Часть 4

— Тебе никогда не казалось, что ты не на своем месте? Ну, это уже комедия какая-то. Развалившись на высоком барном стуле, Адриан говорит по душам с парнем, до беспамятства влюбленным в его жену. Вызывайте сценаристов, будем им блокбастер тут писать! — Бывало, — понимающе ответил Люка. Конечно бывало, придурок! 7 лет он так и чувствовал, что место его рядом с Маринетт Дюпен-Чен, а был он совсем не там. Что за идиотские вопросы, Агрест? — У меня на каждое утро заготовлен список дел… как это теперь называют? — охмелевшая сооброжалка теряла все лингвистические способности, особенно, в родном французском, — Рутина, вот! И я ей следую: немного упражняюсь, одеваюсь, зубы чищу, даже есть по утрам научился, ведь так полезнее для здоровья… Как же Адриан ненавидел ком, стоящий в горле по утрам. «Ешь!» — кричал он сам себе, а это было чертовски сложно. — Что дальше? — вежливо спросил музыкант, отпив из многоразового пластикового стакана с эмблемой фестиваля. — Что ты там пьешь? — неожиданно перевел тему Адриан. Мягко улыбнувшись, Люка протянул ему свой напиток, назвав его московским мулом. Чертовски вкусная дрянь. Не зря Маринетт его вечно теперь берет. — Ну так что ты хотел сказать? — напомнил ему Куффен. Глубоко вздохнув, Адриан-таки вернулся к давно похороненной теме: — Будто я сам не в своем теле. На автомате я встаю, одеваюсь, ем эту гребаную овсянку, еду в универ, а меня там будто нет, — постучал он по собственной голове, — Там кто-то другой. А я где? А я пропал. — Деперсонализация называется, — тут же обозвал его недуг Куффен, — Мне мой психолог об этом говорила. Блондин сжал зубы от наплывающей ярости на самого себя и на всю эту дурацкую ситуацию. Мало того, что он весь из себя такой интересный, музыкант еще и эмоционально зрелый и ходит к психологу, не сваливая все свои детские травмы на окружающих. Что в этом всем забыл он сам? — Мне порой кажется, что я должен найти того себя, что потерялся. Вернуть его в голову и усадить за штурвал, чтобы управлял собой я, а не список дел. — У тебя не было, случаем, много стресса в последнее время? — поинтересовался парень. Чертовски отзывчивый. Немного пораскинув побаливающими от обезвоживания мозгами, Адриан наконец выдал: — Да не то чтобы. — Дел, что ты не хотел бы делать? Мест, в которых ты не хотел бы быть? Что-нибудь, что ты заставлял бы себя делать? Единственная, дьявольски страшная, мысль ударила в голову, словно молния. — Н-нет, — слегка замешкался он. — Ну, поздравляю, тогда ты хотя бы не выгорел, — похлопал его по плечу Люка. Выгорел. Смешно. Агресты не выгорают, они — машины, сверх-люди, они никогда не устают и всегда готовы к действию. И все же он выгорел. Стыд-то какой. Болезнь 21-го века, этих чувствительных натур, что так и норовят потерять сознание от легкого дуновения морского бриза. Отчего он выгорел? Ну, конечно же от брака. От всех этих месяцев молчания, совместного проживания, отягощающего присутствия отдалившегося от него человека, от собственной немощности и от ненависти к себе же. Он выгорел от своих отношений с Маринетт Дюпен-Чен. Пардон, с Маринетт Агрест теперь. А ведь некоторые мужчины мечтают примерить собственную фамилию на имя любимой. Они этого вожделеют, а, как только это случается, впрок насладиться этим не могут, ведь у счастья не бывает дна. Судя по всему, у их — бывает. — Уже есть идеи, как смог бы отыскать потерянного себя? — и вновь Куффен подоспел на помощь от всепоглощающих раздумий. — Может, мне бы помог физический поиск? Знаешь, как в фильмах, где люди путешествуют в поисках себя, а находят этого «себя» совсем рядом с домом. — Действительно, путешествия могут хорошо помочь с