Часть 9

Спасать национальную безопасность по зову, а выпивать с друзьями нужно все-таки по расписанию, особенно, при условии что сегодня Куффен в очередной раз выйдет на сцену. Освещаемый светом софитов, он забрался со своей электрогитарой на высокий табурет, устроенный перед микрофоном, подключился к педали и нежно улыбнулся, начав играть приятную мелодию. Вау, сегодня нас ожидает нечто лиричное. Damn you look so good with your clothes on And I’m not trying to come off too strong But you know that I can’t help it ‘Cause girl, you’re beautiful Песня из категории того, что Люка пренебрежительно называл попсой и пропускал в плейлисте каждый раз. Непривычное зрелище слышать увесистый бас, исполняющий подобное. Непривычное, но до мурашек приятное зрелище. And I can’t deny I want your body, yeah But I’m a gentleman so I’ll be The one who takes it slowly ‘Cause girl, you’re so beautiful После первой же строки щеки Маринетт предательски зарделись. «Не про тебя эта песня, дура! Он поет для публики!» — упорно твердило сознание, но слушать его совсем не хотелось. I wanna love you with the lights on Keep you up all night long Darling, I wanna see every inch of you I get lost in the way you move Краснела Дюпен-Чен медленно, но верно, наблюдая, как голубые глаза с небольшой сцены смотрели именно на нее, а чужие губы, обрамленные поблескивающей на свету серьгой, растягивались в широкой улыбке. I wanna love you with the lights on Keep you up all night long Darling, I wanna see every inch of you I get lost in the way you move Мышцы на внушительном предплечье, оголенном благодаря закатанному рукаву, поигрывали на свету, пока столь длинные и аккуратные пальцы перебирали струны. Вообще, «близость» с кем-то, кто отлично владел едва ли не всеми струнными инструментами, имела огромный плюс — как оказалось, от сильных пальцев отказываться не стоит ни одной девушке. Как назло непотребные мысли температуру тела накалили до предела и Маринетт уже обмахивалась ладошкой. I like the vibe in your bedroom And I’d really like to get to know you Start discovering your secrets Underneath these very sheets, mmm Она ослышалась? В оригинале Шон Мендес явно пел «in this hotel room». А тем временем ярко выраженный кадык, обрамленный целым собранием выступающих вен, легонько подрагивал в определенные моменты, давая его владельцу вытянуть необходимую ноту. Your skin’s so perfect up against me Your lips are talking when we don’t speak And I never wanna leave this ‘Cause there’s so much left to see Опешившая брюнетка ощутила неладное. Не может быть! Прямо на публике, в зале, наполненном кучей фанатов и фанаток, она… невозможно! Невозможно, но факт. Между ног определенно стало влажно. Как же стыдно. I wanna love you with the lights on Keep you up all night long Darling, I wanna see every inch of you I get lost in the way you move Смущенно прикрыв рукой половину лица, Дюпен-Чен пыталась успокоить бьющее чечетку сердце, пока Люка со сцены повторил припев еще пару раз, поклонился и вернулся на свое место рядом с восхищенной и вместе с тем беспокойной девушкой. Его глаза горели невозможным смешением насмешки и нежности, от которого сердце сжималось лишь сильнее. — Всего одна? — разочарованно произнес Нино. — Стиль совсем не твой, но мне понравилось, — похвалила его Алья. — Спасибо, — улыбнувшись, Куффен взглянул на Маринетт в ожидании комплиментов, но та лишь смущенно притупила взгляд и взяла его за руку под столом, — Скрутишь мне сигаретку? — сжалившись, попросил он. И вот они уже выходили из бара, когда Дюпен-Чен краем уха уловила недовольство подруги: — Они могут найти какой-нибудь другой предлог ходить сосаться? По возвращению с «предлога ходить сосаться» она ее определенно прибьет. Или просто не вспомнит о причине негодования, ведь, стоило чужим губам коснуться ее, как из головы улетучилось абсолютно все, что там могло найтись, будь то список