Глава 2. Осознание

Нет, Клава не была девственницей. Но она точно не помнит, как отдала её и было ли это приятно настолько, что тело могло трясти от оргазма. Кажется, это произошло после её дня рождения, когда ей исполнилось долгожданные шестнадцать лет. Тогда она отмечала его не в семейном кругу, как обычно происходили все её предыдущие праздники, а в лагере вместе с Мариной. Та подбила её на эту спонтанную поездку перед «возрастом согласия, которое ни в коем случае нельзя было упустить и отметить в душной квартире с собакой». Это произошло с каким-то странным парнем, которого, кажется, звали Димой. После долгого дня среди поздравлений и капли шампанского на пару с Мариной Клаву развезло от переполняющих эмоций. Возможно, смелости добавил повышенный градус в крови, или то, что Дима старательно ухаживал за ней и пытался каждый раз поцеловаться в любом углу лагеря. Тогда на небо обрушился красивый закат и они закрылись в комнате, не пуская никого. Она точно помнила, что это был последний день и распоясались даже вожатые, позволив немного нарушить правила. Под горячие поцелуи всё случилось. Это вряд-ли было… Хорошо. Она не запомнила особо ярких и красочных эмоций, которые бы заставляли вспоминать с томным придыханием первый секс. Но и не было противно, потому что Дима старался всеми силами вести себя сдержанно и нежно. Когда он кончил в презерватив и перевалился на бок, наконец выпуская Клаву из хватки, последующий вопрос заставил изрядно покраснеть. «Ты кончила?», — сбивчиво спросил он. «Ну… Да?», — кажется, он не заметил вопросительной интонации. Она внезапно осознала, что произошедшее с Егором вчера — какое-то страшное наваждение. Клякса на белоснежном листе с идеальным планом всей её жизни. То, что вчера заставляло ноги неистово дрожать, а спина гнулась так, словно в ней не было позвоночника. «Зато Егор показал тебе, что такое настоящий оргазм, а не придуманная ересь в стыдливой ночной фантазии», — возмутилось сознание и облизало клыки похоти. Но Клаве стало страшно. Не от того, что она переспала со своим врагом-номер-один-по-жизни, хотя это тоже имело вес для огромного кома переживаний и паники. То, как спокойно сознание произносило его имя, когда внутри хотелось кричать во всю глотку, разрывая связки и колотя себя по голове. Хотелось проснуться и выдохнуть. Хотелось верить, что это просто кошмар, который слегка намочил её пижамные штаны в белый горох и заставил посреди глубокой ночи менять нижнее бельё, пряча за одеялом горящие щёки. Но это было наяву. Было так горячо и желанно, что Высокова едва могла понять, дышит она или всё-таки давно задохнулась от пульсирующего сердца глубоко в глотке. Она не могла не думать. Не верилось, что той роковой ночью такая омерзительная мразь как Булаткин принадлежала ей и глухо стонала её имя. Словно в бреду. Не верилось, что Высокова гладила мощные плечи и впивалась ногтями в чёрные рисунки на предплечьях, пока все внутренности сотрясались после оргазмов и возвращали возбуждение вновь и вновь, не давая глотнуть спасательного воздуха и хоть немного отрезвить пьяную голову. Но это было так приятно, так чужеродно, так… Неправильно, чёрт возьми, да кто её тянул вообще туда? Наверное, с другими девушками Булаткин дрожал точно так же, когда Высокова впилась губами в напряжённую шею, лишая рассудка полностью. Она предательски помнит, что пальцы ног немели, когда приходило желанное облегчение и внизу живота взрывался динамит, а из глаз почти вылетали искры. А затем кололо в области солнечного сплетения, едва комок возбуждения успевал