этим, — улыбнулся брюнет. Уж кто-кто, а он знал, о чем говорил. — Только я не могу: университет, да и за отцовским бизнесом надо все-таки поглядывать… — «да и Маринетт», подумал он, берясь за стаканчик с дном виски с колой. На душе было чертовски погано. Что, если то, что помогло бы улетевшему духу вернуться в тело, страшно ранило бы кого-нибудь другого? Стоит ли его благосостояние такой тяжелой боли жены? — Адриан, — серьезный взгляд голубых глаз, едва проглядывающий из-за челки, устремился куда-то далеко в душу, как тогда, когда он пел со сцены, — Никакие дела для тебя не могут быть важнее твоего собственного психического состояния. В здоровом теле здоровый ум, да, но у здорового ума и тело здорово. Ошеломленный подобным откровением, Адриан лишь уставился на этого харизматичного, умного, талантливого, мудрого и интересного музыканта с выражением чистейшего шока на лице. А решение-то было тут как тут, на ладони, как же он не догадался до этого раньше? Она ведь давно уже предпочитает московский мул привычной водке с клюквенным соком. Удивительно, что за прошедшие семь лет Маринетт так и не научилась есть мороженое. Она искусно шила, прекрасно рисовала, казалось бы, она должна быть владелицей исключительной мелкой моторики, но донести небольшую ложечку до рта без потерь, в этот рот потом еще и попав, было для нее явно непосильным трудом. Так и сейчас она ткнула ей прямо в щеку, оглянувшись на засмотревшегося на Сену Куффена. Схватив салфетку, парень аккуратно стер с ее лица пятно от мороженого вкуса Блю Кюрасао. — Спа-па-пасибо, Люка, — пролепетала она. — Не за что, Ма-ма-маринетт, — усмехнулся он, вернувшись к разглядыванию мегаполиса, освещенного непривычным для этого времени года солнцем. Он так по этому скучал. Нет, не по драме, не по неразделенным чувствам, не по надеждам, что она выберет его, а по этим обычным теплым моментам, когда они молча сидят вместе, любуются видами, порой нарушая приятную тишину парой-другой шуток, интересными обсуждениями, разговорами ни о чем. Кажется, Куффен и вправду мог быть ей просто другом. И не так это страшно, как казалось раньше. Поход за последним мороженым года продлился недолго: холодный ноябрь напомнил о себе ранним закатом и пробирающим насквозь морозом. Проводив девушку до дома, синевласый собирался уже отправиться к себе, как Ма-ма-маринетт предложила посмотреть тот фильм с хомяками, который они хотели увидеть вместе. — Прямо сейчас? — удивился парень. — Хомяки не ждут, — лаконично ответила брюнетка. — Бурундуки, — поправил он ее, входя в квартиру и ставя гитару в чехле на пол. Осмотрев помещение, Люка ощутил неладное. Не подумайте, и до этого квартира особым уютом не выделялась, сколько бы усилий в это не вкладывала бывшая Дюпен-Чен, но теперь она была намного более пустой. Обуви в прихожей стояло непривычно мало, половина книг на полках пропала, как и устроившийся обычно посреди гостиной синтезатор, а все абсолютно пустые поверхности вычищены были до блеска. Чета бардачниками не была никогда, но сейчас даже для них тут было слишком чисто. — Маринетт? — перебил он ее рассказ о маленьких грызунах. — А где… всё? Оглянувшись вокруг, Маринетт запаниковала. Их обокрали? Нет, плазма на месте, как и ее компьютер, а значит… — Не говори мне, что этот идиот… — в ярости сжал Куффен кулаки не в состоянии окончить фразу. — …Бросил меня? — со слезами на глазах закончила за него Маринетт. Оставить девушку в таком состоянии он не мог: ее васильковые глаза не просыхали, руки дрожали, дыхание было сбито плачем, а уснуть на чужом плече она сумела наконец лишь благодаря той самой музыкальной комедии с лесными животными. Пришлось перенести ее в