность. Клава-староста и Клава-отличница. «Да тебя вряд-ли кто-нибудь хочет». Интересно, а он бы её хотел, будь она более раскрепощённой, как шлюхи-одноклассницы? Встал бы у него член на дразнящие, густо намазанные красной помадой губы и непозволительно короткое платье? Потому что скользнув голодным взглядом на его руки, подсознание так и кричало выебименя. Нет, не так. Клава, о чём ты думаешь? Это дурно. Клава, ты же хорошая девочка. Как бы это звучало из его уст? Голос Булаткина стал тяжелее. Мощнее. Взрослее. Высокова едва могла достать ему до подбородка носом, если бы стояла с ним вплотную. Даже на каблуках. С чего это она будет стоять с ним рядом? Успокойся, Высокова. Харкайся ядом, как это сложилось. Не подпускай. Ты хорошая девочка. Тынехочешьсвоеговрага. Ты правильная девочка.

***

Тело зудит от неизвестного ощущения, которое бывает только первого сентября. Этот неприятный ком где-то между желудком и селезёнкой… Этот неприятный день. Неприятный мир. Неприятная староста-отличница рядом на совместной фотографии класса. Её почти придушил воротник блузки, застёгнутый на все пуговицы. Симпатичное обрамление в виде жемчуга сжимает горло. Егор криво ухмыляется, рассматривая тонкую шею. Замечает, как Высокова нервно глотает ком — слюни забавным холмиком катятся вниз с характерным звуком. И всё-таки она продолжала неимоверно раздражать одним лишь своим присутствием. Высокова-выскочка. Сколько ещё можно придумать вариаций с её мерзкой фамилией? Она сука. — Я, конечно, понимаю, что тебе иногда могут не давать в начале учебного года… но ты можешь, кхм, не прижиматься ко мне? Откуда этот писклявый и наглый голос? Снизу? Булаткин удивлённо поднимает брови, опускает взгляд, врезается в голубые напротив. Её глаза светятся на солнце, сужая зрачок от слишком яркого света. Губы изогнулись в отвращении, мол, фу-какая-мерзость-встала-рядом. — Какие-то проблемы, Высокова? Или я тебя напрягаю? Он почему-то заметил, как его шёпот, касающийся белобрысой макушки, взволновал её: она вздрогнула и слишком резко повернула голову. О, Господи, ему не могло показаться? Её щёки начали заливаться алым цветом. Аж задевает скулы. Это победа… Какая же сладкая она на вкус. — Меня напрягает только отсутствие мозгов в твоей абсолютно бесполезной голове. Возможно, если бы там не было пусто, то ты мог меня напрягать. А пока… — она сделала слишком дрожащий вздох, — ты меня только бесишь. — Мне кажется, что я тебя достаточно напрягаю, бестия, — Булаткин невзначай касается фалангой указательного пальца пылающей скулы и непроизвольно ухмыляется, когда Высокова брезгливо отталкивает руку от лица и хмурится. — Мне кажется, что у тебя проблемы с сексом. Не все в этой школе хотят раздвинуть перед тобой ноги. Господи… Как остроумно. В его глазах загорелся непростительный огонь интереса и лёгкого возбуждения. Егор аккуратно наклонился, совершенно случайно задевая губами прохладный хрящ уха и также случайно наполняя лёгкие ароматом вишни. Её ароматом. Впервые. Странное ощущение. Оно сдавило мочевой пузырь. Начало тошнить. О, да. Былая ненависть. — С каких пор ты разговариваешь со мной об этом, Высокова? Тоже хочешь раздвинуть передо мной ноги? Я бы на это посмотрел. С каким удовольствием Булаткин наблюдает за тем, как гримаса девушки меняется из спокойной в удивлённую, злую, такую… Приносящую удовольствие. Это победа — определённо. — Извращенец… Она шипит, как змея. Егор продолжает хихикать ей в ухо, пока одноклассники увлечённо позируют для фотографий. Они так удачно скрылись за компанией обнимающихся друзей. Они так