зародиться по новой, заставляя голову откидывать в неземном блаженстве и повторять короткое «да». «Да, Клава-умница оказалась совсем не умницей», — подсознание внезапно заговорило голосом мамы. Захотелось снять голову и потрясти её, чтобы переключилась на другую радиоволну. Кажется матка наполнилась теплом и стянула низ живота в сладостной боли. Клава подумала, что пульсирует всё тело. — Я переспала с ним, — так неосознанно и легко слетело с губ. Как будто это правильно. Как будто это не преступление. Как будто это не секс с тем, кого она ненавидит всеми фибрами души, а тело реагирует так странно и так невесомо. Так… Ужасно. — С кем? Марине даже лень открыть глаза. Она без сил лежит на кровати, наповал поражённая страшным похмельем. Клава глупо поднимает уголок губ и ложится на пол, вытягивая ноги. Как на бильярдном столе. «Хватит! Хватит, хватит, хватит, это мерзко абсолютно так же, как и тот, с кем мы это сделали!», — ледяная правда ласково прикладывает по затылку, словно стараясь из последних сил достать отголоски адекватности. И это удаётся. У неё всё ещё не атрофировались клетки здравого рассудка. К счастью. Воспоминания из головы улетают, в грудной клетке наконец-то растекается спасительный холод, покрываясь крупным слоем льда. Как будто его и не разбивали. И не топили в ужасно горячих поцелуях. — С Булаткиным. Наверное, Марина чуть не упала от удивления. Высокова не видела, она буравила взглядом потолок. Хотелось хотя бы на минуту опустошить голову. — И как это..? — О, ужас, — соврала она. — Так мерзко. Не могу поверить, что я напилась до такой степени, что раздвинула перед ним ноги. И кончала от этого осознания. «А ты говорила, что не будешь раздвигать передо мной ноги». Вот блядь. Воспоминания того дня вновь резво крутанулись по всему сознанию и почти развернули лицом к разочарованию. — Не ври, Высокова. Ты можешь соврать ему, что он бревно в постели и скрываться за своими дурацкими учебниками каждый раз, когда он заходит в кабинет. Но не мне. Ещё одна достаточно неприятная пощёчина в виде правды, и этому невозможно сопротивляться. Марина грубая и резкая, честная и верная, а ещё очень раскрепощённая. Ей не получается лгать — действительно. Разве глаза могут так много говорить? Жадан знает вкус жизни. Клава — нет. — Я не знаю, сколько минут меня трясло после оргазма и не знаю, помнит ли он об этом. Так легче. Признать то, что так и рвётся из гортани. Сказала она это спокойно, а хотелось орать. Задыхаться. Самая непростительная ошибка в жизни. Самая жирная клякса, которую не скрыть даже замазкой. Но она же не свернула не на ту тропку? Значит, жить ещё можно. И выдыхать тоже. — Хочешь повторить? Марина медленно опускается под бок. Клава поворачивает голову и наконец видит ехидную ухмылку подруги. Ощущает, как щёки всколыхнули с новой температурой и внутри неприятно загудел желудок. Кажется, её тошнит. Кажется, нужно умыться. — Я… Не знаю. И не хочу даже думать об этом. — Я знаю, о чём ты думаешь, — Жадан привстала и нагло подмигнула, вынуждая Клаву задохнуться от возмущения под собой. — О хорошем сексе можно не только думать… Такое не забывается, поверь мне. Секс.. он как наркотик. Ты пробуешь. Тебе становится приятно. Наяву понимаешь, что значит оказаться на седьмом небе или выше. Ты привыкаешь к тому, что он выпускает пар. Помогает снизить стресс. Ты привыкаешь и хочешь ещё больше. — Звучит отвратительно. — Ты просто ещё не понимаешь, что это такое… Марина в последний раз коварно улыбается, и, подорвавшись, несётся со всех ног в уборную. Клава только хохочет.