дел на завтра, пинкод от карточки или собственное имя. Люка нежно поцеловал ее в щечку, затем затянув в столь сладостный поцелуй, от которого коленки начали подкашиваться. Благо, падать не пришлось, ведь он приподнял ее за бедра и усадил на широкие перила, затем заботливо спросив: — Попе не холодно? А Дюпен-Чен лишь мечтала, чтобы хоть чему-нибудь было холодно, ведь все тело горело как в каникулярный зной. Легонько покачав головой, она вновь притянула парня, наслаждаясь его вкусом, его запахом, его прикосновениями, его устами. Непонятно, как он не обжегся, положив ладонь на ее оголенное колено и начав вырисовывать разнообразные узоры на нем, пока девушка лишь про себя заклинала его эту ладонь поднять повыше. Он медленно вел по ее бедру и ощущалось, что не она одна после столь успешного выступления горела вожделением. Вот его рука уже на середине ее бедра, слегка приподнимает подол юбки, и Маринетт лишь молит небеса, чтобы это не прекращалось, попутно их же благодаря за отсутствие других курильщиков в баре и прохожих в переулке. Он так опасно близко и хочется большего. Удивительно, что за пару недель шалостей страсть не только не поутихла, но лишь приумножилась, теперь переливая за край, несмотря на все запреты. Общественные места, ожидание друзей, неловкость, что настанет, если их застукают, если совсем не повезет, вовсе штраф, столько причин, чтобы сейчас остановиться, чтобы он не поднимал свою руку все выше и выше… Маринетт не сдержала громкий выдох, когда чужие пальцы коснулись намокшей ткани, а чужие брови приподнялись в легком удивлении, а губы растянулись в хищной улыбке. — Так бы и сказала, что тебе песня зашла, чай для тебя выбирал. Тяжело дыша из-за гудящего в ушах напряжения, Дюпен-Чен наслаждалась тем, как чужие пальцы уже чуть увереннее ложились на ее промежность: еще секунда-другая и назад повернуть уже будет нельзя. — Нам и правда стоит остановиться, — прошептал Люка. Брюнетка закивала. Несмотря на все то, что она сейчас испытывала, он был чертовски прав. — Мы ведь всегда можем продолжить дома. Она вновь закивала. Да, они определенно могут продолжить дома, в уюте ее квартиры, за закрытыми дверями без риска быть пойманными… И они действительно остановились, ведь спустя пару чертовски сладких моментов находящаяся рядом дверь отворилась и оттуда вышли посетители бара. — Классно спел, чел! — Так держать! — Жду не дождусь твоего следующего выступления! Слезя с перил, Маринетт поправила подол кожаной юбки и вернулась обратно, сказав, что лучше уж она подождет его внутри. — Так и знала, что вас поймают, — ухмыльнулась Алья, пока Дюпен-Чен усаживалась за стол. — Нечего там было ловить, — возразила она, в нетерпении разглядывая дверь бара. Все тело горело, в ушах звенело, что лишь усугублялось ненавязчивой мелодией, выходящей из колонок в углах помещения, губы прожигало воспоминание чужого прикосновения, а в носу до сих пор стоял сладкий запах ее фруктового геля для душа, помешанного с нежнейшим ароматом всеобъемлющего уюта. Она будто лихорадила, выжидая, когда же вернется ее спасительный наркотик, дозу которого хотелось еще и еще. И вот, на удивление немного покрасневший, Люка зашел в заведение, уже направляясь к столу, где ерзающая на стуле Маринетт его ожидала, когда на полпути его остановила достаточно симпатичная блондинка. Она счастливо улыбалась своими ровными зубами, которые Дюпен-Чен так хотела выбить хорошим таким хуком справа, протягивая музыканту салфетку со своим именем и номером телефона. Бедняжка навряд ли готова к тому, как ей сейчас откажут! Куффен сначала выглядел немного потеряно, почесал затылок, улыбнулся и на удивление всех за столом принял названный листочек. Теперь ударить хотелось не одну фанатку. Отложив сраный кусочек бумаги в правый карман, синевласый вернулся за стол и устроился на своем законном месте, упорно игнорируя осуждение в глазах друзей и сестры. Неужели Маринетт