флиртуют. — Сочту за комплимент, — передразнил её тон Булаткин и цапнул за мочку. Высокова задрожала. Прижалась к широкой груди сзади. У Егора спёрло дыхание и зажгло в лёгких — о, боже, этот запах вишни так пьянит сознание. Приводит в бешенство. Отравляет дыхательные пути. Оседает где-то в печени. Хочется утолить жажду. — Перестань вести себя, как мудак, — предупреждает. Он горячо выдыхает ей на ухо. Снова дрожит. И сильнее вжимается в грудь. — Наша отличница умеет ругаться? Удивлён… чем ещё порадуешь? — Отойди. Нахрен. Она пытается отстраниться. Но он понимает — если она это сделает, то их друзья, сидящие по разным углам класса, сразу заметят нездоровое движение в их стороне. — Ты кончаешь или бесишься? Булаткин хватает ворону за плечи и снова прижимает к себе. Её острые лопатки царапают грудную клетку. Высокова так аппетитно напряжена. — Я тебя сейчас ударю и не пожалею, если сломаю нос. Ему не нужно повторять дважды. Он резко и сильно толкает её в спину, отчего Высокова врезается своим лбом прямо в спину одноклассника. Тот поворачивается и недовольно смотрит на ворону, что потирает место столкновения и злостно буравит взглядом свои ноги. Да, вот так. Позорься. — Аккуратнее, Высокова. Ты как баран. А та молчит. Она не влезает в стычки с другими людьми. Привыкла, что с начальных классов у неё всего один заклятый враг, которому она с удовольствием будет грызть глотку оставшийся год — Егор Булаткин. — Слышала? Ты баран, — удовлетворённо подмечает Егор и смеётся, выходя из душной толпы одноклассников, направляясь к парте Димы и Стаса. — А ты самовлюблённый мудак, — с ухмылкой бросает она ему в спину. Но он даже не оборачивается. — Спасибо за комплимент, бестия. Ты так признательна ко мне в этом году… Помечу этот день в календаре. Но на сегодня тебя хватит. Ты меня жутко раздражаешь. Высокова задыхается от возмущения где-то сзади. Вот так, бестия. Один один.

***

Егор устал. Очень сильно. Под монотонный монолог Ирины Ивановны — их классного руководителя — до невозможности хотелось спать. Но всё рушил сидящий под боком Масленников, который очень вдохновенно рассказывал о том, какую классную вечеринку в честь первого сентября он закатит вечером, потому что родители до конца первой недели учебного года будут торчать на даче. Эта новость снимает усталость мгновенно. Егор заводится с полуслова и уже с широкой ухмылкой оборачивается на одиноко сидящего Стаса. Тот поднимает глаза, цокает и активно мотает головой в разные стороны. — Нет, ребята, даже не надейтесь. Я не пойду. Калинкин вполне сомнительная личность в их компании, потому что он предпочитает сидеть один, не ходит на спонтанные тусовки, не употребляет алкоголь и пересекается с Егором и Димой только в школе, изредка — на спокойных прогулках. Булаткин и Масленников очень активные парни и им только в радость лишний раз выпить виски или коньяк, потрахаться или поиграть в бильярд в стриптиз-клубе. Деньги решают всё. Образ жизни, кстати, тоже. Но Стас не согласен. — Да почему? Чувак, я начинаю сомневаться в том, что ты не девственник. Когда я увижу тебя с девчонкой? Хотя бы в обнимку, я не говорю о пошлости. Лицо Калинкина забавно скривилось и Егор громко прыснул себе в кулак, дабы не привлекать внимание. — Зато я не имею возможность чем-нибудь заразиться… Булаткин отсчитывает мгновения, когда его разорвёт по полной. — Так, короче, вы меня заебали. Сегодня будут все, я даже нашу отличницу позову. Стас, она такая же тихушница, как и ты, не хочешь подружиться с себе подобными? Егор почему-то меняется в лице. Его взгляд, лениво блуждающий по