Часть 7

Яркий свет, приглушенный красной тканью штор, освещал комнату, превращая ее в уютнейшее убежище, а постель, стоявшую посередине — в теплейший кокон, из которого никак не хочется выбираться. Продрав наконец глаза после глубокого сна, Маринетт оглянула свое окружение. Лампа с абажуром, переливающимся красным, розовым и фиолетовым цветами, комод с ее кремами, масками и небольшим секретиком, дверь, ведущая в небольшую гардеробную, из-за которой когда-то так давно высовывался Адриан, тумбочки по обе стороны от кровати, одна из которых абсолютно пуста, а под затекшим ушком теплая кожа твердой мужской груди. Ну конечно же это был сон, зато какой. Все то, что делал он, а затем и она, то, что она ощущала, то, что испытывала, как страшно колотилось сердце. Сон получше реальности… Сон получше реальности. А где ее футболка? Да и Люка не одет. Щечки раскраснелись до невозможного, отдавая румянцем в уже и так красные уши, когда она решила взглянуть на лицо парня. Боязливо приподняв голову, она повернулась, обнаружив перед собой пару любознательно рассматривающих ее голубых глаз. Куффен уже проснулся и ярко улыбался этой своей доводящей до мурашек улыбкой. — И снова с добрым утром! — с энтузиазмом произнес он. — Что будешь на завтрак? Хлопья? Он хотел позаботиться о ее завтраке. Нет, ну он хотел позаботиться о ее завтраке. Слезы сами собой начали наворачиваться на глаза, когда он так нежно накрыл ее щеку своей рукой: — Эй, что такое? Я тебя чем-то обидел? Он боялся, что чем-то ее обидел, спросив, что она хочет на завтрак. Поток горячих слез лишь усилился и эти поганки не хотели уходить, сколько бы она не терла. — Маринетт, не плачь! В чем дело? А плюс ко всему он еще и знал, что она предпочитает на завтрак. Нет, ну как ты можешь быть таким сладким, Люка Куффен? Ей ведь раньше никто, кроме родителей, не готовил завтрак. — Маринетт, скажи мне в чем дело, — с расстановкой просил парень, так приятно пустив пальцы за ее ушком в густые волосы. Наконец она сумела поделиться чем-то, что кто-нибудь осмелился бы выдать за человеческую речь, но даже она бы на такой риск не пошла. — Правда? Прям уж никогда? — но на ее удачу выпала доля распознания ее бубнежа брату-близнецу Джулеки, мастерицы плохой артикуляции. Дюпен-Чен тихонько кивнула, поуспокоив непрекращающийся поток. — Можно я тебя поцелую? — спросил брюнет. А вот и хлынувшие с новой силой слезы, как по расписанию. — Нет, не плачь! Если не хочешь, я не стану! Сквозь всхлипы девушка не без усилий процедила: — Хочу. Сегодня для Маринетт, судя по всему, был днем первых раз. Впервые ей принесли завтрак в постель, впервые она, жутко стесняясь, принимала душ с кем-то другим, кто неустанно ее гладил, целовал и обнимал под льющейся водой как в каком-то фильме с Одри Хепберн, впервые они провели день под одеялом без одежды, болтая, целуясь, смеясь и занимаясь любовью. А, ну и да, впервые она была близка в этом смысле слова с кем-то кроме ставшего уже бывшим мужа. Так что неудивительно, что на следующий день улыбку снять с лица она не могла. Она не хотела пропадать, когда девушка мыла посуду, пританцовывая, совсем не хотела уходить, когда девушка ставила стирку, в которой можно было обнаружить следы всех непристойностей, которыми они занимались, и лишь когда Люка извинился, сказав, что должен идти на встречу с группой, улыбка слезла с счастливых губ. Но тут же вернулась, когда он обещал вернуться вечером. Дальше она собиралась поучиться, развесить постиранное белье, погладить уже высохшую одежду, рассчитать бюджет на месяц и описать свои похождения в дневнике в мельчайших деталях. — Маринетт? — прозвучало из динамика телефона. — Ты где? Мы тебя уже заждались. Опомнившись, Дюпен-Чен заметила стикер, висевший на доске с ее расписанием, гласивший «поход с девчонками в ресторан». Ошеломленная собственной забывчивостью, Маринетт пролепетала Алье нечто вроде «Уже выхожу из метро!», побежав наспех одеваться. Накинув на себя первое попавшееся в гардеробе, она выбежала из квартиры, захлопнув за собой