Часть 1

90 год нашей эры, где-то на нетронутых границах Римской империи… Конец света наступил. Мало того, что урожаи не удаются уже два года подряд, делая вождей нищими и попрошайками корма для рыб, так теперь еще и ходят слухи, что бог войны прибыл, чтобы уничтожить эту землю. Проклятые римляне обратили свой орлиный взор обратно на твою землю после многих лет отправки своих войск в другие места, создав впечатление, что их все-таки не интересуют твои далекие земли. Неприрученная, называли они ее, суровая и бесплодная, а потому ущербная — твоя пышная, изобильная, прекрасная земля. Без сомнения, они плевали на нее на своих военных советах за то, что твои дороги не были вымощены, что твои посевы и деревни были скромными, а женщины иногда сражались наравне с мужчинами. Их глашатаи увековечили лживые сказки о вас, называя вас варварами, но единственными варварами, о которых ты можешь подумать, были сами римляне — грубые, грязные и хамоватые существа, утопающие в вине и дерьме в своих городах. Слухи начали множится, когда войска приблизились к твоей деревне. Говорили, что во главе армии стоит великан, что римляне следуют за сыном Титана, который любит есть мужчин, истязать женщин и закалывать детей. Говорили, что он не принимал нормальной пищи, а предпочитал есть павших врагов, омывал оружие кровью детей и разрывал пленных женщин на части своим членом, таким же длинным и острым, как его меч. Рассказывали, что Титан приказывал своим солдатам отравлять колодцы и уничтожать растущие посевы с помощью соли и уксуса. Слухи гласили, что его шатер был больше, чем дом любого вождя, и что он все еще с трудом стоял в нем в полный рост. Даже сама земля, казалось, склонялась перед ним. Хорошая погода шла за ним по пятам; засады терпели неудачу, разведчиков ловили и пытали, подвергая новые деревни разграблению и разорению. Твой брат велел тебе бежать из деревни, но как ты сможешь выжить без своих соплеменников? Ты не умела охотиться; ты едва знала, как ловить рыбу. Твоей задачей в деревне было собирать моллюсков на берегу, красить шерсть и помогать старой Провидице. Как долго ты сможешь выжить на одних только щавелях и моллюсках?

***

Старуха зовет тебя к себе на пороге войны и велит подготовиться к церемониальному жертвоприношению. Две лошади, по возможности черные как ночь, в крайнем случае — коричневые, чтобы умиротворить Великую Мать Земли и утолить ее жажду крови. Если Мать будет довольна твоим подношением, она, возможно, остановит приближающуюся армию или убедит Титана оставить твою деревню в покое. Она совершает перед тобой небольшой обряд, и тебе нужно оставаться с ней на протяжении всех ее видений. Ты ненавидишь запах листьев, которые она сжигает, и стараешься прикрыть нос своей туникой, чтобы не вдыхать горький дым. Провидица выглядит так, будто она просто прилегла поспать, но это всегда тяготит ее, когда приходят духи и она начинает говорить. Ты поворачиваешься к ней спиной, чтобы побудить их восстать: смертный взгляд раздражает хтонических. В ожидании ты тоже почти засыпаешь, желая лишь вернуться в свою хижину и хорошенько выспаться. Возможно, из-за того, что ты сегодня плохо себя чувствуешь, ты не так бдительна, как следовало бы, духи появились раньше, чем ожидалось. — Он силен, — кричит провидица с земляной кровати, и ты борешься с желанием обернуться и подглядеть за старухой, которая в данный момент находится в лапах духов, — Непобедимый… Голодный…. Коней… не достает… Она удаляется куда-то в сторону, а ты стараешься запомнить каждое слово, каждую интонацию, как загадочную, так и простую, чтобы потом расшифровать. — Я вижу тебя, — говорит она чуть более веселым тоном, что странно, потому что старуха никогда не бывает счастливой или довольной, как бы ярко ни светило солнце и сколько бы еды ни было в хранилищах и ямах. — Я? — осмеливаешься заговорить ты, хотя тебе запрещено беспокоить духов. Ты могла