классу, наполненный сплошными зеваками и идиотами невольно останавливается на ровной спине за второй партой первого ряда. Он замечает, что она играет ручкой изящными и тонкими пальцами, не переставая стимулировать фаланги. Это действие завораживает, как будто успокаивает. Она наклоняется к своей единственной лучшей подружке из класса — Марине, что-то шепчет ей на ухо, а после стыдливо роняет голову, вздрагивая. Смеётся. Нет, она не для Стаса. Но для кого? Точно уж не для тебя, — смеётся подсознание. А глаза продолжают изучать худую фигуру, жадно облизывая ноги, закинутые одна на другую. Высокова приспустила туфлю, играя с ней в воздухе. Её худые щиколотки так манят. — Она слишком стрёмная. Как-то неосознанно скатывается с языка. Масленников заинтересованно взглянул в сторону старосты, а после на друга, придурковато улыбнувшись. — Ты чё, ревнуешь свою отличницу? Боже, брат, что с тобой происходит… Это замечание-шутка как-то неприятно царапает в области солнечного сплетения и Булаткин неохотно отрывает взгляд от одноклассницы, внимательно всматриваясь в выражение лица Димы. Издевательски спокойное. Сукин сын. — Мне кажется, что я сомневался по поводу твоего юмора, когда начинал эту дружбу. — Да ладно, малыш, не обижайся, — ласково тянет Масленников, прикладываясь к другу на плечо. Тот дёргается, называет его придурком и отворачивается, продолжая сверлить глазами голову каждого человека, который находится в этом душном кабинете. — Короче, не в ней дело. У неё просто такая сексапильная подружка, и она общается только с этой зубрилой. Что они друг в друге нашли? В общем, мне просто нужны все. Я давно не трахался и не пил… Тем более, все могут остаться ночевать. У меня дома комнат много.. гляди и мышонок останется. Кто-нибудь да вскроет ящик Пандоры.. И снова взгляд Булаткина останавливается на белобрысой макушке. Он буквально вылизывает ей напряжённую шею и огибает угловатые плечи. Блуза просвечивает белый кружевной лифчик и рот непроизвольно наполняется слюной, словно хищник почуял добычу. Вскрыть ящик Пандоры? О, он хочет этого. Нет. Он будет первым. Она роняет ручку. Ворона. Скидывает ноги, снимает полностью туфлю и наклоняется. В этом действии есть что-то пленительно женское… Возможно, её лопатки, плотно прижатые друг к другу, когда она тянется за потерянной вещью. Может быть её задница, слегка свисающая со стула. Или её удивлённые и злые глаза, когда они резко сталкиваются взглядами. Она обернулась. Чувствует? Но Егор продолжает смотреть. Словно хищник целится на испуганную лань. Высокова отводит глаза первая, сдаваясь. Возвращается в исходное положение, и снова её спина натягивается, как струна скрипки. Такая хрупкая. Если неправильно задеть — порвётся. Ударит по пальцам. Обращайся нежнее с инструментом. И он лупить не будет. Поддастся… Что будет, если надавить там, где сплошное напряжение? На позвонки. На поясницу. Чтобы она прогнулась… — Брат, ты вообще с нами? Что ты высматриваешь? Голос Димы прямо над ухом разрывает мысли и Егор недовольно закатывает глаза. — Точнее, кого. Стас… Всегда тихий и незаметный, но всегда в курсе всего. Он и является почти лучшим другом Булаткина. Замечает то, что тот с трудом может объяснить. Раскладывает всё по полочкам. Помогает сосредоточиться. Не в этот раз. Никто не должен знать о его мыслях. Об отличнице. Что за жгучий интерес? Голод. — Так ты придёшь? Ты мне должен. — …и я надеюсь, что вы меня поняли. Я поздравляю вас с началом последнего учебного года в школе и желаю успешно сдать экзамены, чтобы все двери были открыты. Жду вас на занятиях