неверно трактовала то, что тут происходило? Да, в отношениях они не были, видит Бог, она еще психически к такому не готова, но ведь… ведь… ведь ни один из них не выразил вслух желание быть эксклюзивными. Обида съедала душу, но винить в этом парня нельзя — ему-то откуда знать, что взбредет в ее голову. Остаток вечера вышел немного унылым и даже редкие, теперь исключительно шуточные издевки от Джулеки отнюдь не заставляли смеяться. Коленки подкашивались, а голова кружилась. Казалось бы — один несчастный вопрос, а задать его Маринетт абсолютно не в состоянии. Она переминалась с ноги на ногу, стоя у порога гостиной, рассматривая, как Люка что-то пишет в блокноте, порой поглядывая в телефон и мило улыбаясь под теплым светом неагрессивной лампы. Даже получая сообщения от других девчонок он был так красив. Сердце больно кольнуло. Вездесущие квами сновали по кухне, так же не замечая Дюпен-Чен, спрятавшуюся за дверным проемом, пока: — Ты так и будешь там стоять? Девушка встрепенулась, лишь сильнее вжавших в малюсенький уголок между дверным проемом и стеной. — Опять же, если хочешь, можешь там и оставаться, но это значит, что Моану смотреть я буду без тебя, — усмехнулся он, обращая наконец веселый взгляд голубых глаз на нее. Глубоко вздохнув, она и сама последовала к дивану, затем устроившись на самом его краюшке рядом с парнем. — Люка? — спустя минутное молчание отвлекла его Маринетт. — Слушаю, — отставив канцтовары в сторону, парень обратил к ней все свое внимание, заставив тем самым Дюпен-Чен сильнее зардеться. — Нет-нет, ты продолжай заметить писалки! В смысле, мыслить блокноты!.. Ручка! — пыталась она безуспешно объясниться, в конце концов выкрикнув в сердцах. — Да что это такое?! Повернувшись к ней, парень мило хихикнул, пояснив: — Не беспокойся, Ма-ма-маринетт, «заметить писалки» подождет. Стыдно. Маринетт третьим… в смысле шестым! Шестым чувством ощущала, как над ней смеются и теперь подслушивающие квами. — Ну так что ты так разнервничалась? — спросил наконец парень, заботливо коснувшись ее руки, сжатой в кулак и лежащей на ее колене. Сложно, чертовски сложно. Маринетт, уже семь лет не бывавшая в этом непонятном состоянии недоотношений, тонула в неловкости, пытаясь сформулировать мысль, что донесла бы ее намерения, при этом не заходя на запретную зону, но для кого-то с ее… темпераментом задача была не из простых. Плюс ко всему присыпалось это все еще и тем фактом, что за всю свою жизнь подобного она не произносила никому: в единственных ее предыдущих отношениях нужды подобной не существовало. — Знаешь… то, что случилось сегодня, натолкнуло меня на одну неприятную мысль… — начала она. Хорошо, пока все сносно. — Ага, понял, бомба в вагоне метро — серьезная штука, — с улыбкой на губах произнес явно издевающийся над ней Куффен. — Да нет же! — в сердцах воскликнула Дюпен-Чен, но затем осеклась и продолжила. — В баре было… а потом… и днем тоже… Нуар… и в общем… — пыталась она склеить мысли, бормоча, словно сумасшедшая, пока наконец опрометчиво не прокричала, закрыв глаза, — Мы эксклюзивны?! Люка усмехнулся, руша все ее надежды и мечты, словно то были какие-то игрушки. «Да кто захочет только с тобой трахаться?», «Реши свои проблемы сначала, потом поговорим», «Сдалась ты мне такая ебнутая?». Она ожидала чего угодно, но не того, что услышала на самом деле: — Я бы очень этого хотел. Боязливо приоткрыв один глаз, девушка медленно повернулась и увидела Куффена, смотрящего прямо на нее, подпирая челюсть кулаком. Как бы страшно сердце ни колотилось, не подметить то, как очаровательно его губы растянуты в теплой улыбке, было невозможно. — А как же?.. — нужные, достаточно сложные слова покидать ее уст отнюдь не хотели, но нужды в таком и не было — Люка наверняка уловил, что было заметно по тому, как чужая улыбка расширилась. — Скрутишь мне сигаретку? Все необходимое возьми из кармана куртки, — привычно попросил он вместо