***

Высокова перечитывает одну и ту же строчку в учебнике раз за разом, но не понимает смысла. Голова неистово гудит. Она нервно откидывает книгу в сторону и падает на мягкие подушки, закрывая лицо руками. «Не все в этой школе хотят перед тобой раздвинуть ноги». «Поэтому я сделаю это незамедлительно, чтобы оказаться первой среди неудачниц и дурочек, которых у него целая куча. И даже сомневаться не надо, как и задумываться», — подсказывает подсознание и начинает смеяться так, что этот звон становится до жути невыносимым. Хочется действительно открутить себе голову и вставить новый мозг, что не будет помнить ни секс, ни оргазм, ни голубые глаза, от возбуждения наполняющиеся нездоровым оттенком синего. Оттенком бешенства. И оно начинает проявляться не только у этого придурка. Высокова не понимает, почему уделяет такое внимание какой-то абсолютно глупой мелочи, о которой всуе упоминать нельзя. Придётся делать вид, что просто показалось. Что ничего не было и это не она первого сентября опередила всех желающих и влезла вне очереди. «Да у меня талончик просто. Ещё с самого детства», — хихикает внутри. — Да Господи, это просто невозможно! — она подскакивает с постели и уходит в ванную, где с силой выкручивает вентиль и набирает в горящие ладони прохладной воды. Но она не помогает смыть жар с щёк и ворох мыслей в перегруженной голове. Клава думает, что там вот-вот вылетит табличка с надписью: «произошла неизвестная ошибка». Она подхватила вирус. Деградации, судя по всему. Почему она вообще парится? Наверное, этому действительно не стоит уделять так много внимания и так много думать о том, что будет дальше. Это не она должна плескаться в стеснении и ненависти, это не её ответственность. Переспали и переспали! Пьяные были! Это было необходимо. Самое главное, что Булаткин не помнит. Тогда бы Высокова умерла на ровном месте. Возвращаясь в постель и обещая об этом больше не думать, её ладонь почему-то скользит по телу, задевая соски через тонкую ткань домашней майки. Почему-то дыхание под одеялом, натянутое по самую голову, становится тяжёлым и глубоким, когда горячие пальцы залезают под резинку шорт и касаются холодного лобка. Странно, что горит всё. Кроме влажных складок половых губ, где дрожащие пальцы утопают в смазке и пугающих ощущениях. В воспоминаниях. Где Булаткин прижимает ломающуюся спину к твёрдой поверхности бильярдного стола и вгоняет член до основания. Клава помнит, как она закричала, выпуская дьяволов. Она помнит, как возбуждение лизало каждый сантиметр тела, мурашки кусали и щекотали даже щёки. Как ледяной азарт незакрытой на замок двери и опасность того, что кто-то зайдёт, узнает, раскроет их общий на несколько мгновений секрет, который потом сгорит в трезвой реальности, а пепел унесёт поток ветра. Такой же прохладный, каким чувствовался в бильярдной. Пальцы ускоряются, а свободная ладонь ложится на грудь, гладит талию и сжимает бедро. Представляет чужие прикосновения. Фантазия очень реалистично заменяет собственные пальцы на длинные и слегка грубые. Ненасытные. Клава думает, что это мерзко и неправильно. Но в следующее мгновение как-либо задействовать шестерёнки в мозгах перестаёт. Всё превращается в белый шум. Всё перекрывает оргазм, который тёплой волной окатил с головы до ног и рука с влажными пальцами тяжело рушится на свежую простынь, скрученную свободной в жгут. Она себе обещает не думать об этом.

***

Первые недели в школе пролетели в тумане. Высокова пыталась ухватиться за всё и сразу, наконец выкинув из головы мысли о вечеринке и случайном сексе по пьяни, погрузившись в учёбу. Это оказалось тяжело для всего класса — вникнуть после летних каникул в программу одиннадцатого класса. Клаве хотелось глотать каждый новый день ещё сильнее и ещё глубже впитывать в себя новые знания, которым она действительно пыталась уделять больше времени, так как остался последний год. И у неё даже получалось — все гнусные и ненужные мысли как-то мгновенно отошли на второй план, стоило ей задуматься над чем-то более важном, что абсолютно так же щекотало под рёбрами и не отпускало ощущение паники. Но вот пошла третья по счёту, и всё обыденное и рутинное приелось настолько, что открытый учебник по биологии не вызывал особого восторга и интереса. Ещё и Марина заболела ближе к окончанию прошлой недели — списала всё на акклиматизацию, потому что в городе внезапно похолодало, но сама она несколько дней отдыхала у каких-то знакомых и свалилась с температурой. Клаве было скучно. Она задумчиво глядела перед собой, гипнотизируя доску. Её не отвлекал даже шум, поднявшийся на весь класс во время перемены. Звуки притупились и осталась концентрация на собственных ощущениях. Первое. Её сердце умеренно бьётся. Шестьдесят ударов в минуту — она даже засекала ради интереса, буравя взглядом теперь настенные часы, пока всё вокруг разваливалось и становилось ничем. Клава-чёткость. Второе. У