Часть 2

Ты просыпаешься от того, что на твоей спине примостился великан. Его кровать намного удобнее твоей, мягкая, а в сене, должно быть, есть цветы, потому что в воздухе витает удивительно приятный запах, когда ты просыпаешься. Матрас в целом не слишком сильно воняет от пота: какой-то бедный раб наверняка меняет наполнитель так часто, чтобы вонь Кёнига не оседала на кровати. По правде говоря, ты неплохо выспалась, несмотря на то, что всю ночь тебя обнимал людоед. Кёниг тоже спал как камень, но зашевелился, когда ты начала ворочаться. Ты переворачиваешься на спину и находишь его сонный взгляд на себе: он щедрый и теплый, когда он притягивает тебя ближе к себе. Тебе остается только закатить глаза, заметив, что он снова твердый внизу — вероятно, он твердый все время, будь то в постели с женщиной или бушуя на поле боя, вонзая мечи в кишки бедняг. — Gut geschlafen? — спрашивает он, и ты полагаешь, что он пытается спросить, хорошо ли ты спала — в его владениях, в его объятиях, после того как он недавно перебил половину твоей деревни. Ты снова дуешься, что уже становится твоим фирменным выражением лица. Он отвечает на твою сварливость улыбкой — своим фирменным приемом, который грозит лишить тебя всех рук. Он ласково прижимает тебя к своей груди, а затем его рука начинает блуждать: он снова играет с твоими сиськами, затем опускается еще ниже, чтобы погладить твой пупок. Когда он пересекает границу и направляется прямо к твоему женскому достоинству, ты хватаешь его за руку. Он тихонько скулит от твоего отказа, но, к твоему удивлению, действительно останавливается. Ты отпускаешь его, когда он движется обратно, и замираешь под его прикосновениями, среди цветочного аромата и слабой вони грязи и мужского пота, вздыхая, когда он снова ласкает твою грудь. Кажется, он не может насытиться ими, и они начинают болеть: он и так уделил им столько внимания прошлой ночью, а теперь снова их ласкает. Ты отдергиваешь его руку, но на этот раз он не подчиняется твоим желаниям, а сопротивляется. Пытаться помешать мужчине, который силен как бык, бесполезно, но ты все равно предпринимаешь попытку. Она превращается в игривую борьбу: ты выкручиваешь ему руку вниз, он тащит ее обратно вверх. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, как будто твоя грудь — это холм, который он должен покорить любой ценой. Но он единственный, кто находит хоть какое-то развлечение в твоей глупой игре: глаза снова сужаются в улыбке, несколько мягких смешков под капюшоном говорят тебе о том, что ему нравится, когда ты с ним чуть-чуть борешься. Все заканчивается, когда ты наконец даешь ему пощечину. Это не лучшая и не сильная пощечина, и его маска заглушает все звуки, которые должны были доставить тебе хоть какое-то удовлетворение. Но он останавливается… И смеется. — Ja, ich weiß. Ich habe deine Leute getötet. Ich verdiene eine Ohrfeige. Его язык резкий и гортанный, отрывистый, и ты говоришь ему об этом, будучи в полной уверенности, что он тоже не понимает ни слова из того, что ты говоришь. — Ты разговариваешь отвратительно, — жалуешься ты и наблюдаешь за ним с ног до головы, ища подсказку, которая сказала бы тебе, что он каким-то образом понял твое оскорбление. Кёниг просто разражается очередным веселым смехом над твоей утренней выходкой. — Es ist schön, mit dir zu reden. Aber jetzt muss ich weg. Он смотрит на тебя сверху вниз, как будто он сейчас Бог Солнца, такой полный жизни и доброты. Затем он осмеливается наклониться вперед и прижать поцелуй к твоему лбу. — Уходи, — ты пытаешься оттолкнуть его руками — капюшон мешает тебе чувствовать его кожу, дыхание и губы, но