бы отшлепать себя за то, что проболталась, но, к счастью, голодные не нападают на тебя за твою дерзость. — Ты… станешь его гибелью, — говорит она так, словно ты здесь ведешь беседу, — Будь там. Когда он прибудет. — …Быть там? Зачем? — ты снова осмеливаешься воскликнуть, больше беспокоясь о том, что подразумевает Мать, чем о потенциальной ярости каких-то низменных земных духов. У тебя нет ни малейшего представления о том, на что Она может намекать. Почему ты должна участвовать в битве? Как ты можешь быть там и не погибнуть? Ты не воин… Мать все неправильно понимает. Внезапно ты проклинаешь ночь, проклинаешь весь день, понимая, что запоздалое предложение твоего брата, возможно, было предупреждением, намеком богов на то, что нужно уходить, и уходить быстро. Старуха сухо смеется на земле — гортанный, откровенно тошнотворный гогот заставляет тебя вздрогнуть. Тебе это не нравится… Тебе это совсем не нравится. — Мать. Что я должна делать? — требуешь ты, думая о том, что все боги, духи, старухи и титаны должны отправиться в ад. — Стань деревом, — предлагает старуха, как будто это самое простое, что можно сделать, — Цветком. Я…

***

Сначала ты превращаешься в куницу, потом в птицу. Потом, возможно, деревом. Ты забираешься на ель и ждешь там. Ты ждешь восхода солнца; ждешь до полудня. Ты ждешь, пока не заметишь блеск наконечников римских копий и не услышишь звук их марша. Титан снился тебе с тех пор, как ты покинула хижину провидицы. Тебе снилось, как он убивает всех в деревне; снилось, как он вбивает в землю толстое копье и хватает тебя, намереваясь поднять в воздух и насадить на него. Тебе снилось, как он стоит за тобой, над тобой, внутри тебя. Однажды утром ты просыпаешься и видишь, что половина людей ушла. Ты не знаешь, куда они ушли, и не можешь последовать за ними, даже если бы и знала, потому что старуха ждет тебя перед своей хижиной и кивает тебе, как только ты вступаешь в очередной прекрасный, солнечный день. Вот почему ты превратилась в ветку на дереве, но с какой целью, ты понятия не имеешь. Ты не можешь понять, почему ты должна быть здесь, наблюдая за концом света. Твои люди кричат, вопят и ревут, врезаясь в густой лес копий. Враг молчит: это жутко, как мир горит и рушится вокруг тебя, люди кричат; все, у кого есть душа и сердце, кричат о Матери, умирая, но люди за римскими щитами не издают ни звука. Они не проклинают, не кричат, не призывают своих богов; они просто стоят на своем и пыхтят в воздухе, пока волна за волной люди разбиваются о их щиты и умирают у них под ногами. Кто-то теряет копье, потому что оно застревает между ребер твоего соплеменника, но римлянин просто выхватывает вместо него меч: это единственный звук среди пронзительного вопля, прорезающего лес, — холодный, чистый звон гладиуса, выхватываемого из ножен. Поэтому ты вздрагиваешь при первом же крике — грубой команде, отбрасывающей все щиты в сторону, только для того, чтобы выставить еще больше щитов: римляне меняют позиции в своем строю, как будто они даже не люди, как все вы, а одно огромное существо из железа, кожи и костей, орудующее плоским лесом оружия. И тут ты видишь его: великана из твоих снов, голодного титана, о котором все тебе рассказывали. Он поднимается из потока шлемов, как призванный бог, замаскированный под одного из солдат и только сейчас открывающий свою истинную природу. Он стоит как минимум на две головы выше остальных, оттесняет своих же солдат в сторону и вырывается из строя, который так любят эти злобные римляне. Ты знала, что он сильный и большой, но не подозревала, что он не желает показывать свое лицо… Тебе интересно, что за монстр скрывается за черной тканью, на которой нет ничего, кроме двух прорех для глаз. Как будто этому человеку нужны были дополнительные хлопоты, чтобы выделиться на фоне других солдат… Он похож на Бога Войны, как и говорили выжившие: его доспехи — римского образца, но