после выходных. Ирина Ивановна одаривает подопечных ласковой улыбкой и наконец-то всех отпускает. Класс мгновенно заполнился громкими разговорами, смехом и активным обсуждением предстоящей вечеринки. Когда Масленников успел? Высокова аккуратно всё складывает обратно в сумку и зачем-то оборачивается на компанию Егора, недоверчиво смерив каждого из присутствующих взглядом. Затем смотрит на Марину, чего-то выжидая. Та игриво подмигивает Диме и кивает, подтверждая своё присутствие у Масленникова вечером. А после закидывает руку подруге на шею и уводит её, громко причитая, что «её нужно хорошенько одеть и вымыть». Вот он, чёрт возьми. Импульс. Жарко и сильно ударил по лёгким, скручивая узел азарта в животе. — Конечно, брат. Я буду. Как я могу такое пропустить? Как он смеет пропустить трах с пьяной отличницей…

***

Громкие басы давят на мозги, а крепкий виски в руке расслабляет напряжённое сознание. Под приглушённым светом лица одноклассников немного расплываются, становятся такими далёкими и чужими. Словно видишь их в первый раз. Булаткин вальяжно развалился на диване в гостиной. Одной рукой он поглаживает голую спину симпатичной темноволосой девушки, а второй подносит ко рту длинную сигарету, выпуская густые клубы дыма куда-то в потолок. Его уносит прохладный ветер из приоткрытого окна и он растворяется где-то в помещении, где активно двигаются подростки. Это помещение и атмосфера вызывает лёгкое головокружение. Запах пота и алкоголя щиплет где-то в носу, а в глотке набивается ком тошноты, хотя Егор плотно поел перед приёмом алкоголя. Тем временем девчушка настырно хнычет ему в ухо и её рука ловко скользит по ширинке джинс. Пышная грудь, едва сдержанная бюстом короткого платья лежит на животе Егора. Тот лениво обращает на темноволосую незнакомку внимание и наблюдает, как она аккуратно спускается ниже. Хочет помочь расслабиться полностью. За столом не видно, — подсказывает пьяное сознание. Булаткин одобрительно гладит густую копну, настойчиво надавливая на затылок. Но внезапный импульс бьёт прямо под дых и табун мурашек прокатывается на загривке. Бестия здесь. Её длинное платье с глубоким разрезом от бедра скрывает невысокие каблуки и стразы на дешёвых туфлях. Алая ткань привлекает внимание всех. То, как Высокова качает бёдрами, заставляет ткань соблазнительно катится по коже и сделать невзрачный, но очень интересный вывод. На ней. Нет. Белья. Алое полотно прилегает так, как будто оно — её вторая кожа. Не видно ткани трусов, а открытая спина с-теми-самыми-острыми-лопатками открыта и демонстрирует отсутствие лифчика. Пьяные головы одноклассников и множество голодных взглядов преследуют старосту, пока она идёт вдоль бара вместе с Мариной под руку и тщательно выбирает, что сегодня она будет пить. Боже, да они её просто вылизывают. С головы до ног. Облом, конченные ублюдки. Она уже занята. Девственницы достаются лучшим. Импульс буквально разрастается внизу живота и девчонка, находящаяся прямо у ширинки, уже не привлекает должного ей внимания. Под солнечным сплетением вяжет, нервы стягиваются, походят на струны. Ему не нравится, как её кости обгладывают чужие глаза. Это неправильные взгляды. Она — не для них. Высокова — для него. Трофей. Блять, её красное платье… Сгусток яркой краски в мутном и бесцветном сознании. — Извини, малыш, увидимся позже. Пока нет настроения. — Чего? Булаткин непринуждённо отмахивается от незнакомки и встаёт, поправляя штаны. Он прихватывает свой стакан с виски, поджигает ещё одну сигарету и подходит к отличнице, нагло обхватывая её талию рукой. Прохладные пальцы