эта… близость все равно слишком сильная. — Грубиян, — тебе хочется выплюнуть это слово, но в итоге оно звучит, словно ребенок, который пытается ругаться. А он снова смеется над тобой — и глазами, и ртом, прикрытым этим треклятым капюшоном. Ты не знаешь, с какой стати ты думаешь, что такой очаровательный смех должен исходить из не менее очаровательного рта. Наконец он отступает и поднимается с кровати, вытянув руки. Широкие мышцы на его спине открыты для холодного воздуха, а член торчит наружу, длинный и покрытый венами, совершенно не тронутый холодом. Этот зверь созрел и готов к новому дню, и ты сглатываешь, когда снова видишь его во всей красе: высокий, широкий и сильный, выглядящий так, будто он собирается съесть целого кабана и трахнуть при этом десять женщин. — Schön, — комментирует он, поворачиваясь, чтобы посмотреть вниз на тебя, лежащей обнаженной и сладкой в его постели. Он смотрит на тебя так, будто ты самая милая, восхитительная, непростая чудо. Он даже делает несколько хороших поглаживаний своим конским членом, принимая твои сонные надутые губки. — Уродливый, — пролепетала ты в ответ, и он подмигнул тебе. Боги… Ты слишком разгорячена и раздражена, чтобы даже говорить. Ты предпочитаешь упорно оставаться в постели, пока Кёниг начинает свой день: ест фрукты со стола — всё ещё голый — наливает себе вина и омывает им рот, отрывает горсть хлеба от буханки и начинает есть с открытым ртом, громко чавкая под капюшоном, ходит, не утруждая себя прикрыть эту безбожную эрекцию, которая беззаботно подпрыгивает в воздухе. Ты же, напротив, сбегаешь обратно под тёплые покровы мехов, но твои глаза не покидают Кёнига. Он откидывает в сторону занавеску своей палатки — все еще обнаженный — давая своим солдатам хороший вид на свою утреннюю древесину, прекрасный шанс взглянуть на своего чемпиона. Возможно, это его способ пожелать доброго утра, с горечью думаешь ты. Затем он уходит, вероятно, чтобы помочиться, и ты все больше убеждаешься, что этот человек — самое страшное чудовище, когда-либо ходившее по этой земле. Ты все еще находишься под мехами, когда он возвращается и наконец-то оказывает тебе милость, одевая одежду. Глупо, что ты жалеешь о том, что теряешь вид этих плеч, и испытываешь легкое разочарование, когда его член исчезает под красной туникой. Его мужское достоинство не выглядит менее устрашающе, даже когда становится мягким; оно все еще длинное, венозное и толстое, и ты обнаруживаешь, что тебе… любопытно. Просто любопытно. На этот раз он не надевает доспехи, предпочитая носить только тунику, сандалии и пару манжет из прочной выделанной кожи, чтобы защитить жизненно важные вены на запястьях. Правда, он берет с собой один гладиус — знак недоверия к собственным людям или римский обычай, сказать нельзя. Он уже у входа в палатку, когда оборачивается и указывает на тебя, теперь уже с доброй долей суровости в голосе. — Du. Bleibst.

***

Его нет весь день. Вероятно, разрабатывает планы на каком-нибудь военном совете, ест, пьет и тискает на коленях какую-нибудь бедную девушку. Даже от одной этой мысли морщится нос и бурчит в животе. Конечно, есть и другие трофеи, и, конечно, мужчины хотят ими похвастаться, передать их по кругу, дать своим командирам возможность хорошенько потискать каждую женщину. Кёниг уже наверняка засунул этот член в нескольких женщин. Стонущих, кричащих женщин. Или тогда он просто довольствуется тем, что изводит их бедные чувства… Нельзя отрицать, что ты испытываешь облегчение от того, что он еще не бросил тебя на съедение волкам, даже после того, как ты ему отказала. От мысли о том, с какой стати он вообще