количество металла, которое пришлось содрать, чтобы покрыть плечи и грудь этого человека, должно быть, потребовало целого состояния золота. Однако, похоже, римские порядки его не волнуют: он отбрасывает свой щит, как только выходит из громоздкого строя, словно до сих пор носил его только в качестве украшения. Вместо него он достает другой меч — если бы любой другой человек поступил так глупо, променяв свой щит на оружие, ты бы только фыркнула. Но не сейчас. Стоящий между римлянами и твоими сородичами как вызов, угроза, божество, даже люди, одержимые заклинаниями крови провидицы, не решаются подойти к нему. Но когда они это делают, бог развязывает кровавую бойню: первому воину рассекают живот, а два толстых меча выглядят как зубочистки, когда ими орудует этот человек. Рана в живот — это ужасный и медленный способ умереть, но как раз перед тем, как внутренности воина вываливаются наружу и болтаются между его ног, громила оказывает ему милость, сметая его голову одним ударом своего гладиуса. Наконец-то враги подняли рев: они подбадривают Смерть, когда голова твоего соседа встречается с грязью дальше. Почва уже пропиталась кровью, но Мать все еще голодна. Лес бурлит от ее жажды крови, а бог движется по нему, как медленная буря из мышц, металла и тьмы: он нарушает все римские правила, сражаясь как отдельный человек, а не как одна из них, низменная часть этого странного металлического зверя перед тобой. Он отправляет конечность в полет одним взмахом меча; он использует то же оружие как дубину, чтобы пробить чей-то череп. Он сокрушает грудную клетку человека, просто опустившись на одно колено, ломая кости, сухожилия и плоть на осколки, когда вся грудная клетка оказывается раздавленной под его огромным весом. Воины бегут перед ним, они падают под объединенным гневом Матери и меча Титана. Мертвые, кажется, падают вечно, вместе с твоим сердцем, прежде чем встретиться с землей с глухим стуком. Твой вождь стоит среди последних, встречая этого неудержимого врага с достойным восхищения мужеством. Не поддаваясь чарам жажды крови уже много лет, он встречает свою смерть как опытный, но старый воин. С его боевыми годами за плечами у твоего вождя нет ни единого шанса против этого человека, но ты все же признаешь за зверем честь пера, потому что он признает твоего вождя ветераном и приветствует его своим мечом. Затем он приступает к кровавой бойне: легко отбросив меч и топор вождя в сторону, он идет прямо к нему в руки, как в объятия, хватает его за талию и поднимает в воздух, словно он совсем еще ребенок. Твой крик не покидает легких, пока ты смотришь, как Титан поднимает ткань с лица, настолько, чтобы вонзить зубы в шею твоего любимого вождя. Шум, который издает твой старейшина, похож не на человеческий, а на крик истерзанного животного. То, что ты наблюдаешь дальше, — не от мира сего: великан вырывает кусок плоти из твоего вождя, словно кусок жареного мяса. Кровь льется ручьями, его крики затихают слишком медленно, и ты слышишь свой собственный слабый вой в воздухе, когда титан отпускает груду, которая когда-то была сильным мужчиной и мудрым вождем. Твой вождь мертв; его сущность выплескивается на землю струями, чтобы умиротворить Бога Войны, который выплевывает кровь и плоть на землю, заставляя тебя захлебнуться в холодном весеннем воздухе. Затем он поднимает свои мечи навстречу солнцу, и лес разражается ревом вместе с ним: громогласное, бьющее по ушам ликование его воинов заставляет дрожать саму землю под твоим деревом. Кажется, что от этого сотрясаются ветви леса, и не успеваешь ты опомниться, как триумфальный вой великана ломает то дерево, вокруг которого ты обвилась, и ты падаешь, падаешь, падаешь в грязь под собой. Ты больше не дерево. Нет: ты очень даже человеческая женщина там, в грязи, когда звук крика затихает, как далекий сон. И он поворачивается. Смерть поворачивается. Мама всегда говорила, что ты