ответа на вопрос. Нет, он точно не уловил. Маринетт уже годами твердила себе, словно мантру, что люди не поймут, чего она хочет, пока она этого не скажет вслух. В левом кармане джинсовки нужного не нашлось, так что пришлось лезть в проклятый правый карман, что она буравила взглядом на протяжении всего вечера. Ну, зачем он сыпет соль на рану? Фильтры, листочки, табак и… пусто. Больше ничего. Опешившая Маринетт взглянула на довольного как кота Люку. — Я его выкинул еще в баре. Думал, ты заметишь, ты ведь с несчастной салфетки глаз не сводила. — Значит, ты так быстро вбил номер в телефон? Парень покачал головой: — Я такие номера не сохраняю, зачем мне лишний бардак? — А зачем ты тогда?.. — Я музыкант, такая у меня участь, — пожал он плечами, — Но если хочешь, я и принимать такое не буду. Слезы предательски наворачивались на глаза. Он и без произнесения неудобных фраз думал лишь о ней? Несмотря на свою предыдущую фривольность, развязный образ жизни и не совсем моногамные привычки, он отказывался от всех остальных, лишь бы быть с Маринетт? Даже если она еще не готова отдаться ему полностью эмоционально? — Эй, ну, ты чего? — обеспокоено спросил Куффен, чуть крепче сжимая ее руку. — Плакать-то зачем? Он придвинулся ближе, заключая ее в теплые объятия, поглаживая ее голову и вырисовывая пальцами узоры на ее плече. — Я понимаю, что ты еще к такому не готова, но в какой-то момент я хотел бы чтобы мы… стали официальны. А рушить то, что мы тут имеем, ради минутной выгоды я отнюдь не собираюсь. Дюпен-Чен обвила его талию руками, тихонько всхлипывая. Как и он, она так этого хотела, но она не могла его ранить, будучи столь… сломанной. Слово, что отлично ее описывает в данный момент. Сломанная годами пренебрежения Маринетт, что радуется любой мелочи и впадает в панику от любой малейшей тряски, словно ветеран, видящий в вентиляторе пропеллер военных вертолетов. — Люка? — стерев слезы, она отпрянула от него, взглянув в устремленные на нее голубые глаза. — Я хотела бы быть готова как можно скорее. — В таком случае, у меня есть предложение, — улыбнулся он. Уже два месяца Маринетт созванивалась с психологом, предложенной Куффеном, дважды в неделю, и дела явно шли лучше. Она все реже цеплялась за него, давая большую свободу, которой тот и не хотел вовсе, словно по расписанию оказываясь в ее квартире практически каждый вечер. Оказалось, привычная ей обсессия и зацикленность не так нормальны, как хотелось бы, и она неустанно проговаривала это со смуглой девушкой, попутно насилуя свой английский по видеосвязи. Ну, что же, заодно язык подтянем. Но вот с неделю назад Дюпен-Чен начала замечать неладное. Они тогда сидели в наполненной обжигающе горячей водой ванне, играли с мыльной пеной, болтали, шутили, Люка жаловался на то, что сейчас сварится. Все, казалось бы, как обычно, недопара наслаждается совместным времяпрепровождением, порой давая волю нечистым порывам, нежным поцелуям, страстным объятиям и легкому рукоблудию. Маринетт, всегда славившаяся отменным чувством юмора и очень снисходительной публикой, решила заставить и Люку надорвать животик одним из своих коронных, хоть еще и не представленных никому, приемов. Она схватила в охапку гигантское облако пены и усадила его на голову, начав лепить задумку под немного удивленным взором Куффена. Спустя минуту-другую стараний она прокричала: — Тада! До сих пор не дошедший до, как ей казалось, очевидного, парень весело улыбнулся в ожидании объяснения. — Ну, это же корабль! Его уста покинуло несколько хоть и редких, но все же искренних смешков: — Ты ведь понимаешь, что я жил на корабле до подросткового возраста, а значит, знаю, как они выглядят? Дюпен-Чен насупилась, заставив тем самым Люку выдавить еще несколько сдавленных смешков. Неужто ее талант был отнюдь не столь исключителен? — Ну, прости, отличный вышел корабль, очень реалистично! — утешающе произнес он. — Правда?! — обрадовалась