захотел прислушаться к твоим желаниям, у тебя ужасно болит голова, а образ того, как он смеется над — или с -какой-нибудь другой застенчивой плененной девушкой, вызывает у тебя дискомфорт. Настолько некомфортно, что после полудня ты отбрасываешь шкуры и решаешь, что не собираешься просто поддаваться своей судьбе, а тем более поддаваться унынию и апатии. Ты ешь то и это с его стола, словно ты не рабская девушка, а почетная гостья,королева. Ты ешь его смоквы, его хлеб и немного копченого мяса; ты даже пьешь его вино, каким бы кислым оно ни было. Ты немного опьянела, когда перебирала все его вещи, которые оказались не такими уж изобильными и захватывающими, как ты думала. Тебе казалось, что ты найдешь крошечные сундучки, наполненные золотыми монетами и кольцами. Рассчитывала, что наткнешься на высушенные части тела, взятые в качестве трофеев, возможно, на корону какого-нибудь давно забытого хибернийского короля. Но под его кроватью всего несколько безделушек: огромный лук и несколько стрел, его доспехи и второй Гладиус, идеально хранящиеся над землей, чтобы ржавчина и плесень не покусились на них. Есть кувшины с вином, немного дров и масла для мангала, есть вода, скамейки и стол, много-много свечей разных форм и размеров… Но это все. Нет ни клада, ни сокровищ, ничего, что могло бы доказать тебе, что этот грубиян — всего лишь очередной римский солдат, который пытается сколотить себе состояние, насилуя и грабя, чтобы потом уйти на пенсию пораньше от всех этих кровопролитий. И это заставляет тебя вздрогнуть. Неужели он делает это только ради этого, только потому, что ему так нравится убивать? Какая у него причина воевать? Единственный предмет, который вызывает странный укор в твоем сердце — это маленькая деревянная статуэтка. Ты чувствуешь себя вором, когда роешься в маленьком ранце, который находишь рядом с его нагрудником — единственное место, куда тебе не хотелось заглядывать, потому что оно выглядело таким… личным. Доказывая себе, что тебе плевать на его личную жизнь и чувства, ты все равно просовываешь туда пальцы и встречаешь этот необычный резной кусок дерева. В ранце больше ничего нет, только статуэтка, и ты чувствуешь, как сглатываешь комок в горле, когда видишь, что на ней изображена пышногрудая женщина. Ее грудь почти равна животу и больше головы, и ты понимаешь, что это явно статуя Великой Матери, которую этот грубиян носит с собой. Ты быстро кладешь ее на место, чувствуя покалывание в пальцах и учащенный трепет в сердце, как будто ты только что коснулась чего-то очень священного. А оно и есть священное, эта Мать. Ты задаешься вопросом, почему, во имя всех богов, этот человек держит рядом с собой такой божественный и плодородный амулет. Статуя должна быть сосудом для исполнения желаний и удачи; это идол для поклонения. Кёниг кажется последним мужчиной на земле, который стал бы поклоняться женщинам. Ты просто хочешь выбраться из этого места, но не можешь. Возвращаться не к кому: твой вождь мертв, люди разбежались, остальные воины разбросаны по всей земле. Ты понятия не имеешь, где вообще может быть твой брат. У тебя нет ни малейшего желания покидать этот шатер; ни малейшего желания выходить наружу и показываться на глаза его голодным людям. Кёниг возвращается после наступления ночи и ничуть не удивляется тому, что ты не сбежала. Его не удивляет и то, что ты слопала часть его еды; он даже не ругает тебя. Но потом снова начинаются вечные ласки, когда он раздевается и ложится рядом с тобой. Ты даже не знаешь, почему позволяешь ему прикасаться к себе. Наверное, потому что знаешь, что лучше просто позволить ему ласкать тебя, если