дверь. Одиннадцатая линия, до станции Arts et Métiers, о, спасибо, Пекресс, за шесть минут ожидания поезда, раньше было лишь две! Едва не вмазавшись в открытую в последний момент выходящим клиентом дверь, Дюпен-Чен забежала в ресторан и нашла глазами подруг, уже устроившихся за длинным столом. — Мы только тебя и ждали! — радостно воскликнули девушки, привыкшие к извечным опозданиям. — Что на этот раз? — усмехнувшись, спросила Аликс. — Я вышла не на той станции, — затараторила придуманную по пути отговорку Маринетт, — Но когда я опомнилась, какой-то бабуле была нужна помощь перейти через дорогу. Когда я ей помогла, чтобы меня отблагодарить, она позвала меня к себе, и, как бы я не отнекивалась, отказа она не приняла. В итоге она накормила меня печеньем, показала мне фотографии ее внуков и познакомила меня со всеми ее пятнадцатью котами! — А в этот раз вышло даже правдоподобно! — обрадовалась Роуз. — Так держать, Маринетт! Сев на свое законное место рядом с Альей, запыхавшаяся Дюпен-Чен налила себе стакан воды, чтобы утолить жажду, но не тут-то было: — У тебя был секс, — заявила Сезар, вглядевшись в красные щечки. — Нет! — запротестовала Маринетт. — У тебя был секс. — уже четче вторила подруга. — Ничего подобного! — Ты лицо свое видела? Ты в последний раз так сияла, когда вы с Адрианом сошлись в средней школе! — ехидно отпила она из бокала. Лицо горело как в печи, руки продало тремором, в горле, только что пропустившем через себя целый стакан воды, пересохло, а язык заплелся. Ну не так же оно должно произойти! После долгой разлуки она должна была с вожделением рассказать подругам о новом опыте, слегка, в меру приличия, вдаваясь в подробности, рассказать о сладострастных моментах с мужчиной мечты, когда сама разберется в том, что все-таки происходит, а тут… — Ну и кто тут у нас произошел? — послышалось от Аликс. — Он вернулся? — предположила Милен. Да чтобы она!.. И с!.. При том, что он!.. В негодовании Маринетт взглянула на осекшуюся приятельницу с раздражением. — А вот и нет, — неожиданно просто ответила Алья, — Тут дело в другом. Внимание всей компании, кроме спокойной как удав Джулеки, обратилось к шатенке в поисках объяснений. — Как там поживает Люка? — усмехнулась она. Как пойманный ворижка, Маринетт стыдливо притупила взгляд голубых глаз. Она ведь не должна так поступать. Агрест ушел, унеся с собой все свои манатки, половину ее сознательной жизни и совместную фамилию, все так же значащуюся в паспорте, лишь три месяца назад, а она уже без ума от другого. Справедливо будет сказать, что безумие это, может, и началось слегка раньше, но признавать вслух это брюнетка определенно не станет. — Маринетт, — погладила ее Алья по спине, — Мы ведь искренне рады за тебя, ты этого заслужила. Мы хотим лишь услышать, как все прошло. — Перемыть, так сказать, Куффену косточки, — хихикнула Аликс, поднимая свой стакан. Но в разговор вмешалась бывшая сноха: — Ребята, я считаю, что, если Маринетт еще не готова этим делиться, мы не должны настаивать, — вступилась за нее как всегда одетая с иголочки Кагами. Беспокойство. Вот, что они испытывали. Каждая по своему, в своей форме, со своим собственным способом с ним справляться. Все-таки интерес их вызван вовсе не осуждением, а заботой о ней. Она им все расскажет. И о бесстыдном поведении, о последовавшем утре, и о лучшей, пожалуй, субботе ее жизни, абсолютно все! — Сначала в пятницу он… а я такая! А потом мы просто… и вот после этого… и в общем да, — вышло намного более скомкано, чем в фантазиях. Теперь все взоры устремились на сестру того, чьи «косточки они перемывали» в ожидании перевода, но та лишь удрученно покачала головой. Даже Джулека не могла распознать белиберду, что Маринетт только что выдала. Как стыдно. — В любом случае, — вежливо пыталась сменить тему Зои, спросив, — Теперь вы вместе? Маринетт опешила. Как раз этим вопросом она не задавалась. Она немало размышляла о том, как Люка может постоянно выглядеть столь умопомрачительно, как у того выходит заставлять ее чувствовать себя столь