любопытное создание, возможно, именно поэтому ты ищешь его глазами, хотя следовало бы бежать. Она также говорила, что ты умная, поэтому ты знаешь, что бежать бесполезно. Твои конечности все равно не унесут тебя далеко. Это жестокая шутка богов, когда то немногое, что у тебя осталось, вытекает из тебя в землю и к ногам врага, который и так силен и телом, и волей. Титан смотрит на тебя с неподдельным удивлением, любопытством, которое превосходит твое собственное. К своему странному восторгу, ты обнаруживаешь, что глаза у него голубые: такие же голубые, как у моря, в котором ты когда-то собирала вкусных моллюсков. Солдаты за его спиной переминаются с ноги на ногу — их снаряжение лязгает, когда они пожирают тебя с неудержимым голодом. Титан — единственный, кто смотрит на тебя так, словно ты просто милая маленькая белочка, случайно упавшая с дерева прямо к его ногам. Затем его взгляд опускается к твоей груди, и знакомый голод, живущий в мужчинах, придает океану его глаз затуманенный взгляд. Когда его взгляд снова находит твой, это уже другой мужчина: коварный зверь из твоих снов. Ты рассчитывала на быструю смерть… Жестокую, но быструю. Но когда он делает шаг навстречу, становится ясно, что это не смерть, которую он приготовил для тебя. Это не быстрая и не медленная смерть, это вообще не смерть, потому что… Нет. Нет. Ты скорее предпочтешь, чтобы тебе оторвали руки и скормили римлянам, чем чтобы он вонзил в тебя меч между ног, свое третье оружие. Если тебе суждено умереть с криками, то это произойдет не на спине; ты не станешь развлекать это чудовище своей женственностью и слезами. Ты карабкаешься вперед, чтобы подобрать что-нибудь, хоть что-нибудь: бронзовый кинжал павшего воина. Взгляд великана падает на жалкое подобие оружия, затем на жалкое подобие тебя. Он думает, что ты собираешься сразиться с ним этой штукой, и уголки его глаз слегка подрагивают от перспективы покорить тебя. Ты оказываешься довольно интересным развлечением, и ты проклинаешь эти глаза, которые выглядят такими добрыми и живыми, когда всего несколько мгновений назад эти же глаза были нечеловеческими и одержимыми. Это глаза путника, странника, а не солдата: ты улавливаешь в них нотку грусти и снова проклинаешь. Он не человек, напоминаешь ты себе и показываешь ему, из чего сделаны настоящие люди. Из чего сделаны женщины. Ты даешь ему другое имя — Великан, потому что всегда страшилась великанов и ненавидела истории о них. Они тупые и безрассудные создания, глупые разрушители, которые всегда полагаются на свои размеры. Ты и не намеревалась с ним сражаться, и он уловил это только тогда, когда ты повернула кинжал к себе и направила его прямо в свое сердце. Ты станешь его гибелью, как и говорила провидица. — Nein-Warte, — произносит Великан свои первые слова, удивительно мягкие для такого человека, как он. Печаль в его взгляде поглощает тебя целиком и полностью. Она накатывает, как прилив, заставляя твое дыхание и руки дрожать, когда они должны быть суровыми. Ты выпрямляешь позвоночник, выпячиваешь подбородок вперед и зовешь Мать: ты даже не знаешь, зовешь ли ты свою носительницу, или Великую Мать, или землю, которая дает жизнь всем. Возможно, ты призываешь их всех собраться вокруг и стать свидетелями твоей жертвы, которая по цене превосходит все подношения Титана вместе взятые. Кровь, которую ты сейчас прольешь на землю, несомненно, умиротворит землю и поднимет ее на борьбу с этим чудовищем. Он говорит что-то еще как раз перед тем, как ты отводишь клинок назад, чтобы ударить им в грудь, и ты в третий раз мысленно проклинаешь себя: великаны не должны двигаться так быстро; они не должны вмешиваться в твой последний ритуал. Но хуже всего то, что даже когда он наконец покоряет тебя, даже когда он вырывает у тебя клинок, он в итоге рисует большую рану на своем предплечье… Как будто он изо всех сил пытается защитить тебя от случайного пореза.