неё проскальзывал стресс. Не то чтобы дёргался глаз или руки истерически дрожали, когда приходилось держать что-то на весу. Но скинуть его не помогал даже разговор по душам с Мариной. Или спорт. Ничего не помогало избавить нервную систему от состояния паники или напряжения. Нужно было что-то более действенное. То, что действительно помогает выпустить пар. Выдохнуть на пару мгновений. Третье… — Высокова, блять, у тебя совсем мозги отказали или ты прикидываешься, чтобы не разговаривать со мной? Третье. Булаткин настырно трясёт её за плечо, и… Что? Ещё один толчок и рука вылетает из-под щеки, помогая держать голову без собственных усилий. Клава ощущает, как вспыхнула кожа, на которую оказывалось слишком много давления. Кажется, щека покраснела и этот след начал чесаться. Теперь Булаткин спокойно положил ладонь на предплечье, отправляя по телу внезапно несколько тысяч импульсов, мгновенно разгоняющие по артериям и венам дикий адреналин. Ненависть. Такая желанная… Нужная. Высокова дёрнула рукой, скидывая чужую с себя и демонстративно отряхнула рукав кофты, будто на ней находился огромный слой грязи. По сути, так и есть. — Убери свои сальные лапы от меня! Чего тебе надо? — недовольно пробурчала отличница. — Поверь, я тоже не в восторге, что разговариваю с тобой. Но дай списать домашнее задание, я забыл его сделать, а мне нужна эта оценка. Пожалуйста, Высокова. Не будь занудой хотя бы на этот раз. Четвёртое. Клава ощутила, что уровень стресса вырос. Клава поняла, что Булаткин точно ничего не помнит. — Ты что, меня умоляешь? — Высокова натянуто ухмыльнулась и села к Егору вполоборота. В глазах заблестел азарт. Превосходство. Да, унижайся. Сегодня не твоя смена. — Это так мило, но… Нет. Пошёл нахер отсюда. Ей пришлось практически сразиться с самой собой, чтобы проявить наглость и сильно толкнуть одноклассника в плечи так, что он чуть не свалился со стула. Лицо Булаткина перекосило и он выпрямился, а затем нагнулся. Их лица в опасной близости. Опять. И на загривке, кажется, поднялись волосы от уровня статического электричества, которое вырабатывала их ненависть друг к другу. — Чего ты хочешь, Высокова? — вдруг зашептал он, едва касаясь губ Клавы хриплым голосом. По спине прошёл холодок, считая позвонки. — Денег? Дурь? Может быть, достать тебе сигареты, чтобы ты перестала капать своей ядовитой слюной? — она морщилась. Почти задыхалась от злости, что хлестала ей по щекам с непреодолимой силой. — Или тебя нужно трахнуть? Как тогда, на бильярдном столе.. помнишь? Ба-бах. Бах. У Клавы рухнули все внутренности. Их скрутили, выжали, а потом они оборвались и провалились куда-то вниз живота, образуя огромный ком паники. Ей дали по голове кувалдой. Соображай, Клава. — Я думаю, что солнышко очень плохо влияет на твою голову, Булаткин. Тебе кажется, что я с тобой занималась… — дрожащий выдох. Давай, Клава. В тебе есть стержень. — Сексом. Я бы ни за что не прикоснулась к тебе. Ты слишком мусор, чтобы у меня даже были мысли об этом. Она сама удивилась тому, насколько её тон был ровным и наполненным чистой злостью. Да, вот так. Делай вид, что под рёбрами не скручивается кишечник. — Разве? — Булаткин легко коснулся носом чужой щеки и провёл от скулы до линии челюсти. Клава чувствует, что лёгкие вибрируют. Ей не хватает воздуха. — Такое не может мерещиться, Высокова. Ты не мой вкус. А я был почти не пьяный, в отличие от тебя. Как же омерзителен привкус разочарования. Проигрыша. Отменная горечь на языке, прожигающая всю ротовую полость. Жжёт слизистую. Колотит по желудку, вызывая рвотный рефлекс. Ей кажется, что лицо беспощадно размазали по асфальту. — Ты… — вспыхнула она, блистая озверевшим взглядом. Вот, сейчас. Непреодолимая волна. — На! Забирай! И катись отсюда! — она хватает тетрадь и пихает ему в живот так, что он сдавленно выдыхает. — И учти, что ничего не было. Я тебя даже не воспринимаю всерьёз, чтобы реагировать на твои выходки уровня детского сада. Я пьяная была, ясно? Мне плевать, что ты меня трахнул. Можешь рассказать об этом всем. Похвастайся, как обычно. А я проглочу. Но знай, что ты, — она ткнула пальцем ему в грудь. — Я ничего не помню, но я уверена, что ты — полный ноль в сексе. Тот, кто машет большим членом, на деле оказывается идиотом. Высокова выдала это почти на одном дыхании. Слова бесконечным потоком яда лились с языка, обжигая губы токсинами. Лёгкие по-прежнему вибрировали, воздух был просто необходим. Но ей нужна эта победа. Последнее слово, которое останется за ней. Она уловила лёгкое удивление в лице Булаткина, увидев, что его брови поползли вверх и не останавливались с каждым новым произнесённым унижением его достоинства. Давила, уничтожала. Испытывала удовольствие. Да, такое нужное. Такая… Приятная злость. Пришлось подскочить с места, чтобы не задохнуться окончательно. Высокова рванула в туалет, и оказавшись перед зеркалом, наконец сделала вздох. Дрожащий.