он хочет; лучше терпеть тяжесть его рук на себе, если это означает, что он не будет насиловать тебя своим членом. Если ты не будешь жаловаться, возможно, он согласится на то, чтобы сжимать, ласкать и гладить тебя. Но твое тело — предатель: оно жаждет его, по какой-то безбожной причине, и всегда жаждет большего. Ты говоришь себе, что позволяешь это только потому, что это условие, компромисс, золотая середина. Ты никогда не признаешь того, как твои нижние губы надуваются, словно упитанный цветок, каждый раз, когда он ласкает твою грудь. Ты не обращаешь внимания на то, какой мокрой ты становишься, когда он ласкает твое лицо, твою талию, даже твои бедра, каждую часть тебя, кроме места между ног, места, к которому ты вроде как хочешь, чтобы он прикоснулся… Если бы только он был нежен и не слишком возбуждался, ты бы позволила ему трогать себя и там, как бы это ни было тошно и мерзко. И все хорошо, пока он не начинает напевать. Возможно, это какая-то песня с его родины, страны уродливых грубиянов, но это не грубая песня великана… На самом деле это довольно красивая, меланхоличная мелодия. Твое тело расслабилось, а киска намокла; твои соски напряжены и довольны, пока он гладит тебя медленно, с любовью, — но эта песня — слишком. Тебе не хочется, чтобы он видел, как ты плачешь, даже одну слезинку, а теперь вот-вот случится целый потоп. — Не трогай меня, — шепчешь ты, стараясь не захлебнуться в своем горе. Он не останавливается — конечно, не останавливается. Его смелость растет с каждым днем, и он видит, что ты получаешь удовольствие. В каком-то смысле. — Magst du es gestreichelt zu werden? — спрашивает он, мягко и нежно, так невероятно нежно, что слезы готовы вырваться наружу в любой момент сейчас. — Ich glaube das tust du, — хмыкает он, когда ты ему не отвечаешь. Его рука тяжелая и широкая лежит на твоем бедре, когда он наконец перестает ласкать тебя. Ты зажмуриваешь глаза, и от этого блеск в твоих глазах спадает. Слезы катятся по твоим щекам и в волосы, а ты лежишь рядом с титаном, который вот-вот распадется на миллион осколков. — Wurdest du schon einmal berührt…? Тебе хочется крикнуть ему, чтобы он уже заткнулся, перестал так нежно разговаривать, задавать тебе вопросы, которых ты не понимаешь, перестал пытаться найти способ общаться с тобой через песню, гул и прикосновения. Рука на твоем бедре медленно, с губительным коварством движется к твоей сердцевине. Он собирается коснуться тебя там, попытаться почувствовать, мокрая ли ты… Понравится ли тебе, если он немного поласкает тебя. Ты задаешься вопросом, сделает ли он это также нежно, и едва не смеешься сквозь слезы. Это будет твоей гибелью, если он узнает, что ты промокла до самых бедер и жаждешь почувствовать его внутри себя, хотя бы палец, хотя бы что-то… — Нет… Nein, — строго произносишь ты, открывая новый способ общения. Ты не знаешь, правильно ли подобрано слово, но он сразу улавливает его и замирает. — Nein? Он звучит и радостно, и грустно; радостно от того, что ты пытаешься задействовать его язык, грустно от того, что ты используешь его, чтобы дать ему такую неутешительную команду. — Не трогать, — повторяешь ты и открываешь глаза, обнаруживая его туманную фигуру, парящую над тобой. Ты едва различаешь в его глазах пропасть печали, но она там есть: нескрываемая, пытающаяся дотянуться и соединиться с твоей. Боги… Как странно, что вы оба так живы, хотите быть поглощенными голодом и похотью друг друга, но оказались на грани слез и пустоты потери. — Нет… Не прикасаться… — Verstanden. Он убирает свою руку от тебя и поворачивается, даже не присоединяясь к тебе под мехом этой ночью.