***

Тебя с криками заносят в его палатку. Она не такая большая, как дом вождя; она едва ли больше твоей. Но она больше, чем те палатки, которые ты видела, когда тебя сюда несли: как плюющаяся, визжащая, шипящая упаковка того, что эти грубияны, без сомнения, сочтут настоящей варварской женщиной с нецивилизованными манерами и пиздою, которую можно трахать. Сегодня вечером они будут говорить о тебе у своих костров: о том, как тебя уложил их истинный командир. Этого пока достаточно, чтобы удовлетворить их: представить, как их чемпион будет трахать тебя до крови и боли. И кто знает: возможно, им достанутся объедки, если Титан устанет от тебя. Драгоценный кинжал где-то в грязи, скорее всего, его там растоптали, словно он всего лишь кусок никчемного металла. Твое собственное затаптывание только начинается, когда Великан входит в свою обитель и отсылает людей прочь, бросая на тебя при этом обеспокоенные взгляды, возможно, проверяя, успел ли кто-нибудь из них покуражиться над тобой. К счастью для него, ты в том же состоянии, в каком он тебя оставил: ноги вместе, целы и красивы, потому что он связал их веревкой вместе с руками. Ты — всего лишь посылка, брошенная на пол из грязи и нескольких звериных шкур. Он просто кивает тебе, с удовольствием признавая, что ты не тронута остальными, как будто для тебя будет хуже быть изнасилованной десятью этими ничтожествами, чем быть изнасилованной им: жестоким, кровожадным Великаном с огромным членом. Твои лодыжки и запястья болят, когда ты смотришь, как он снимает свои доспехи. Он снимает шлем, ремни, пластины наплечников и тяжелый римский кирасу. Боги действительно благосклонны к этому человеку, одарив его не только огромным ростом, но и непреодолимой силой. Его мышцы большие и подтянутые и трепещут от скрытой силы, когда он двигается; его спина настолько широка, что почти соперничает с широкой пастью шатра. Кажется, он не страдает от холода, но по какой-то жуткой причине не снимает маску. Даже если под этой маской скрывается монстр, его тело говорит о мужественности: это мужчина в расцвете сил, великан в самом расцвете сил, заставляющий тебя чувствовать себя маленьким эльфом в ногах этого человека, который, должно быть, действительно происходит от титанов. Ты продолжаешь наблюдать за тем, как он моет руки в маленьком тазике, а также очищает рот и шею. Ты считаешь, что вода в этом тазике кроваво-красная и темная, когда он наконец вытирается белой тканью. Он стоит перед тобой в одной лишь маске и темно-красной тунике, которая была у него под доспехами. Он подвязывает ее по талии простым кожаным ремнем, и только сейчас до тебя доходит, почему римские солдаты красили свою одежду в красный цвет: ты почти уверена, что до сих пор видишь темные пятна на подоле этой туники, те самые, которые когда-то были кровью твоих сородичей и близких. Он имеет наглость попросить тебя — без слов — очистить его рану, ту, которую ты ему нанесла. Он освобождает тебя от пут, дает тебе свежую воду и другую ткань. Он даже открывает небольшую деревянную коробочку с мазью, которая имеет знакомый запах: сосновая смола и мед, используемые твоим народом для лечения мелких ран и предотвращения попадания в рану злых духов. Тебе интересно, откуда он вообще знает о таком бальзаме: этот воин вообще римлянин, или он какое-то странное существо, привезенное с окраины мира, чтобы сражаться за них? Тебе интересно, сам ли он сделал мазь, добыл смолу из сосны, сам добыл воск и мед, а потом ругался грубым языком, когда его ужалили несколько пчел… Ты отгоняешь мысли, которые грозят сделать этого грубияна человеком, фыркнув на его травму. Урон, который он нанес себе сам, когда пытался отвести клинок от тебя ценой собственной крови. Тебя до сих пор беспокоит, что он это сделал. Даже такая крошечная рана может свалить любого человека, если начнет гноиться. Холодные ветры и дожди весны могут легко попасть в рану и заставить ее гнить. Мысль о том, что этот Великан будет поставлен на колени из-за какого-то грязного кинжала, которым орудовала белка-женщина, вызывает у тебя внутреннюю улыбку. Это была бы достойная судьба для этого человека. Но это видение также заставляет твое сердце сжаться. Мысль о том, что он умрет от простой плотской раны, в одиночестве и вдали от родного дома, заставляет твое сердце стать добрее, чем следовало бы. Поэтому решив, что ты ничего не можешь