особенной, откуда парень научился всем тем штучкам, которыми владел в совершенстве, когда он успевает тренироваться и как он выстроил подобную мускулатуру, но вот об этом вопросе она даже не задумывалась. А хотела ли вообще она, только выйдя из семилетних отношений, быть с кем-то «вместе»? — Эм… ну… — Так, ладно, не наседаем на мою малышку! Она сама еще ничего не поняла! — прижала к себе подругу , по-матерински тепло гладя ту по голове, Сезар. Кто-то явно провел слишком много времени с малюткой Инес. — Нет, Алья, ничего страшного! — заверила ее Маринетт. — Просто… я сама не знаю, что ответить. — А, ну, то есть поматросит и бросит? — скептично ухмыльнулась Кюбдэль, чего не ожидал от нее, пожалуй, никто, — Видали мы таких! — но, стоило Аликс произнести эти слова, как она осеклась, бросив взгляд на сидящую поблизости модель. О ее брате речь идет все-таки. — Да нет же! — возмутилась брюнетка. Услышал бы кто ее мнение по этому поводу. — Не думаю, что он стал бы так поступать, — защитила бывшего Зои, — Все-таки тут речь идет о Маринетт. Помню песню, что он написал про нее… какая романтика! — Песню? — недоумевающе спросила Дюпен-Чен. Ей и вправду посвятили песню? Да быть того не может! — Ой! — испуганно воскликнула Ли, прикрыв рот ладошкой. Обычно немногословная Джулека хмыкнула, произнеся неожиданно четко: — Говоришь так, будто всего одна песня и была. Вся компания ошарашено взглянула на Куффен, а та лишь пояснила: — Откройте его первый альбом. — Roaring grief of a monster? — с непривычно идеальным акцент переспросила Цуруги, уже открывшая телефон. — А теперь взгляните на названия песен по очереди. — Mortals, Agression, Repress myself, Identify with you, New life, Ethereal sense of you, Trust you, Tout Pareil, Éclate moi par terre, — зачитала список брюнетка. Все они отзывались в сердце безумным восхищением, стоило припомнить мелодию любого из названных трэков. Насколько же талантливым был Люка? — А теперь посмотри на первую букву каждой из них. — M… A… R… I… N… ETTE… — удивленно произнесла Кагами, и затем, повернувшись к подруге, как на духу выдала той по-английски, — That’s a keeper. — А что это значит? — спросила Роуз, владевшая иностранным языком крайне опосредованно. Альбом. Целый альбом. Самый первый альбом своей музыкальной карьеры… он посвятил ей? Ничего даже не сказав? Сколько ему вообще было, когда он его выпустил? 19? Все эти длинные четыре года, пока она заканчивала старшую школу, жила своей обычной жизнью, ходила в университет, вышла замуж за другого, ее имя было выгравировано в искусстве, практически не скрыто от чужих глаз, смотри сколько хочешь, вот она, стала частью мира музыки, сама того не осознавая. — В любом случае, гигантский симп, о чем я ему уже сказала, — подытожила Джулека. — А это что такое? — спросила Левилен. Как будто заготовив объяснение заранее, Аликс сказала: — Это когда человек едва не унижается, чтобы понравиться кому-то. — Но это же так прекрасно, когда ты готов на что угодно ради любви! — в своей привычной манере обомлела Роуз. Услышав заветное слово, Маринетт поперхнулась водой, закашляв. Ей определенно чертовски хорошо с ним, но употреблять подобные термины? Им больше не по четырнадцать, такими словами так просто раскидываться нельзя. Любовь — нечто, что выстраивается временем и тяжелым трудом, отнюдь не просто сексом. Чтобы называть то, что между ними, любовью, они должны были провести вместе как минимум месяцы… что и произошло, когда она осталась без мужа. Но это совсем другое, ведь, например, любовь — это когда люди заботятся друг о друге… но и тут критерий подходит: день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем Куффен засыпал на ее диване, заскакивая к себе лишь за вещами. Он убирался в ее квартире, когда она была не в состоянии, он готовил для нее, ухаживал за ней, так нежно гладил по голове, смотря один за другим диснеевские мультики, которым сам наверняка предпочел бы что угодно другое. А что в это время делала она? Плакалась в жилетку? Заставляла смотреть те самые