***

Мозги разрывались на атомы, когда Клава вспоминала разговор с Егором и холод страха больно щипал её за поясницу, вынуждая спину держать ещё ровнее. Она понятия не имела, зачем ляпнула про то, чтобы Булаткин рассказал всем про секс и оставила за собой последнее слово. После попытки привести себя в чувство между пламенной речью и бешеным страхом, который сковывал её с ног до головы, она всё ещё ощущала безысходность собственного положения. Последнее слово осталось за ней, но она всё равно проебалась. Сознание неприятно отчеканило нецензурное слово, отчего Высокова сморщилась, словно головная боль атаковала и так напряжённые виски. Натянутые и голодные нервы ласково гладили хребет, напоминая о том, что ещё один писк — и будет удар. Она не знала как, но Булаткин всегда был на шаг впереди. На десять. Да на все сто… Он всегда оказывался впереди. Был умнее. Строптивее. Она ненавидела его хладнокровную реакцию на все попытки выбесить, вывести из себя, предпринять те вещи, чтобы отодвинуть раз и навсегда. Клава боялась оборачиваться. Знала, что спину буравят. Царапают. И эти раны кровоточили так, что под стулом уже образовалась целая лужа дурно пахнущей крови. Сгнившей. Старой. Плохой. Было… Не по себе. Зачем она ляпнула, что он может рассказать о спонтанном сексе в бильярдной, а ей плевать? Да это будет позор… Разлетится по всей школе со скоростью света, и все девушки, которые не смогли побывать в постели Егора раньше неё, будут тыкать пальцем и громко смеяться. Внутренности неприятно дрожали, когда она могла хотя бы на секунду представить эту картину. Ощутить вкус крови во рту. — Чёрт… Она прокусила губу, сжав зубы от злости и разочарования слишком сильно. Последний урок химии начался только минут пять назад, но ощущался так, словно шёл уже четвёртый час. Без перерыва. Голова была чугунной. Пальцы не слушались и не гнулись, не позволяя конспектировать слишком быстрый рассказ Светланы Анатольевны. Усталость едва позволяла вытянуть оставшиеся сорок минут этого слишком долгого дня. — Итак, уберите всё с парт, у нас будет практическая работа. Эксперимент, — объявила учительница, на что класс довольно воскликнул и принялся активно убирать свои вещи со столов. Высокова слишком медленно засунула учебник, тетрадь и пенал в сумку. — Вы будете работать в парах. Так… Одна ученица сидит в полном одиночестве. Стас, садись к Клаве, вы не сможете сделать работу в одиночку. Виски вибрировали. Хотелось спать. — Давайте лучше я сяду к ней. Ещё один ба-бах. Сердце юркнуло в пятки, отчего пол под ногами стал пульсировать. Под рёбрами шаловливо защекотала паника и приближающаяся истерика. Булаткин… Гори в аду, сукин сын! Высокова недоверчиво обернулась на задние парты, проверяя, не послышалось ли. Нет, не послышалось. Он действительно держал руку поднятой, привлекая внимание учительницы. И очень твёрдо стоял на своём предложении. — Егор, у тебя уже есть пара. А Стас сидит один. — Мы с Димой одинаково ничего не понимаем, а так я смогу хоть что-то отложить в голове с нашей отличницей. Клава наблюдала за тем, какая хитрая и противная ухмылка вырисовывается на лице одноклассника. Светлана Анатольевна тяжело вздохнула, помолчала минуту, а затем одобрительно кивнула и слегка улыбнулась. — Звучит вполне здраво. Садитесь, только быстрее. А то мы ничего не успеем… Тревога. Эти мерзкие щупальца блуждали по всему телу. Оставляли ожоги. Добрались до шеи и придушили. Под желудком буквально произошёл взрыв, когда Булаткин действительно сел на пустой стул рядом и повесил рюкзак на крючок. Это неправда! Она спит. Вокруг исчезли все звуки, оставляя только безумно