Маринетт, взглянув в его голубые глаза. А тот лишь кивнул, прикрыв улыбку указательным пальцем, погладив под поверхностью воды ее бедро и прошептав нечто, что она не услышала. — Ты что-то сказал? В этот раз Куффен лишь покачал головой, хоть девушка и была уверена, что ей не померещилось. В следующий раз это случилось, когда она мыла не влезшую в посудомойку кастрюлю, напевая марсельезу. Люка, закрыв дверцу кухонного прибора, запустил мойку, нежно поцеловал сгиб ее открытой шеи и принялся вычищать рабочую поверхность. И вот, когда грязная посуда закончилась и Маринетт, вытерев руки, повернулась к парню, а тот слегка рассмеялся. Осмотрев себя, девушка заметила, что майка промокла насквозь, теперь неприятно прилипая к голой коже живота. — Ну, прекрасно! Опять придется переодеваться! — воскликнула она, вполне закономерно негодуя. — А ты че ржешь?! Неси мне ту свою футболку с крокодилами! Стянув с себя влажную ткань, Дюпен-Чен шуточно бросила ту в лицо Люки, оставшись в одном лифчике. И вот, поймав предмет одежды, Куффен выпустил еще пару смешков и вновь прошептал нечто, что Маринетт в этот раз не поняла, несмотря на то, что услышала предельно четко. Отправившись в спальню, синевласый оставил опешившую брюнетку наедине с собой и своими размышлениями. Значит, это был не французский? Когда Маринетт заболела, Люка денно и нощно бдел о ее здоровье, притащив лекарств на небольшую африканскую деревню. Поминутно он был рядом, заставляя полоскать горло, пшикать отвратительное средство в нос, принося горячий суп, протягивая салфетки каждый раз, когда она чихала, и смотря с ней уже давно устаревший мультик про парижских супергероев. — Мне всегда казалось, что Нуар Ледибаг не подходит, — с улыбкой полной иронии произнес он. — Не то слово, — прогундосила Дюпен-Чен поглаживая опоясавшую ее руку, — И вообще, ты из-за меня не заболеешь? — опомнилась она, отпрянув. — Я и заболеть? — усмехнулся Куффен. — Не в этой жизни! Самоуверенно и наверняка неправда, вот только, честно признаться, ей это лишь на руку, ведь столь теплых объятий разнимать отнюдь не хотелось. Вернувшись на свое лежбище, Маринетт положила его руку обратно на свой живот, продолжив вырисовывать узоры на тыльной стороне его ладони. — Слушай, я тут вспомнила… — начала она, затем слегка потерявшись. — М? — обыденно промычал он, ожидая продолжения. — Помнишь, когда ты принес мне завтрак в постель? — Сегодня утром? Вроде не так давно было, чтобы забыть, — ухмыльнулся он. Небольно ущипнув чужое предплечье, Маринетт пояснила: — Нет, еще тогда. — Когда? — не унимался синевласый. — Ну… — собиралась с мыслями девушка, всячески пытаясь способ выразиться и перебирая чужие пальцы, — Ну, вот когда мы… впервые… того? Слегка рассмеявшийся Люка сжалился над брюнеткой, спросив: — И что же тогда произошло? — Помнишь, я сказала, что никто никогда не носил мне завтрак в постель? — Нет, такого я не помню, зато вот помню… — хотел было передразнить чужой бубнеж парень, только Маринетт его остановила, уже чуть сильнее ущипнув его за руку. — И, в общем… Я тогда ошиблась. — Правда? И кто же носил тебе завтраки в постель до этого? — искренне не зная ответ на вопрос спросил Куффен. Приподнявшись, Дюпен-Чен взглянула в ставшие за эти полгода столь родными голубые очи: — Ты. Ты принес мне завтрак, когда Адриан ушел. Чужие глаза расширились в удивлении. Видимо, Люка и вправду забыл. — А еще ты неустанно ухаживал за мной, был рядом, когда был мне нужен, все те разговоры, все те часы, что ты потратил на меня, и все это не ожидая чего-то взамен, — Маринетт положила ладонь на его щеку, слегка погладив идеально выбритую кожу. Она не могла знать наверняка, верны ли ее догадки, но мало того, что в это хотелось верить, так еще и все факты указывали именно на это. — Да нет, что ты, — хотел было отмахнуться парень, не сводя с нее взора. — Нет, это не мелочь, — покачала она головой, — Спасибо. Спасибо