мультики? Устроила целый план по соблазну, что в итоге так и не понадобился? Услышав ясное «нет», пыталась его изнасиловать? Голова шла кругом, щечки стыдливо краснели, ладони потели, хотелось выбраться наружу и подышать свежим воздухом. Из всего этого выходит, что Люка действительно ее любил, свидетельств чему была уйма, а вот она… нет, ну, она влюблена, это точно. Но любить, она его еще не любила. Могла бы когда-нибудь, может, скоро, может, нет, но пока этого еще не произошло. Все то, что сейчас зародилось между ними — бомба с обратным отсчетом. Он эмоционально там, где она будет нескоро. Все-таки у него на это было 8 лет, а она что? Она портит его жизнь, заставляет его «симпить», говоря их языком, она вечно нуждается в нем и, несмотря ни на что, она вечно хочет, чтобы он был рядом. Влюбленная прилипала. Он — любящий ее самоотверженный герой, а она — влюбленная прилипала. Люка определенно заслуживал большего. Он заслуживал кого-то, кто «симпил» бы ради него, самоотверженно ухаживал бы за ним, писал про него песни, гладил бы его по голове, смотря его мультики. Этим человеком Маринетт не была отнюдь. — Ты в порядке, детка? — обеспокоено спросив, вывела ее из размышлений Алья. И, как бы постыдно это ни было, в ответ Дюпен-Чен лишь расплакалась. Почему все так сложно? Почему она просто не может быть рада хоть и разной, но все-таки взаимности? Почему в голову должны извечно лезть назойливые мысли всех видов и порядков? Почему она просто не может быть счастлива? Не могла быть счастлива с Адрианом, а теперь не может с Люкой. — Все в порядке, дорогая, можешь проплакаться, — вновь нежно гладя ее по голове, присказывала подруга, явно с ненавистью поглядывающая на осуждающих посетителей ресторана. — Он ведь наверняка меня любит, а я… — всхлипывая, брюнетка сквозь слезы оглядела обескураженные лица подруг, — Я бардак. Еще меня не хватало в его жизни! — Ну что ты, Маринетт, — сочувствующее произнесла Зои, — Никакой ты не бардак. Зои. Она так легко об этом всем говорила, несмотря на то, что что-то между ними в прошлом было. Такая красивая, яркая, смешная и… эмоционально стабильная. Почему Куффен не выбрал ее? Почему они не сошлись вновь, когда он вернулся в город? Зачем он лезет в этот проклятый омут? Настоящий сумасшедший! — Еще как! Я только рассталась с Адрианом, а Люка так много для меня сделал! Он был со мной, когда мне было так плохо, он за мной ухаживал, он был рядом, когда я в нем нуждалась! А я что? Я ничего для него не сделала, я совсем его не заслуживаю! — Маринетт, — неожиданно сдержанно послышалось со стороны Кагами, — Это лишь значит, что тебе необходимо стать тем, кто будет его достоин в будущем. Предыстеричные всхлипы прекратились, а Маринетт взглянула на бывшую сноху. Цуруги всегда была крайне мудра и всегда знала, как заставить людей стать лучше. Ее советы помогали Маринетт еще тогда, когда им обеим было по четырнадцать и она давала рекомендации по покорению сердца Агреста. Так и сейчас, в момент нужды, ее слова согрели и дали силу воли для борьбы. С подобным партнером любовь — это явно лишь дело времени, за которое Дюпен-Чен успеет его заслужить. Она сделает все возможное, все, что будет в ее силах! И в следующий раз она даже предупредит парня о том, что видится с подругами, ведь спустя несколько удивительно вкусных закусок, блюдо, что оказалось не так хорошо, сырную тарелку и даже коктейль в ближайшем баре телефон завибрировал, анонсируя звонок от Люки. — Я уже выхожу с репетиции, мне захватить что-нибудь по пути к тебе? Захватить что-нибудь по пути к ней. Направляясь к ней, он в первую очередь подумал спросить, хочет ли она чего-нибудь. Он подумал о ней. Так привычно и непринужденно спросил, чего бы хотела она. Сердечко стучит как не в себя, уже красные от алкоголя щечки краснеют еще сильнее, а язык заплетается. Он хочет захватить что-нибудь по пути к ней… по пути к ней! Нет! Она ведь не дома! Нужно срочно… Но стоило Маринетт открыть рот, чтобы прояснить ситуацию, как телефон вырвали из руки и Аликс радостно закричала в