постель, а самим спать на диване, что был едва ли не удобнее его собственной постели. Сколько же денег оставил Агресту отец? Но долго почить не вышло: сбивчивый сон, несмотря на кромешную тьму темно-серых штор, надолго принимать в свои объятья Куффена не намеревался. Размышления о разговоре недельной давности съедали все те толики сил, что еще таились в ослабленном теле. Даже не пожелав Сассу доброго утра, парень схватил с журнального столика телефон и нашел в контактах нужный номер, которому затем позвонил. Три чертовски длинных гудка и ему-таки ответил сонливый голос: — Алло? — неожиданно хрипло произнес Агрест. Несмотря на кошмар, чиненный им, тот наверняка спал как младенец. — Что за дерьмо, придурок? — а вот Люка сонным не звучал отнюдь. — Люка? Откуда у тебя мой номер? Ярость съедала до скрипа в зубах. Машинальным движением парень достал из кармана куртки небольшой пакетик табака, фильтров и пачку листочков для самокруток. — Тебя сейчас реально это беспокоит? — Ты о Маринетт? — Да, — несмотря на фильтр, зажатый между губ, говорил брюнет предельно четко. — А письмо она прочитала? Голубоглазый опешил, теперь впопыхах осматривая гостиную. Не на журнальном столике, заставленном пятью стаканами из-под воды, не на идеально чистом столе, не на вычищенной до блеска барной стойке. Спросонья разлетавшийся рядом квами также покачал головой. — Что за письмо? Не говори, что ты оставил его в спальне. — Да. — Уебок, — оскорбил его Люка, сбрасывая звонок. Открыв балкон и закурив страшную как атомная смерть сигарету, Куффен взглянул на бесконечные многоэтажки, устроившиеся поблизости. — Что будем делать? — спросил Сасс. — Единственное, что можем — быть рядом. Первой увидеть писанину этого… нехорошего человека Маринетт не должна, ведь черт его знает, что он там намазюкал, а значит, его лучше забрать собственноручно, затем сказав, что нашел где-то в кабинете, например. Люка отправился на кухню. Сделав себе кофе и выдав Сассу кусочек тофу, принесенный в чехле от гитары, он достал поднос, на который поставил чашку для супа, пачку молока, печенье для Тикки и коробку кукурузных хлопьев. Брюнетка сама рассказывала, что спустя столько лет все так же не изменяет своим привычкам. Взяв поднос, Куффен понес его в спальню. Стучать было нельзя, ведь от этого Маринетт проснется, а если Маринетт проснется, она увидит письмо, а значит джентельменские замашки пришлось отставить в сторону, тихонько приоткрыв дверь. Развалившись в позе звезды, девушка осуществила во сне поворот на 180 градусов, прижавшись коленом правой ноги к изголовью постели. Очаровательно. Оставив завтрак на комоде, Куффен начал поиски письма. Ни на одной из тумбочек его не нашлось, как и на названном комоде. Подоконник тоже пуст. Ну что за подонок! Краем глаза уловив движение, Люка посмотрел на квами, машущего лапками и указывающего в сторону кровати. Рядом с удобно устроившейся на подушке Адриана Тикки лежал листок, сложенный вчетверо. Черт, и как ее не разбудить теперь? Приблизившись к ней, Куффен задержал дыхание и молился, чтобы, например, не скрипнула половица. Ловким движением руки он схватил письмо и уже собирался уйти с ним восвояси, как непропорционально гигантские глаза квами начали потихоньку раскрываться. — Люка? Сасс? — Доброе утро, Тикки, — прошептал парень, наспех убирая листок в задний карман джинс. — Что вы тут делаете? — потирая щечки после сна, спросила она. Люка потерялся. О письме знать не стоило и божьей коровке, ведь тогда она расскажет Маринетт, а если она расскажет Маринетт, Маринетт захочет это письмо прочитать, а если Маринетт захочет его прочитать, ее сердце наверняка разобьет чепуха, написанная в нем. — Мы