***

На следующее утро ты просыпаешься прижатой к нему. Каким-то образом тебе удалось пробраться под его мех и, вдобавок ко всему, доползти до того, чтобы вот так обнять его бок. Ты, конечно же, винишь в этом весенний холод. Твое сердце стучит о ребра, когда ты замечаешь, как крепко ты его сжимаешь, грудь прижимается к его твердой груди, живот трепещет на его бедре. Ты даже перекинула свою ногу через его ногу, так что твоя бедная, одинокая киска покоится прямо там, на его бедре. Ты мысленно материшься всеми словами и терминами, которые знаешь и можешь придумать. Как, черт возьми, ты собираешься отстраниться от великана, не разбудив его? Его рука обхватывает тебя, свободно удерживая в теплых, приятных оковах. Он чувствует себя так, так хорошо — пылающий, большой и безопасный, такой невероятно приятный. Ты никогда не знала, что спать рядом с мужчиной может быть так приятно. Ты все еще полусонная, в основном потому, что его тело и запах заставляют ощущать себя так, словно ты снова выпила слишком много вина. Ты позволяешь себе еще несколько мгновений, прежде чем оторвать себя от него. Или, по крайней мере, пытаешься это сделать: рука схватывает тебя, как только ты пробуешь пошевелиться. Она не дает тебе уйти от него, и в итоге ты неловко зависаешь, почти на нем, сиськи направлены прямо ему в лицо, а полный паники, как у лани, взгляд устремлен на его непоколебимые голубые глаза, открытые и смотрящие на тебя с горячей любовью. А этот чертов мужик снова ухмыляется. — Не трогать? — спрашивает он с глупой, полностью притворной застенчивостью. — Заткнись, — выдыхаешь ты и пытаешься отстраниться от него, но его вторая рука оказывается рядом, чтобы погладить твою щеку, и ты замираешь. — Schön… Симпатичная, — пробует он, и ты чуть не хнычешь от звука родного языка в его устах. Симпатичная…Так вот что означает это слово, странное уродливое слово, которое он повторяет с тех пор, как украл тебя? Его глаза теплые, а рука нежная, когда он ласкает твою щеку, и путы вокруг твоей талии затягиваются. Мягко… Маняще. — Прекрати, — шепчешь ты, снова находясь на грани слез, потому что на этот раз твои щиты, доспехи и оружие исчезли. Ты только что очнулась от чувства странного удовольствия, насыщения, даже радости. И это неправильно. Он не имеет права быть с тобой таким нежным. Ты шмыгаешь носом, вздыхаешь и опускаешь глаза к сундуку, который принадлежит великану. Но нельзя отрицать, что под ней должно быть сердце. Человеческое сердце под твоей ладонью. Твоя рука находится прямо там, над сильным биением, оттого что ты пыталась оттолкнуть себя, а он не отпускает. Очередная слеза падает куда-то в волосы на его груди, и он урчит с таким состраданием, что тебе хочется снова дать ему пощечину, ударить своими маленькими кулачками по его груди и зарыдать. Но вместо этого ты ломаешься и позволяешь океану забрать тебя. Ты плачешь, всхлипываешь и причитаешь прямо перед ним, пока он не переворачивает тебя на живот и не ложится полулежа на тебя. Сквозь слезы ты понимаешь, что он пытается успокоить тебя своим весом. Чистое безумие, насколько хорошо это работает. Это высвобождает целый колодец горя, и ты начинаешь дрожать от рыданий; всё твоё тело содрогается от печали, когда ты выплёскиваешь всё это, а Кёниг продолжает ласкать тебя, как домашнее животное. Он гладит твои волосы, гладит твою спину, он даже похлопывает тебя по заднице, как будто ты ребенок. Ты плачешь долго и сильно, так долго, что в конце концов он испускает долгий, глубокий вздох. Когда ты немного успокоилась и не шевелишься, изредка сопя и сжимая мех в кулаке, пытаясь вспомнить, что это такое — быть зверем с чувствами, не ограничивающимися только печалью, он покидает тебя. Он просто встает, одевается и уходит. К твоему удивлению, это совсем не то, что тебе сейчас нужно. Он хорошо умел тебя утешать, как бы странно это ни звучало. Когда рядом нет теплого тела, начинает пробираться холод, и твоя кожа скучает по мозолистой мягкости его ладоней. Ты бы не стала возражать, если бы он сейчас захотел напевать тебе эту песню. Но проклятому ублюдку пришлось уйти как раз в тот момент, когда ты намеревалась