трубку: — Люка? Это ты? Давай сюда! Мы в Les femmes perdues! Что? Он придет сюда? А как же!.. А во что она вообще одета?! Джинсы, футболка, кеды… подождите, они разные! Она вышла из дома в разных кедах!.. Нет, так нельзя! Он же увидит ее ненакрашенной! И в разных кедах! В попытке выхватить смартфон из рук Кюбдэль Маринетт потянулась к подруге, но, то ли по вине повышенного градуса, то ли разных кед, то ли барные стулья это совсем не ее, но в итоге своих похождений Дюпен-Чен лишь шмякнулась на липкий пол, распластавшись как звезда. Чудесно. Теперь от нее небось еще и выпивкой несет. Подняв, отряхнув и усадив приятельницу, Аликс выдала той выключенный телефон: — Теперь мы и с ним перетрем, — улыбнулась она. Приглушенные тона, красная подсветка, три сведенных вместе круглых черных стола, группа друзей и так мило улыбающийся Куффен. Его расспрашивали о делах в целом, по ясным причина пытаясь мимолетом вызнать как можно больше о том, как эти выходные прошли для него, а Люка лишь таинственно улыбался, не выдавая всех карт. Он тянется в карман куртки и достает привычные пакетики в намерении скрутить себе папиросу, когда Маринетт, смущаясь сама не зная чего и всячески пряча ноги под стулом, предлагает ему сделать это за него. — Только не говори, что из-за этого поганца ты теперь тоже куришь! — гневно воскликнула Алья, стоило пальцам Маринетт дотронуться до пакетика с фильтрами. — Нет же!.. — начала было Дюпен-Чен, но была беспардонно перебита. — Это для меня, Алья, не беспокойся, — улыбнувшись дьявольски привлекательной улыбкой, произнес Люка. Подруга лишь хмыкнула, но по глазам было заметно, что улыбнулась про себя и она. — Пойдешь со мной? — как ни в чем ни бывало спросил Куффен. Конечно, пойдет, дурной. Уже протягивая парню скрученную сигарету, Маринетт замечает, как Зои достает из кармана вейп, чтобы предложить присоединиться к их походу. Значит, никаких непотребств за закрытыми дверями, хоть двери эти и принадлежали бару? Но на помощь приходит верная соратница: испепелив взглядом Ли, Алья заставила ту одуматься, чтобы оставить Дюпен-Чен наедине с предметом ее воздыханий. Надеясь, что подруга не сильно обиделась, девушка взяла со стола телефон и едва не вприпрыжку отправилась за ожидающим ее Люкой. — Я соскучился по тебе, — стоило двери бара закрыться, как парень затянул ее в теплые объятия, обжигая кожу шеи горячим дыханием. — Я тоже, — вдыхая опьяняющий аромат, Маринетт играла с чужими локонами, выступающими из-под привычной шапки. Сладкий. Как он мог так вкусно пахнуть после нескольких часов репетиции в прокуренной студии? — Прости, что ничего не сказала по поводу встречи, я сама совсем забыла. Сердечко стучало как бешеное, а желание вжаться в чужое тело, попросту в нем раствориться, повиснув на шее, было запредельным. Он наверняка ее любит. Вслух она этого не произнесла, но губы горели так, будто заветные слова с них уже слетели. Как она могла еще не испытывать подобных чувств к такому солнцу? Из-под расстегнутой рубашки вылетел недовольный тем, что его раздавили, Сасс, когда Люка отпрянул и накрыл раскрасневшиеся щечки Дюпен-Чен теплыми ладонями: — Ты такая милая, даже когда твоя обувь не сочетается. Он заметил. Какой стыд. Он любит ее, несмотря на то, что она даже обуться нормально не может. А она что? Глупая-глупая Маринетт! На что была бы похожа ее жизнь, если бы еще тогда, в далеком подростковом возрасте, ее выбор пал бы на него? На того, кто мог за себя постоять, на того, кого не нужно было когда-то спасать, словно принцессу из башни? На того, кто был готов спасать ее в момент нужды? Тогда бы она сейчас привычно выдала «Я тебя люблю», затянув его в нежный протяжный поцелуй. Тогда и она бы побывала в тех местах, которые прочим лишь снятся. И не одна, а с очаровательным парнишей с гитарой за спиной и серьгой пирсинга в нижней губе, что сейчас столь любвеобильно смотрит своими голубыми глазами в ее. — Эй, в чем дело? — обеспокоено спросил Куффен. И он еще спрашивает. Смотрит таким глубоким, проникающим в душу, взглядом и