сделать, ты принимаешься обрабатывать его руку, сильную и покрытую шрамами от предыдущих сражений. Он садится, а ты остаешься на земле, стараясь не обращать внимания на то, что твое лицо теперь на одном уровне с его пахом. Он сидит, широко расставив мощные бедра, и ты задаешься вопросом, не потому ли это, что слухи о его члене правдивы. Ты не сводишь глаз ни с чего, кроме подола этой туники и того, что происходит под ним. Он мурлычет от твоих прикосновений, давая понять, что ему нужно не больше, чем кончики твоих мягких пальцев, чтобы стать твердым после триумфального дня на поле боя. Рана не глубокая, но ты аккуратно очищаешь ее, стараясь не обращать внимания на то, как его глаза, кажется, буравят тебя, пока ты о нем ухаживаешь. Твоя рука держится уверенно, пока ты обрабатываешь рану приятно пахнущей мазью, но ты вздрагиваешь, когда его рука внезапно касается твоей щеки. Ты поднимаешь на него глаза, сердце падает, бедра инстинктивно сжимаются от того, как нежно он ласкает твое лицо. — Schön, — говорит он, снова нежным голосом и с обожающим, почти боготворящим взглядом. Ты понятия не имеешь, что он говорит, но теперь ты точно знаешь, что он говорит не на языке римлян. Аромат сосен и пчел витает между вами, когда он проводит большим пальцем по твоей нижней губе. Ты настолько слаба, что можешь сделать ему вдох — беспомощный, горячий маленький выдох, который встречает его руку, как подарок. — Schön wie eine Fee, — хрипло произносит он, звучит то ли опьяняюще, то ли как будто его околдовывает сон. — Что, черт возьми, ты говоришь, — шепчешь ты на своем языке: всего лишь кроткое шипение, крошечный, полный ужаса вдох, но глаза Великана сужаются в улыбке. — Sie redet, — радостно говорит он, и твои плечи опускаются — ты на грани того, чтобы закричать от одного только разочарования. Все, что бы ты ни делала, похоже, только забавляет этого человека, и ты затыкаешь рот. Твои щеки разгораются от постоянных волн странного жара. Земля под твоими голенями уже совсем теплая, но ты чувствуешь тепло во всем теле: опасный знак, ты знаешь, и он странным образом связан с необычными телесными знаками, которые ты замечала всю неделю. Ведь в последнее время в воздухе витало множество предзнаменований. Просто ни одно из них не было предзнаменованием войны. Журавли в этом году начали рано спариваться, а ты каждый день обнаруживала на берегу множество моллюсков. Даже твой брат встретил кабаниху с девятью поросятами; все чествовали его как какого-то святого человека, который увидел Великую Мать, когда в тот день возвращался в деревню. Вскоре ветер стал дуть с юга, и луна выросла вместе с твоим чревом: сегодня утром, на пороге войны, ты проснулась мокрой и встревоженной. Все приметы говорят о плодородии, о росте, о новом цикле и рождении: о весне и жизни. Нет ничего о смерти и распаде, ничего, кроме того, что люди рассказали тебе о… нем. О самой смерти. Боге войны. — Кёниг, — говорит он, словно слышит твои мысли и хочет их исправить. Ты поднимаешь глаза и видишь, что он указывает на себя, точнее, держит руку над сердцем. Ты борешься с желанием высмеять этот жест. Как будто у этого зверя есть сердце… — Кёниг, — повторяет он слово и похлопывает себя по груди, и ты понимаешь, что он пытается назвать тебе свое имя. Ты морщишь нос от отвращения, а он улыбается. Это легко определить, даже через ткань, закрывающую его лицо: ты ясно видишь радость в его глазах, мальчишескую ухмылку, которая должна быть под этой маской. — Du? — далее он пытливо указывает на тебя. У него странная манера указывать: двумя пальцами, слегка изогнутыми, и ты прекрасно понимаешь, о чем он тебя спрашивает. Однако ты отказываешься назвать ему свое имя, а лишь надуваешь губы. Улыбка в его глазах только углубляется. — Fee, — он легонько ткнул тебя в плечо и откинулся на своем странном римском стуле, похоже, довольный тем, что теперь назвал тебя по имени. И мама была права: тебе любопытно, невероятно любопытно узнать, как этот зверь решил тебя назвать и почему. Ты для него крыса? Какая-то птица? Может быть, просто девочка? Ему так нравится ваш разговор, что он наливает себе вина и выпивает весь кубок одним глотком. Отлично, — вздыхаешь ты, — зверь и пьяница. Он наливает еще одну кружку и пытается предложить ее тебе, а когда ты не делаешь попытки, подносит ее к твоим губам. Ты радуешь его крошечным глотком: ты слышала о вине и