повернуться и обхватить его скрытое капюшоном лицо в ответ… Кёниг возвращается через некоторое время, но он не один. Ты прижимаешь меха к груди, ужасаясь и злясь, когда замечаешь, что он вернулся в палатку с невысоким стариком, энергичным и деловитым, но такого маленького роста, что ты сомневаешься, был ли он когда-нибудь воином. Ты задаешься вопросом, это еще один иностранец или тебе выпало сомнительное удовольствие встретить своего первого настоящего римлянина. Они оба совершенно невозмутимо пялятся на тебя, пока ты сидишь на кровати и пытаешься прикрыть свою наготу звериными шкурами, имея при этом красные глаза и пару непривлекательных, дрожащих, надутых губ. Коротышка оглядывает тебя с ног до головы, а затем поворачивается, чтобы заговорить с Кёнигом на, похоже, родном языке этого великана. Это отрывистое предложение, пробормотанное им под нос, и ты понимаешь, что Кёниг, должно быть, привёл для тебя переводчика. О, добрая Мать… Великая Мать. Ты смотришь на этих двух мужчин перед собой в изумлении, а Кёниг смотрит на тебя, потом на старика и кивает. Римлянин выглядит слегка раздраженным, как будто он тоже только что проснулся. Затем он начинает говорить. — Простите за наши манеры… Мы — люди на войне. Если вы хотите переодеться, мы подождем снаружи. Ты моргаешь от того, что с тобой говорят на твоем родном языке, прекрасно читаемом, но с сильным акцентом. Ты киваешь, и мужчины уходят, возвращаясь только после того, как ты переодеваешься и прочищаешь горло в палатке. — Он спрашивает, убил ли он вашего мужа, — сразу же начинает переводчик, в то время как Кёниг отправляется посидеть на своей любимой римской скамье. Ты уже полностью проснулась, и к горлу комком поднимается неприятное чувство, будто ты внезапно оказалась в центре допроса. — Он… Что? Нет, — твои глаза метнулись к Кёнигу, который смотрит на тебя с несокрушимой страстью. Для человека, в душе которого столько печали, он удивительно беззаботен, когда хочет. — У вас есть муж? Ты сглатываешь от вопросов, обращенных к тебе. Кёниг продолжает пристально наблюдать за тобой, и ты решаешь посмотреть на старого переводчика, медленно качая головой. Мужчины обмениваются парой слов, и римлянин оборачивается, чтобы пронзить тебя взглядом. — Хозяин напоминает вам, что лгать нехорошо, — говорит он, придавая своим словам на этот раз гораздо больший вес. Римлянин или нет, но он называет этого великана хозяином, а значит, он всего лишь еще один раб в этом лагере. Ты снова сглатываешь и пытаешься думать, думать, думать; в то же время взгляд Кёнига лишает тебя всех притворств, одежд и слов. Он думает, что ты пытаешься скрыть какого-то воображаемого мужа, ты понимаешь это и думаешь, стоит ли говорить, что у тебя есть муж: есть ли какая-то выгода от такой лжи. Кёниг, пожалуй, только попытается его выследить… Но что, если он узнает, что ты рассказываешь ему сказки? Станет ли он тогда скармливать тебя своим возбужденным псам войны? — Я не вру, — говоришь ты сквозь слегка стиснутые зубы. Происходит еще один обмен словами, прежде чем переводчик снова обращается к тебе. — Вы не тронуты? — Что…? — Мастер спрашивает, девственница ли вы. Переводчик совершенно невозмутим, и в основном выглядит так, будто у него есть дела поважнее, чем выяснять, был ли в тебе еще член. — Это не его дело, — прошипела ты. Старик поворачивается и с тупым взглядом начинает переводить твои слова. — Подожди, не говори ему этого, — ты в панике делаешь шаг вперед. О добрый Отец в Небе. . Порази этих людей, чтобы я смогла избавиться от них. Они не обращают на тебя внимания; несколько фраз переходят из уст в уста, и старик кивает. — Мастер говорит, что вы явно дева, — объявляет он. Ты бросаешь взгляд на Кёнига, который смотрит на тебя с голодом, и не с тем голодом, с которым люди смотрят на свои завтраки. Твое дыхание выходит из-под контроля, и когда он раздвигает ноги шире, явно освобождая место для вставшего члена, ты решаешь бросить осторожность на ветер. — Знаешь что? Пусть твой хозяин трахнет себя палкой, мне все равно…! Старик поворачивается. Он даже не заботится о том, чтобы вздохнуть; он просто открывает рот, чтобы