касаются неистово горячей кожи на спине. Ебать. Импульс толкнулся к паху. Высокова вздрагивает от неожиданности, оборачивается и мгновенно толкает Егора в грудь, брезгливо отряхивая руки. — Фу, какая гадость! Тебя мама не научила не распускать руки? — А тебя мама научила надевать нижнее бельё? Ну, знаешь, в целях безопасности или женского здоровья… Она снова задыхается от наглости. На её лицо падает свет и Булаткин вновь замечает вспыхнувшие щёки. Тускло горящие светильники в углу гостевой придают очертаниям её лица резкость. Остроту. — С чего ты взял, что на мне нет белья? Её крашеная бровь с острым углом вздымается вверх. Булаткин нахально улыбается, сопротивляясь уже сотни импульсам внутри организма. Они залезают под поясницу и кусают за позвонки. — Это видят все. Провокация. Высокова на грани того, чтобы потерять сознание от задержанного дыхания. Но в один момент её лицо расслабляется, агрессия сменяется на ужасно привлекательное спокойствие и её горячие пальцы мягко подхватывают кисть Егора. А затем прижимают раскрытую ладонь к заднице. К упругой. Заднице. Её ягодицы напряжены. Импульс прорывается в пах. Возбуждение терновым кустом вырастает на шее. Мурашки кусают спину и ноги. Боже, что ты творишь? Высокова-отличница позволяет нащупать… Стринги. Тонкая полоска закрывает поясницу и тонкой ниткой опускается между ягодицами. Булаткин, кажется, теряет дар речи. — Боюсь, что твой глаз-алмаз на этот раз ошибся. Когда ты в последний раз занимался сексом? Усмири свой недотрах, милый. Высокова скидывает с себя чужую руку, берёт бокал с коньяком и, чокнувшись со стаканом Егора, слегка наклоняется, чтобы затянуться сигаретой. Он в ахуе. Она мило улыбается, отпивает крепкий напиток; забавно морщится и находит на столе лимон, закусывает колющее послевкусие и уходит, оставляя шлейф вишни. Этот аромат выжигает на лёгких её роспись. Господи… Алый подол, скользящий по полу растворяется между пьяными одноклассниками. Она ищет Марину. Егор ищет рассудок. Но импульс беспричинно тянется за ней. Высокомерная сука. Вы-со-ко-ва. Как считалка. На одном выдохе и двух вздохах. — Брат, всё нормально? Тебе плохо? Калинкин ловит пьяного друга у входа в кухню, придерживая того за плечо. Егор поднимает глаза и кривит ухмылку, беспомощно роняя подбородок на грудь. Стас же умный. Он поймёт. — Я ищу отличницу. Была где-то здесь… Неподалёку. Незакрытый гештальт, сам понимаешь. Развязный язык несёт несусветный бред, который Калинкин внимательно выслушивает. Впитывает. Улыбается по-детски, сжимая чужое плечо онемевшими пальцами. Долго и изнурительно смотрит вдаль, что-то обдумывая. Егор приходит в себя. Сознание перестаёт быть тяжёлым. Спасительная свежесть. Лёгкость. Алкоголь отпускает. Только начинает болеть голова от шума вокруг. — Знаешь, я замечал пару психологических сдвигов у тебя в детстве. Но, не настолько, конечно, — Стас издевается в первую очередь, а Булаткин понимающе кивает и даже смеётся. — Извини, друг, алкоголь. Сейчас уже лучше. Несу какую-то чушь, не бери в голову. — Ага, а бери в рот. Я видел её на втором этаже. Наверное, искала подругу, но та уже давно изрядно выпила и закрылась с Димой в одной из комнат. А где сейчас Высокова — я не знаю, — рассказывает Калинкин, убирая руку с плеча друга. — Может быть, заняла одну из комнат. — Да мне плевать. Уехала домой, наверное. Такие тусовки не для умной головы, которая думает только о книгах и учёбе. Меня тошнит! — Егор показательно схватился за желудок и скорчился, изображая плохое состояние. Стас только по-доброму усмехнулся. — Ладно, я пойду сыграю в