наэлектризованное напряжение и запах какао. Какао? Да, от Егора аппетитно пахло молоком, шоколадом и какао. Это сочетание ароматов начало кружить голову и спровоцировало ещё один взрыв, только в области сердца, которое соизволило прокатиться от пяток обратно в грудь. Оно бешено заколотилось, сотрясая рёбра. Ладони вспотели… — Высокова. Может быть ты, блять, наконец достанешь всё, что нам нужно для работы и перестанешь пялиться на меня? Ба-бах. Снова приложили по голове. — Больно надо на тебя смотреть! Я просто задумалась, — хмыкнула она и торопливо достала принадлежности. Это было… Странно. Они впервые работали вместе. Чётко, слаженно, молча. Нечаянно касались друг друга, и от этого по коже проносился разряд. Клаве казалось, что она сходит с ума. Булаткин сосредоточенно работал и делал всё аккуратно, помогая и ей, и себе. Держал её запястье, помогая перелить содержимое одной колбы в другую. Эти моменты назло пришивали под кору мозга, отправляя заготовки в отсек воспоминаний. Высокова принимала пробирку, невзначай касаясь своей горячей кожей холодных пальцев напротив. Вроде бы он не замечал. Вроде бы не придавал значения. Вроде бы это превращалось в какую-то сказку, на страницы которой пролили полный стакан кофе. Этот запах въедается в лёгкие. Щекочет под селезёнкой и затрагивает нервные окончания внизу живота. На предпоследнем этапе пришлось придвинуться ближе друг к другу, чтобы всё получилось. Нельзя было терять ни одной капли. Клава думала про рассудок. Но всё становилось ничем, когда в нос начал долбиться аромат молока и шоколада. Она прикрыла глаза, наслаждаясь мгновением. Булаткин сидит молча и даже не сопротивляется, позволяя быть настолько близко, что это казалось игрой безумной фантазии. Он впускал её в своё личное пространство. Трогал. Помогал. Делал грязную и опасную работу сам, не позволяя обжечься реактивами. Этого просто не существует. — Высокова, твою мать, не так много! Она вздрогнула и в следующую секунду произошёл небольшой взрыв, разбив колбу и пачкая пространство вокруг. Что произошло? — Я… Я… — Ты вообще неадекватная?! Чем ты слушаешь?! Господи, да что за день! Специально меня убить решила или что?! Она затряслась, когда Егор вскочил с места и начал резво отряхивать футболку от сажи. Клава виновато прикусила нижнюю губу и всё волшебство предыдущих моментов мгновенно испарилось, оставляя только тяжёлое разочарование внизу живота. — Ребята, ничего страшного! Успокойтесь! Такое бывает, — Светлана Анатольевна подошла к их парте и снисходительно улыбнулась. — Все совершают ошибки. Плохую оценку я не поставлю, вы работали намного быстрее и лучше остальных, но результаты вашего эксперимента придётся убрать самостоятельно. Это компенсация за моральный ущерб и разбитую колбу. Кажется, удары по голове сегодня нескончаемые. — Я… Булаткин, правда, извини, я не специально. Я.. я просто устала. Ничего не соображаю. Прости. Клава полезла в сумку за влажными салфетками и, достав несколько штук, принялась вытирать испачканную футболку одноклассника. — Давай ты постараешься не смешивать свои проблемы и учёбу, окей? Я жить хочу. И я сам, — он резко вырвал из рук одноклассницы салфетки и продолжил вытираться. Клава ничего не ответила. Она устала, опозорилась и просто уже не выдерживала. Пришлось героически дождаться окончания урока и пойти за тряпками. Желудок скручивался от слишком ощутимой вины. — Ты можешь идти, я сама всё уберу. Я же виновата, — наконец заговорила Клава, когда они остались в классе наедине, а голоса одноклассников растворялись в школьном коридоре. — Вместе насрали, вместе и будем убирать. Высокова даже