принесли вам завтрак, — выкрутился Сасс. Он подлетел к комоду, схватил с него печенье, что затем выдал довольной Тикки. — Спасибо, ребята! — поблагодарила она их чрезмерно громко. Не успели они оба на нее шикнуть, как Маринетт потянулась, стукнувшись ногой о стену. — Блять! — чертыхнулась она, но, опомнившись, оглянулась на напуганную ее пробуждением компанию. — Ой… — прикрыла девушка рот ладошкой. Хлопья уплетала она за обе щеки, что не радовать попросту не могло: отсутствием аппетита тут и не пахло. — Чем сегодня займешься? — хрустя завтраком, спросила она. — Заскочу к себе, чтобы переодеться и захватить вещи на понедельник, зайду по дороге в магазин за мороженым и, как только вернусь, будем смотреть три оставшиеся части вчерашнего фильма, — предложил Люка, затем осекшись, — Если ты не против. Маринетт, загваздавшая пижаму молоком, опешила: — У тебя не было планов на сегодня? — Были и, если хочешь быть одна, я пойму, но, — он убрал мешающую челку с глаз, — Предпочел бы я провести день с тобой. Оставив девчонок отлеживаться в гигантской постели, Куффен вернулся в гостиную, чтобы осуществить задуманный план, но прежде всего — письмо. Он достал помятый листок из заднего кармана джинс и развернул в ожидании ничего хорошего не увидеть, и как же он был чертовски прав. Дорогая Маринетт, — Дарагая Маринеть, — передразнил он его. Этот лист бумаги бесил его так сильно, что не сжечь его лежащей в кармане зажигалкой было дьявольски сложно. Я понимаю, что это далеко не лучший способ сообщить тебе об этом, — Да что ты говоришь! — сарказм из парня так и пер сегодня. Но лучшего способа расстаться с кем-то попросту не существует. — Бывают и получше этого! Ты подарила мне прекрасные семь лет, за которые мы оба успели так вырасти и измениться, — Чтобы я стал гребаным ублюдком, расстающимся с женой письмом. Но эти новые мы совсем не подходим друг другу. Нам не о чем говорить, нам не весело вместе, мы попросту разлюбили друг друга. Я уверен, что у тебя, как и у меня, сердце кровью обливается, когда ты видишь, к чему пришли наши отношения. — Что-то по твоему каллиграфическому почерку этого не заметно, — на этот раз отозвался Сасс. Дав «пять» партнеру, Люка продолжил читать. Ты можешь винить меня в этом, ненавидеть, презирать, — Ну, какой герой, мамочки мои! но делаю я это в первую очередь на твою пользу, лишь затем на свою собственную. — Вот что бывает, когда подростки-супергерои вырастают во взрослых с комплексом героя. В твоей жизни появился кто-то, кто сможет ценить тебя больше, чем я, кто-то, кто уже лучше меня, а для тебя наверняка приблизится к идеалу максимально. — Интересно, кто же это? Так не упусти же его. Счастья вам с Люкой. Скомканный листок моментально полетел в ближайшую стену. Да кем он себя возомнил, этот щенок! Сваха года! Пошел он нахер со своими наставлениями! Нахер со своим благословением! Нахер со своим поиском себя! Просто нахер! Кулаки чесались и, видит бог, Адриан правильно поступил, не оставив никаких своих вещей в квартире, иначе Куффен моментально бы избавился от всего, что попало бы под руку: порвал бы одежду, сломал бы дорогую аппаратуру, еще чуть-чуть и он готов был бы ему в тапки нассать, лишь бы жизнь попортить. Подобрав наконец комок душевного поноса Адриана Агреста, Люка достал телефон и написал тому одно лишь сообщение: Она этого куска клишированного убожества не увидит, пока ты с ней не поговоришь с глазу на глаз, как положено — Я думаю, ты и сам понимаешь, что ни Маринетт, ни Тикки об этом знать пока не должны, — обратился парень к Сассу и, получив в ответ утвердительный кивок, погладил того по голове, прибавив, — Пойдем, прикупим тебе десяток яиц.