бильярд. Эти животные вряд-ли займут игровую, а мне нужно протрезветь. Я не планировал здесь ночевать. Пойдём? — Нет, спасибо, — Калинкин загадочно ухмыляется. — Вдруг ты там кого-нибудь встретишь… А я помешаю. — Не придумывай. Я бы поебался, но только не с этими уродами. И давай без этих своих книжных цитат, я их всё равно нихуя не понимаю. Философ хренов. Они коротко смеются. — Иди. Я буду ждать тебя внизу, как только ты соберёшься уехать. — Переночуешь у меня. Они кивают друг другу и Егор наконец-то неспеша поднимается на второй этаж. Идёт вглубь коридора, в сторону игровой, и его сопровождает симфония из гортанных стонов. Бильярдная встречает его спасительной прохладой, которая помогает почти протрезветь. К ночи на улице похолодало, окно здесь открыто нараспашку. Комната наполнилась свежим воздухом. Булаткин жадно вдыхает его всеми лёгкими и закрывает дверь, проворачивая ключ в двери. Чтобы никто не помешал уединению и мозговому штурму. Ему нужно подумать. Но внезапный и до одури знакомый аромат ударил прямиком в нос, в солнечное сплетение и гвоздями прибил ноги к полу. Вишня. Автоматически запускает бешенство. Оно течёт по венам и артериям, опережая кровь. Качает сердце. Учащает дыхание. Повышает уровень адреналина. Высокова наклоняется. Наконечник кия скользит меж её двух пальцев и толкает шар, забивая несколько в лузу. Она не умеет играть. Убивает время? Или кого-то ждёт? Она снова наклоняется, и её спина находится в страшном напряжении. Кости прижались друг к другу, и локоть ринулся вперёд — слишком резкий удар, шары просто покатились по столу и не провалились ни в одну лузу. — Это русский бильярд. В него играть очень сложно. Для новичков создан американский — он проще и легче, пользуется большим спросом у любителей. И ты не правильно держишь кий. Высокова вздрагивает. Напрягается ещё сильнее. Оборачивается. Господи, да она пьяна.. Неадекватный и резвый взгляд скользит по силуэту Егора, который встал буквально на пороге и до сих пор не двинулся с места. Высокова внезапно запрокидывает голову и выпускает громкий смешок. Или стон? Импульс. — Так научи меня… Раз такой умный. Ему кажется, что доза опьянения снова сваливается ему обухом на голову и запускает разом всю систему. Это будет без контроля. Булаткин вальяжно засовывает руки в карманы и неспеша подходит. Высокова наблюдает. Её глаз не видно в полутьме. Он становится сзади. Между их телами сантиметр. Егор не спрашивает. Резко впечатывается в хрупкое тело, вжимая её лобок в край стола. Отличница (о, боже мой) тихо стонет и… Расслабляется. Алкоголь. От неё пахнет коньяком. И вишней. Дикая… — Я хочу… В русский. Рука Булаткина берёт талию, опускается на бёдра. Он рывком наклоняет старосту класса и носом ведёт по выступающему позвоночнику. Да, вот так. Чувствуй меня. Ощутимоёнапряжение. Она мычит. Это заводит. — Чтобы играть в русский бильярд, — голос становится хриплым. Касается её горящих ушей. Хотя в комнате прохладно… — Нужно иметь острый ум, — он ведёт пальцем свободной руки по её волосам, останавливается на шее. В темноте, вблизи, выглядывает мурашки. — Уметь правильно стоять, — рука, находящаяся на бёдрах, плавно скользит по ноге и ставит левую так, чтобы она имела опору на пол. Высокова (что?) от чего-то крутит бёдрами. В животе уже неистово колит. — Правильно держать кий.. — Булаткин приподнимается и ведёт обеими ладонями по предплечьям, выхватывая кий. Он прицеливается. Внезапно исчезают все звуки. Он слушает её прерывистое дыхание. Оно громкое. Пьяное. Её грудь касается зелёной обивки стола. Борт давит на неё. Она