за все, что ты сделал для меня. На чужих губах потихоньку расцветала прекраснейшая из улыбок, когда эти самые губы шевельнулись, шепча те самые неизвестные ей слова, что он так любил произносить. Запустив пальцы в ее волосы, Люка затянул Маринетт в нежный поцелуй. — Эй, заражу ведь! — отстранившись, воскликнула она. Пожалуй, лишним будет упомянуть, что спустя неделю с лекарствами бегала уже Дюпен-Чен. Когда она рвала его в видеоиграх, когда они играючи дрались, когда она ставила перед ним тарелку с горячей едой после тяжелого учебного дня, когда она спонтанно плела малюсенькие косички из его волос, когда они занимались любовью. Раз за разом его уста покидали неизвестные ей слова, ставшие уже привычкой. Услышав фразу миллиарды раз, Маринетт была в состоянии воспроизвести шипящие звуки в точности, а предположения о их значении заставляли визжать как школьницу. Нечто, что он вечно шепчет на неизвестном ей языке, а значит, на родном французском сказать не может. Было лишь одно, чего Куффен сказать ей не мог, ведь обещал не говорить, «пока она сама к этому не будет готова». Училась ли она, ожидала ли свою станцию метро или вовсе закупалась продуктами, в голове всплывали образы тонких губ, растянувшихся в улыбке и шепчущих три непонятных слова. В них определенно были звуки «х», «л» и «б». Определенно выученный им немецкий. Определенно то, что так хотелось сказать самой, хоть и решением это было бы не самым здоровым. Как ей вообще знать, что дело не в гормонах? Не в этой ее помешанности? То, как страшно стучит сердце, коленки подкашиваются, а щеки краснеют, все это может быть результатом лишь ярких улыбок, пленяющего движения тонких пальцев, каждого из запоминающихся до мельчайших деталей моментов, проведенных вместе, всплеска эмоций, когда его руки, ровно как сейчас, лежат на ее талии, пока она неспешно движется, вглядываясь в чужие глаза и прерываясь на жаркие поцелуи. Дело определенно во всем том тепле, что он источает, будь то нежность, или буквальный жар, источаемый оголенной грудью, к которой так хочется прижаться. Ведь наверняка эта новая, непохожая на то, что она некогда испытывала к Адриану, привязанность была лишь помутнением опьяненного горьковатым и вместе с тем столь чарующим ароматом чужой кожи рассудка. И впивалась ногтями в чужие плечи она лишь из-за бури ярчайших ощущений внутри нее и нескончаемого желания. «Хочу-хочу-хочу» — гудело все тело. Но все-таки абсолютно все скинуть на гормоны тоже было нельзя. Разве гормоны заставляют ее накрыть его пледом и не будить, когда он засыпает перед телевизором? Разве из-за гормонов его в конце каждого дня ожидали теплые объятия и горячая еда? Уж точно не из-за гормонов за прошедшие четыре месяца Люка получил столько подарков, сколько по его словам в жизни не получал никогда. Новая капа, премиальные струны, что Маринетт искала в сети на протяжении двух часов, антикварное кольцо, что она нашла на блошином рынке, вязаный ее руками шарф в дополнение к привычной шапке, солнцезащитные очки неплохой марки и многое другое. Он разок даже сравнил свое положение с содержанкой, ведь по его подсчетам на подарки с самого начала интрижки Дюпен-Чен потратила приблизительно месячный бюджет средней провинциальной семьи. Благо, ему было неизвестно, что в реале эти затраты уже скоро достигнут бюджета многодетной парижской ячейки общества. А ведь интересно, что с Агрестом сказать заветные слова она в состоянии не была достаточно долго. Ее любовь к тому была чем-то потаенным, чем-то, что нужно было спрятать в кармашек и никому не показывать. Чем-то, чего нужно было стыдиться. Наверняка подростковые замашки. Однако теперь о чувствах хотелось шептать, нежно проговаривать, кричать, вопить на весь мир. Она определенно выросла. Она определенно поменялась. И он тоже определенно поменялся. Исключительно в лучшую сторону. Она улыбнулась, прикусив губу. В столь интимный момент сдержать