знаешь, что римляне его любят, но сама никогда не пробовала. Терпкий, горький вкус почти заставляет тебя кашлять. Тебе казалось, что вино должно быть сладким: все всегда описывают его как нечто похожее на молоко, мед или сок из перезрелого яблока. Но это совсем не так, и ты чуть не поперхнулась, а затем скривила лицо, глядя на своего похитителя. Он — Кёниг — только смеется. Это еще одна вещь, которая застает тебя врасплох: сначала эти мальчишеские, грустные глаза, а теперь этот искренний смех взрослого мужчины. Ты настолько развеселила его, что он не заставляет тебя больше пить вино и сам наслаждается его остатками. Затем он поднимается, заставляя тебя снова отшатнуться от него, на мгновение возвышается над тобой и смотрит на тебя с тем теплым любопытством, которое заставляет твое сердце биться. — Müde? Он наклоняет голову, мешок тьмы сдвигается, голубые глаза смотрят на тебя с нежностью, и ты почему-то тихонько мычишь в ответ на очередной вопрос, который даже не можешь понять. Он принимает твой писк за «да» и опускается перед тобой на корточки, а затем поднимает массивную руку к кожаным шнуркам, которые удерживают твое скромное маленькое платье. К твоему ужасу, он развязывает узел, прежде чем ты успеваешь его остановить. Твое платье падает с плеч и рассыпается вокруг тебя, а ты просто-напросто перестаешь дышать. Его глаза обшаривают тебя, он осматривает каждый кусочек обнаженной кожи, словно перед ним внезапно открылся целый сундук с сокровищами. Ты молишь всех богов, чтобы он нашел в своем сердце силы быть нежным сегодня. Твои соски напряглись — от холода или от его пристального взгляда, ты не знаешь. Грубая мозоль его ладони встречается с твоей грудью и обнимает ее, поддерживая теплом. Он берет тебя в руки, взвешивает, как фрукт, а потом сжимает, причем довольно сильно: намеренная попытка заставить тебя снова завизжать. На твое жалкое пищание он отвечает одобрительным урчанием, и ты смотришь на него со всей беспомощной нежностью Матери, надеясь, что Ее нежные мольбы смогут убедить этого человека не делать тебе больно. — Пожалуйста, не надо, — шепчешь ты, и его взгляд переходит на твой рот, на твои глаза, а затем снова на губы. Он тут же смягчает свои прикосновения. Затем он поднимает тебя из-под твоего бедного платья, подхватывает на руки, словно ты совсем ничего не весишь, и несет тебя на свою широкую кровать, самую прочную из всех, что ты когда-либо видела. Этот мужчина ощущается как самая странная из судеб, как безнадежная судьба, когда он укладывает тебя на матрас из шкур и соломы, прямо рядом с твоим трепещущим сердцем. Твои внутренности болят, когда он раздевается перед тобой, совершенно не стыдясь. Под туникой, которую он срывает с себя и бросает на холодную землю, все жестко. Твои глаза прикованы к легендарному члену, о котором ты так много наслышана, члену, который разрывает женщин на части: и правда, он огромен. Он похож на те, что ты встречала на лошадях, а не на мужчинах, и твои бедра смыкаются, когда он придвигается к тебе, а этот бледный, чудовищный член долго и тяжело покачивается между его бедер. Он слегка придвигает тебя к себе, и ты визжишь от слабости: слабая, как мышь, когда он накрывает тебя одним из тех богатых мехов, которых у него полно на кровати. А затем заползает под него, прямо рядом с тобой. Сердце едва не вырывается из груди, когда сильная рука притягивает тебя к нему: выпуклость твоей задницы встречается с его бедрами, твердыми и широкими, как стволы деревьев, а поясница — с горячим, почти слишком горячим конским членом. Он начинает течь и пульсировать о твою кожу, как только твоя плоть прижимается к его. Ты стараешься не хныкать и не стонать, когда Великан, Кёниг, обвивается вокруг тебя, словно вы всегда так делали. Он долго и серьезно вдыхает воздух в твою шею и волосы, глубоко и удовлетворенно урчит и крепко сжимает тебя. Видимо, ты хорошо пахнешь и ощущаешься… Ты ждёшь и ждёшь, когда тебя начнут лапать и насиловать, но Кёниг лишь крепко обнимает тебя, словно ты детская игрушка из мягчайшей соломы и чистейшей некрашеной шерсти. Ты медленно расслабляешься, и он, мурлыча себе под нос, начинает пылко ласкать твою грудь, пока твое тело не предает тебя и ты снова не оказываешься мокрой; он сжимает и разжимает твои соски медленно, с одобрением, затем щиплет тебя за сосок, прежде чем окончательно погрузиться в тяжелый, глубокий сон.