в ловушке. Но не сопротивляется. Егор бьёт. — Розыгрыш. Это победа. Она изумлённо выдыхает. Он видит взмах длинных ресниц. Поворачивается. Несколько. Сантиметров. Между. Лицами. Высокова горячо дышит ему в губы. Её приоткрыты. Булаткин прикусывает нижнюю. Вишня обжигает лёгкие. Вот она, рядом. Такая желанная. Безобразная. Пьяная. Раскрытая. Она стоит раком, нависая над бильярдным столом, пока вставший член заклятого врага настырно упирается ей в ягодицы. Высокова улыбается. Бесстыдница. У Егора плывёт. Сознание. Перед глазами. Она. Это либо конец, либо начало конца. — Всё так просто. А ты говорил сложно. — Ты быстро учишься. У тебя способный мозг. Она теряет равновесие, хотя одна нога помогает держать опору. Её ногти впиваются в обивку. Грудь опускается на стол. Она наклоняет голову. Почти соприкасаются. Это под запретом. Это невозможно. Но она так близко… У Егора вот-вот разорвётся сердце. Оно колотится везде: в голове, в животе, отдаёт в ушах и в паху. Но она сейчас такая привлекательная. Женственная. Нужная. Её ведёт. Она пьяна. Он тоже нетрезв. Начало конца. Даже через ткань платья её кожа горит. Полыхает под ладонью на голой ноге, на спине под его широкой грудью, на губах. В нескольких миллиметрах. Это умопомрачительный момент. Это бездна. Она прикрывает явно тяжёлые веки. Сама тянется, сама прижимается. Импульс пронёсся раскатом по голове, отрезая трезвое сознание, оставляя бешенство. Дикость. Они звери. Терзают губы до крови. Сминают, кусают, удаляются зубами. Её губы мягкие и податливые. Он буквально трахает её рот. Она впустила язык сразу же. Отрывает голову. Он точно не помнит, как руки крутанули отличницу вокруг себя и усадили на борт бильярдного стола, раздвигая ноги коленом. Вряд-ли в памяти отпечатался момент, как Булаткин зарывался в короткие светлые пряди, пахнущие ебучей вишней настолько, что прожигало весь объём лёгких. Но хотелось ещё. Вместо кислорода — такого нужного сейчас. Но был только яркий аромат вишни, который возбуждал бешеное сознание и срывал инстинкт самосохранения. Рвал принципы. Как рвались её трусы под затвердевшими пальцами. Он не помнил, была ли она девственницей — настолько сознание поплыло и всё сконцентрировалось только на одном ощущении. Возбуждении. Кажется, что оторвали спусковой механизм с корнями, наполняя комнату едким запахом пота и по-прежнему дурманящей вишни. Кажется, все чувства и эмоции притупились, не выдавая ни боли, ни сожаления, ни стыда. Только безмерное удовольствие, в которое хотелось окунаться раз за разом, пока под волной не закончится воздух и ты не сдохнешь. Он вряд-ли вспомнит, как резво вколачивался в чужое тело, отчего игральный стол сотрясался, а мозг заполнялся дикими стонами. Хотелось глубже. Резче. Грубее. Хотелось соединиться с ней, слиться в одно целое, чтобы точно заполнить так, как это возможно. Как это нужно. Как этого дико хочется, пуская табун мурашек по загривку и кусая губы до крови. Это было так нужно. Дышать ею, прижиматься, долбиться под звонкое «да, да, да», а замедляясь, выслушивать бесконечные мольбы шёпотом. Пожалуйста, да, быстрее. Пожалуйста, не останавливайся, Егор. Пожалуйста. Это бьётся в сознании, это бушует в солнечном сплетении, это оседает пеплом на корке мозга, воплощая в голове это снова и снова. Это теряться в воспоминаниях и реальности. Не осознавать. — Сильнее, прошу, я почти… — Клава… Не веря ушам и горячему языку, который вылизывал неизвестные символы на пульсирующей жилке её шеи. Так страстно, так на одном выдохе, так невозможно. Пробуя на вкус. Вряд-ли это всё останется в памяти.