спрашивает. — Ни в чем, — всячески пытаясь спрятать то, что гложет душу, отвечает Маринетт. — Ты ведь плакала, — возражает он, — Да и сейчас глаза у тебя на мокром месте. Вот мокрое место и хлынуло с двойной силой. Ей грустно, а он это заметил. Он пытался об этом говорить. Перед ней больше нет бетонной стены, что не колыхнется, что бы ни произошло. Об ее эмоциональном состоянии сейчас беспокоятся. Как неудобен ни был бы разговор, не говорить в такой ситуации будет просто непростительно, ведь на протяжении долгих лет она ждала, когда же ее спросят. Собрав всю волю в кулак, она робко заговорила: — Просто… — но перерывы на всхлипы никто не отменял, — Я причинила тебе… столько боли, а ты… — не в состоянии закончить фразу, она шмыгнула носом и продолжила в другом русле, — То, что ты испытываешь ко мне… несмотря на все эти страдания… а я… Переживание на лице Люки сменилось теплой улыбкой, когда он решил упростить девушке задачу, заговорив: — А что я испытываю? — он определенно смаковал то, что подобные слова Маринетт озвучить не в состоянии. — Кто тебе сказал, что я тебя люблю? — сердце больно и вместе с тем приятно кольнуло от заветной фразы, несмотря на весь ее контекст. — Я таких слов вообще никому никогда не говорил, кроме разве что семьи. — Никогда? — всячески пытаясь не подавать виду, переспросила Дюпен-Чен. — А как же… — Никому, — вторил парень, качая головой. Приблизившись вплотную, он прошептал ей в самые губы перед тем как поцеловать, — И тебе я этого не скажу, пока ты сама не будешь к этому готова. Стоило замочной скважине щелкнуть, как Маринетт спустила напрочь стертый ручник, в буквальном смысле запрыгнув на парня. Черт проймет, как она сумела рукой, удерживающей ее на Люке, дотянуться до пятки, но вниз полетела отличающаяся друг от друга обувь моментально, пока она не разнимала поцелуя. По-хорошему неплохо бы убрать предмет гардероба в шкаф, дав и парню разуться, но далее сдерживать себя она была уже не в состоянии. То, как он улыбался весь этот вечер, то, как мимолетом касался ее пальцев, то, как в какой-то момент взял ее за руку под столом, то, как целовал, обнимал, смотрел, пока никто не видит. Нет, стерпеть такое напряжение она не сможет, особенно, когда его руки ложатся на ее ягодицы, «чтобы ее придержать», «чтобы она не упала». — И что мне, теперь в обуви по дому ходить? — саркастично спросил он, отстранившись на долю секунды. — Похуй, — притянула она его, возобновляя поцелуй. — Какие слова из уст леди, — ехидно усмехнулся негодник, вновь отпрянув. Маринетт уже собиралась вернуться к его губам, когда тот уклонился, прильнул к ее шее и укусил, разливая по всему телу до остервенения сладостную боль. И вот она уже выпустила первый полустон (так быстро?). Маринетт никогда раньше не замечала за собой мазохистских замашек. — Еще, — просила она, возвращая чужую голову к своей шее, когда Куффен уже собирался извиниться. Судя по всему, теперь играют они в такие игры. Абсолютно неизвестно, как они оказались в спальне, но, стоило ее спине коснуться поверхности матраса, как Маринетт принялась наспех стягивать с себя верхнюю одежду, беспардонно разглядывая то, как сексуально Люка одним простым движением избавляется от своей проклятой футболки. Нет, ну так дела не пойдут, какое тут равноправие, если она еще одета, из-за чего не сможет ощутить горячую кожу на своей? — Я сам, — прервал ее Куффен, перехватив руки, уже норовившие снять осточертевшую майку. Он вновь прильнул к ее шее, целуя, легонько посасывая, покусывая, доводя до экстаза уже на этом этапе. — Хочу следов, — охрипшим голосом прошептала она. Улыбнувшись в белесую кожу, он сказал: — Твое желание для меня закон. И говорил он такое не впервые. В затуманенном разуме всплыли обрывки вчерашних похождений, отчего узел в низу живота будто затянулся сильнее. Все те ощущения, все то наслаждение, что разливалось по телу жгучим, остолбеняющим теплом, пока его язык ласкал ее между ног… черт, она уже тонет, так чертовски мокро, что не стянуть с себя насквозь промокшее белье