удивлённо выкинула брови, остановившись заметать осколки в совок. — Неожиданно. Следующие пять минут они убирали молча. Клава больше ни о чём не думала. Она налила в ведро воды и, смочив тряпку, принялась оттирать сажу с парты. — Слушай… Ты реально ничего не помнишь? Она вздрогнула, а тряпка предательски упала под стол. Резкий вздох пронёсся по классу, разрезая такую успокаивающую тишину. — Обязательно говорить об этом прямо сейчас? Вопросом на вопрос. Просто потому, что нечего ответить. Просто потому, что даже не хочется обсуждать. Просто потому, что устала. — Высокова, не будь занудой. Её уже начала раздражать эта фраза. — Да, Булаткин, я ничего не помню и даже пытаться не хочу вспомнить эту ошибку природы. Тем более, с тобой. Она даже не знала, что умеет так правдоподобно обводить вокруг пальца. Даже саму себя. — Врёшь. Она рассмеялась, чем напугала Егора и тот вопросительно изогнул бровь. — Не надо самоутверждаться за мой счёт, — Высокова нагнулась, чтобы поднять тряпку, а затем ткнула ею однокласснику в лицо. — На, займись чем-нибудь. Может ты не умеешь убираться и думать одновременно. Вряд-ли ты на такое способен со своими мозгами. Внезапный толчок заставил чуть ли не выплюнуть сжатые лёгкие вместе с охреневшим сердцем, которое больно заколотилось в грудной клетке, отбивая чечётку по рёбрам. Булаткин одним рывком прижал её к парте, поставив обе руки по сторонам чужих бёдер. Не давая возможности сбежать. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Мне не нужны очки, чтобы увидеть, как у тебя в глазах проносится стыд и желание при виде меня. Клава задыхается. — Что ты несёшь? И отпусти меня, дверь открыта! Кто-нибудь может зайти… — Хватит бегать, Клава. Не беси меня. Он назвал её по имени. Боже. Это катилось отравленной слюной по ротовой полости и обжигало глотку. А ещё, он горячо выдохнул ей в губы. И ноздри ущипнул аромат мятной жвачки. — Господи, дай мне сил, — устало застонала Клава и запрокинула голову, дабы не сталкиваться с напором голубых глаз почти вплотную. Напротив. — Егор. Чего тебе от меня надо? Что изменит мой ответ на вопрос, с которым ты целый день за мной ходишь? Почему ты не можешь оставить меня в покое? Лёгкий поцелуй в шею и дрожь по позвоночнику. Она едва удержалась, чтобы колени предательски не согнулись. Возбуждение лизнуло под резинкой трусов. — Потому что это был самый лучший секс в моей жизни, Высокова, — хрипло зашептал он в открытую ключицу. — Ты просто ахуенно ебёшься, будучи девственницей. Сколько порно сайтов ты облазила и насколько умелые у тебя руки, чтобы вытворять такое с людьми? Её почти распирало от смеха, но трезвому рассудку очень сильно мешала влага, собирающаяся в трусах. Егор так близко. Открытая дверь будоражила. Клава смотрела на неё в упор. Демоны внутри игриво хихикали и протирали ладони. — Подожди, ты думаешь, что лишил меня девственности? Высокова опустила голову, сталкиваясь с глазами одноклассника. Тот криво ухмыльнулся и кивнул, раздвигая её плотно сжатые ноги коленом, усаживая на парту. Мурашки тянулись от головы. — Разве не так? Наконец-то она засмеялась. — Даже в этом тебя смогли обогнать, Булаткин. Но ты не расстраивайся сильно. Хорошая фантазия — это превосходно. Только эта новость его в восторг не привела. — Хорошая девочка бесстыдно ебётся у мамы за спиной? Высокова сама не поняла, как губы растянулись в ехидной ухмылке. — А тебя это расстраивает? Или касается? Или бьёт по самолюбию и большому члену? О, меня трахнул сам Егор Булаткин, набью себе татуировку с его именем и буду хвастаться. Она буквально ощущала его нервы под ногами, по которым легко ходила, не боясь