распирающие изнутри слова было попросту невозможно. Он в ней, его лицо на расстоянии, наверное, двух миллиметров, он смотрит на нее столь любвеобильным взглядом и видно, что и ему не терпится прошептать то, о чем думает и она. — Ich liebe dich. Свершилось. Он вновь признался в любви, отчего обнаркоченные бабочки разлетались по внутренностям с двойной силой. Не останавливаясь, Маринетт, улыбнулась еще шире, коснулась его губ своим пальцем и едва слышно произнесла: — Поймала. В чужих глазах играет азарт, а парень лишь качает головой. Нет, его не поймаешь. — Поймала, — чуть более четко сказала Дюпен-Чен, выпустив затем очередной полустон, — Что это значит? — будто не зная, спросила она. — Не скажу, — прошептал он в ее губы, затем нежно поцеловав. — Нет, скажешь, — настояла она. — Нет, не скажу, — усмехнулся Куффен. — А вот и не- — стоило Маринетт вторить, как сильная правая рука перехватила ее правое бедро, перекидывая девушку на матрас, пока левая бережно придерживала ее голову. Теперь поспешно вышедший из нее парень навис над ней, все так же довольно улыбаясь: — А вот и не скажу. — Ну, и ладно, я и сама знаю, что это значит, — выдохнула она, когда твердый член вновь оказался внутри нее. — И что же? Что на обед у нас сегодня грибной суп? — отшутился Куффен. Собрав ресурсы всех невымерших еще клеток мозга, Маринетт выдала: — Нет, то будет «Heute haben wir die Pilzsuppe». Месяцы ежедневного Дуолинго не пошли насмарку. — Zum Mittagessen, — поправил все-таки он ее, игриво прикусив мочку ее уха, — Ну так что же это значит? — Я… тебя… люблю… — задыхаясь, выдала она. Куффен на это лишь ярко улыбнулся, ускорив темп. — Да нет же.. Люка… ты ме… Ня! не слушаешь… — сквозь отдышку произнесла Дюпен-Чен. — Только тебя и слушаю и только что ты някнула, — усмехнулся он. И вновь эта капелька пота, спадающая с виска, словно гипнотизировала ее. — Я тебя люблю, — с придыханием простонала она. Удивленно посмотрев в голубые глаза, синевласый остановился: — Правда? Упиваясь чужим взором, брюнетка зажала зубами свою искусанную должно быть в кровь нижнюю губу и медленно закивала. — А я тебя, — страстно поцеловав ее, Куффен возобновил движение. После подобного долго они продержаться не сумели. — Я так кайфую каждый раз, — переплетя свои пальцы с его и разглядывая потрепанный черный лак на чужих ногтях, произнесла Маринетт. — Ну, я же говорил, нимфоманка, — усмехнул Люка. — Да нет же! — занегодовала девушка. — Не знаю, насколько уместно будет тебе о таком рассказывать… — начала было она, затем осекшись, но, получив в ответ одобрительный кивок, продолжила, — В последний раз с… Адрианом мне было неприятно, больно и я только и мечтала о том, чтобы оно скорее закончилось. Так что не в сексе вовсе тут дело! И вот он вновь взглянул на нее взглядом полным жалости. Совсем как тогда, в то заветное утро, когда весь мир закружился перед тем, как встать с головы на ноги. Куффен погладил ее волосы и сочувственно поцеловал девушку в лобик, затем дав ей продолжить. — Да и вообще, я не про то. В смысле… — немного потерялась она в словах, — Да, секс это круто, особенно, с тобой, но еще я очень кайфую, когда ты рядом, когда мы так валяемся, обнимаемся, вместе едим, смотрим мультики, — залепетала она, — И то, что я сказала раньше, было сказано отнюдь не в порыве страсти. Синевласый улыбнулся, прикусив губу. — А что ты сказала раньше? И вновь он издевается. Но так хотелось пойти ему на поводу, вновь произнеся три заветные слова, хоть теперь куража и оказалось намного меньше. Собрав всю волю в кулак, Дюпен-Чен страшно раскраснелась, одними губами произнеся: — Я тебя люблю. Наградив ее смелость нежным поцелуем в щеку, Люка задал тот вопрос, что наверняка хранил на груди все эти месяцы: — Маринетт Дюпен-Чен, не хотели бы вы сопроводить меня в мои первые в жизни серьезные отношения? Смущенно зарывшись в изгиб чужой шеи, брюнетка тихонько прошептала «да».