становится до предела сложно. Но раз уж он сам, то он сам, остается лишь вожделеть, терпеливо ожидая, пока поцелуи рассыпаются уже по ключицам, а эта проклятая футболка потихоньку приподнимается. Дышать становится неимоверно трудно, когда очередной укус на плече отпечатывается ноющей болью и поднывать охота уже самой. Ну когда же?! Будто прочтя мысли, Люка стягивает наконец осточертевшую ткань, мимоходом расстегивая проклятый лифчик. А ведь он в этом был неплох, Адриан с этой задачей справлялся определенно не так хорошо. Но прочь мысли о прошлом, ведь теперь ее грудь грубо сжали, взяв твердый сосок в рот. Куффен будто чувствовал, чего ей сейчас хотелось, и давал этого вдоволь, засасывая и легонько покусывая орган. Черт, ну когда же десерт?! А смазка все течет и течет, пока парень сосредоточенно играет с сосками, гладит чувствительную кожу, расстегивает пуговицу джинс. Маринетт всегда старалась следить за водным балансом, но осознала то, насколько она в этом хороша, лишь сейчас, когда в штанах мокро как в море. Его хочется здесь и сейчас и чем скорее он избавит ее от лишних преград, тем лучше. Благо и тут тормозить он не стал: видно, что в нетерпении была не одна Дюпен-Чен. — Я хочу тебя, — смакуя каждый звук, произнес парень, стягивая с нее всю оставшуюся одежду. — Так возьми же, — приподнявшись на локтях, прошептала она в чужие губы, затем затянув Люку в страстный поцелуй. Страсть. Отличное слово, но описать всей интенсивности происходящего не может от слова совсем. Где бы он ее ни касался, кожа горела как в печи. Хотелось еще и еще, чтобы он вот так вот водил кончиками пальцев по животу, затем неожиданно царапая ребра, до боли сжимал ягодицы, кусая шею и ловя вырывающиеся сами-собой выкрики устами. Хотелось, чтобы он ее разорвал, уничтожил, стер в порошок, чтобы так близко и так обжигающе прекрасно, чтобы вжаться в него, слиться воедино. Услышь она себя со стороны, умерла бы со стыда, но, благо, голова думать была отнюдь не в состоянии, сейчас думал лишь тугой узел в низу живота и он хотел всего и как можно скорее. Непонятно, когда Люка успел лишиться и собственной одежды, но факт остается фактом — сейчас время тянуться за заветной подушкой. Черт, насколько же обворожительна та разница, что дает ей ощутить какой-то кусок ткани, набитый пухом, если правильно его расположить. Пальцы уже пытаются нащупать в кромешной темноте искомое, когда чужая рука их перехватывает на полпути. — У меня для тебя сегодня немного иная программа, — соблазнительно прошептал в ухо Куффен, облизнув хрящик. По коже пробежала очередная волна мурашек. — Так поторопись же! — выдала Маринетт, сглотнув. — Слушаюсь и повинуюсь, — улыбнувшись, он чертовски медленно провел по правому бедру Маринетт ладонью. От испепеляюще страстного взгляда голубых глаз отвлечься было невозможно. Отпрянув и тем самым встав на коленях, Люка вернул руки к ягодицам девушки, приподняв их. Но ведь подушки же не будет? — Зацепись ногами за мои плечи. Потерянная Дюпен-Чен взглянула на парня с граммом сомнения. Позиция так-то совсем не стабильная, да и как потом он войдет под таким углом? — Зацепись. Ногами. За. Мои. Плечи. — вторил он с расстановкой, вызвав очередную волну мурашек. Ей что, сейчас помыкают? А в ответ она… возбуждается? Послушно последовав приказу, Маринетт ощутила, как горячая рука легла на ее левое бедро. Алчная до любых прикосновений, она накрыла ее своей в желании чувствовать его как можно большей площадью поверхности кожи. — Готова? — спросил, в предвкушении надкусив нижнюю губу, Люка. Не в состоянии ответить словами, Дюпен-Чен лишь торопливо закивала. Чертов суккуб. С губ моментально сорвался несдержимый выкрик, а по всему телу пробежала судорога, на которую было абсолютно плевать: рядом с тем, что девушка ощутила в себе, она вовсе не стояла. Одной рукой она сжала его пальцы, а другой, не в состоянии сдержаться, собственное бедро. — Так и знал, что тебе понравится, — ехидно ухмыльнулся парень, не сводя с нее хищного взгляда, — Хочешь, чтобы я продолжил? Да он