упасть. В пропасть. Они так верно в неё идут. — Меня это возбуждает. А идея с татуировкой звучит классно. Позовёшь на сеанс? — Пошёл к черту, Булаткин. — И тебе туда же, Высокова. Клава плотно сжала губы, когда поцелуи Булаткина стали более настойчивыми, горячими, и ловко обходили пуговицы на рубашке, освобождая грудь. Нет, так нельзя. Это не может продолжаться. Это не может превратиться в постоянство. Сука… Она еле как нашла в себе силы оттолкнуть одноклассника и ухватиться за падающую с тела рубашку, прикрывая лифчик. Недовольно покачав головой, Высокова тяжело вздохнула и посмотрела на потолок. Солнце ушло. Кажется, на улице дождь. — Отвали от меня. Я не твоя шлюха, которая будет раздвигать ноги при каждой удобной возможности, дабы получить одобрение. Она хмыкнула, застегнула пуговицы и схватила вещи с пола, которые рухнули в процессе этого… Беспредела. — Высокова… Это же просто секс. В желудок стали проваливаться раскалённые угли непонятной обиды и такого родного разочарования. Но от чего? — Давай так. Ты занимаешься… Этим подальше от меня. Как и где хочешь, мне без разницы. То, что случилось — ошибка, и не надо раздувать из этой мухи, которую можно прихлопнуть, слона. Нам это необязательно, правда ведь? — Высокова… — Я всё сказала. И снова последнее слово остаётся за ней. Только от очередной схватки нет желанного облегчения, как раньше. Только пепел досады и отвращения. Хочется срочно смыть этот изнурительный день. — Ну не хочешь трахаться, давай хотя бы до дома довезу? Водитель уже ждёт меня около школы. О, богатенькие штучки. Как снисходительно! К крепостным крестьянам то! — Сама дойду. — Там ливень и уже похолодало. Вряд-ли ты хочешь заболеть. Она не видит его лица, но уверена, что сейчас Булаткин неистово злиться из-за её упрямства. Да, вот так. Продолжай ненавидеть меня. Ятебевраг. — Так мило, что ты заботишься обо мне… Думала, что шлюхи такого не заслуживают. — Это банальное уважение и воспитание, дура. Собирай свои шмотки быстрее и пошли. — Не знала, что у тебя такое имеется. Из школы они выходили молча. Булаткин шёл впереди, как грозовая туча под стать погоды. Он засунул руки в карманы брюк и спину держал ровно. Как будто его что-то беспокоило, и ему пришлось отстраниться от всего мира, чтобы переживать тяжесть наедине с самим собой. Клава пыталась об этом не думать. Сняв пиджак, Егор накинул его на голову одноклассницы и проводил до машины, открывая дверь. Высокова послушно села в тёплый салон, стягивая мокрую вещь с плеч и укладывая рюкзак между ног на коврик. У неё не осталось сил язвить и отпираться — очень хотелось быстрее оказаться дома. И в душ. И есть. Она была голодная. И сон. Долгий, на трое суток. Когда Егор сел рядом с тяжёлым вздохом, Клава тихо проговорила свой адрес и крупный мужчина за рулём выехал со школьного двора. — Ты… Ты действительно расскажешь всем, что спал со мной? — зашептала она, аккуратно поднимая взгляд. Булаткин удивлённо вскинул брови и отвернулся от окна, в которое внимательно смотрел минут пять после того, как они отъехали от учебного заведения. — Ты точно неадекватная. Чем мне хвастаться? Тем, что трахнул отличницу? Не смеши меня, ради всего святого. Это не в моих интересах — портить самому себе репутацию. Стало спокойнее. Она ничего не ответила, прислонившись виском к прохладному стеклу. Мимо проносились здания и груда разноцветных зонтиков, под которыми люди укрывались от дождя и по-прежнему спешили по своим делам. Ей казалось, что город никогда не останавливает движение. Постоянно бежит, работает, переворачивается. Но не засыпает и не отдыхает. Такой была она. Ехали они молча.