издевается! Нетерпеливо закивав, девушка предвкушала продолжения, но в ответ услышала лишь: — Скажи. Несмешно. Выпустив наконец из легких задержавшийся на слишком долго там воздух, Маринетт пролепетала слабым голоском: — Да. — Что да? — настаивал Куффен. — Продолжи… пожалуйста… Чужая улыбка расширилась лишь сильнее, когда после первого рывка сам собой вышел абсолютно непотребный лепет. Второй-третий. Было и «ой-ой-ой» и «ай-ай-ай» и вовсе неразличимая белиберда. Стыд-то какой, она явно сейчас издает звуки из японской порнографии, но не произносить их невозможно, пока он, медленно набирая темп, не прекращает движение. Минут хватило Маринетт на пять, если не три, ведь пульсирующее возбуждение, помешанное с тем, что ощущает она прямо сейчас, дали горючее месиво. И вот, стенки вагины произвольно сжимаются, пока она жадно хватает ртом воздух, пытаясь унять дрожь в руках. Но приостанавливаться, как он обычно это делал, чтобы дать ей отдышаться, Люка отнюдь не собирался. Не снижая темпа, он сильнее сжимал ее ляжку, упорно продвигая руку к ее промежности. Только не говорите, что он… Да, именно это Куффен и решил сделать: найдя пальцем набухший клитор, он начал стимулировать и его, не сбавляя оборотов и тем самым сводя ее с ума. Следующий оргазм не заставил долго себя ждать: на этот раз вспышка загорелась спустя лишь три минуты, а успокаивать пыл парень все не желал. Зря она хотела, чтобы он ее уничтожил: такими темпами Маринетт действительно помрет от сердечного приступа тут. Ощущение времени, пространства, температуры, всего на свете растворялось вместе с рассудком, опьяненным вовсе не выпитым алкоголем, а всем тем, что сейчас происходило. Каждый рывок ощущался как тот самый пик, давно уже потерянный в безумии разум вернуться обещал разве что завтра, а вид маленькой капельки пота, скатывающейся по лбу парня, пленял. Хотелось ее бесстыдно слизать, как в грязных фильмах. Но вот и тот самый пик, ярче предыдущих оргазмов, будто стукнул по всему телу разом, пульсируя всюду с головы до пят и особенно выражаясь в кончиках пальцев и волосяных луковицах, а ведь там рецепторов даже быть не должно. Смешно, что даже сейчас она не переставала неистово течь, выпустив очередную волну смазки в момент оргазма. Спустя еще два рывка на постель рухнул и Люка, нежно прижав запыхавшуюся девушку к себе. — Это у тебя впервые? — спросил он сквозь тяжелое дыхание. — Ты про позу? В ответ Куффен усмехнулся, неловко пояснив: — Ты… напрудила. Что? Абсолютно потерянная, Маринетт глядела на него широко раскрытыми в шоке глазами. Что она сделала? Как это понимать? Взяв ее руку, Люка дал ей коснуться мокрой простыни совсем рядом с ее оголенной ягодицей. Откуда взялась вся эта жидкость? Из нее? По чуть-чуть натекло так много? Что за стыд! Произвольно вырывающиеся звуки не строились в слова, что уж тут говорить о предложениях, но все же одно слово выдавить из себя у Дюпен-Чен вышло: — П-п-прости, — едва не плача пролепетала она. Как такое могло произойти, а главное — что все-таки произошло? Что за конфуз? Руки тряслись теперь в панике. Ей 21 год, не мог ведь, Боже упаси, сдать мочевой пузырь под всем этим напряжением. — Ты что, серьезно извиняешься за лучший комплимент, что могла мне сделать? — с усмешкой на губах произнес Куффен, но, не увидев ответного успокоения со стороны девушки, с опаской спросил. — Ты не знаешь, что это? В ответ уже чуть более уверенная Маринетт лишь покачала головой. Ну, если действительно дело лишь в смазке, то комплимент для парня это и правда хороший. Уже широкая улыбка синевласого расширилась еще больше, когда он, сильнее прижав ее к себе, любовно поцеловал в губы, затем сказав: — Ты такая милая, — и вновь на щечку падает невесомый поцелуй, — Это называется сквирт. А для меня это значит, что тебе не только нравится то, чем мы тут занимаемся, — его пальцы нежно гладили ее плечо, — Но и то, что со мной тебе комфортно. Я прав? Маринетт покраснела еще больше, что казалось доселе невозможным, и спрятала лицо в его шее, тихонько пролепетав: — Да.