передать твои слова Кёнигу. — Не вздумай это переводить! Наконец старик вздыхает. Он смотрит в потолок, словно умоляя своих богов забрать его из этой палатки. Взгляд Кёнига мелькает между вами, и ему явно любопытно. Очевидно, это самый увлекательный разговор, который он когда-либо вел. — Was sagt sie? — Скажи ему, что я хочу быть на свободе, — спешишь сказать ты, пока переводчик не успел передать Кёнигу твои оскорбления. После короткого разговора Кёниг наклоняется вперед в своем кресле, чтобы посмотреть, какой эффект произвели на тебя его слова. — Он говорит, что не может этого сделать, — сообщает римлянин, — Его солдаты найдут вас и заберут. Ты закрываешь рот и стараешься выровнять дыхание. Никто не говорит, — ты этого не хочешь, — все в этой палатке знают, что ты этого не хочешь. — Он спрашивает, убил ли он вашего брата или вашего отца. Ты фыркаешь, совершенно непроизвольно. — Нет. Не убивал. — Тогда почему вы злитесь и печалитесь? В голосе мужчины появился намек на неподдельный интерес. Оба этих человека не понимают, почему ты плачешь после расправы над своим народом. — Потому что… Потому что он… — Он говорит, что долг мужчины — умереть в бою. Вы должны гордиться своими павшими, а не плакать и жалеть их. — Скажи ему, что он может идти в жопу, — выкрикиваешь ты, уже не заботясь о том, переведет он слова или нет. К всеобщему удивлению, он так и делает. — Он говорит, что лучше бы трахнул вас, — возвращает он тебе сообщение Кёнига. Тебе невыносимо смотреть в сторону своего похитителя, и все же именно так ты и поступаешь. Ты смотришь на великана, как он смотрит на тебя, пристально, твердо и терпеливо. Но ты знаешь, что его терпение имеет свои границы. То, как он наклоняется вперед в кресле и смотрит на тебя из-под капюшона, бесстыдно и вызывающе — это почти как обещание. — Никогда, — напутствуешь ты теперь свои слова Кёнигу. Это храбрый шепот, но ты знаешь, что это ложь. Даже Великая Мать знает, что ты лжешь. Ты почти слышишь гогот старухи, поднимающейся из земляного грунта, из хтонических глубин, чтобы посмеяться над тобой и твоими обетами. Ты слышишь слова старика откуда-то издалека, из-под воды, когда взгляд Кёнига сковывает тебя и отбирает твой маленький нож. Он покоряет тебя, даже когда сидит, и делится с тобой вереницей слов: суровое обещание. Ты задерживаешь дыхание, когда его член начинает пульсировать под туникой, и твои глаза опускаются, опускаются, опускаются на него, потому что от этого никуда не деться… — Он говорит, что может сделать так, чтобы вам было хорошо, — говорит голос, и ты даже не слышишь, кто говорит. Твой рот полон воды, но ты проглатываешь ее, а затем выныриваешь на поверхность, вверх, вверх, вверх к солнечному свету, пока снова не сможешь дышать. Ты отрываешь глаза от Кёнига и с ненавистью и презрением смотришь на римского переводчика. — Теперь ты можешь уйти. Этот разговор окончен. Затем ты поворачиваешься, стараясь не обращать внимания на тихий разговор, который продолжается за твоей спиной. Мужчина выходит из палатки: ты слышишь это, а также как Кёниг поднимается со стула и идёт прямо за тобой. — Не… боюсь, — его руки ложатся тебе на плечи, но ты даже не вздрагиваешь. Ты знала, что он снова собирается прикоснуться к тебе. Возможно, ты даже с нетерпением ожидала этого. — Я не боюсь тебя, — начинаешь возражать ты, но он не клюет на приманку. — Тебе нравятся деревья? Он произносит твои слова, не очень хорошо, но произносит. Тебе интересно, знал ли он все это время часть твоего языка, но просто скрывал это. Понимал ли он, что ты говорила ему…? Все эти ругательства и глупости? Мама, даруй милость… — Почему мне нравится… Что это за вопрос? — Забралась на дерево, — весело объясняет он у тебя за спиной. Ты оборачиваешься и смотришь вверх, снова становясь слабой. Великаны должны быть глупыми. Они не должны знать язык феи… — Любопытная, — он поглаживает твою щеку с улыбкой в глазах. — Любопытная? Ты хмыкаешь — словно тебе хотелось быть здесь и наблюдать за ним. Как будто у тебя был выбор после того, как провидица толкнула тебя на этот безумный, жестокий путь. — Так сильно хотела меня увидеть? — Кёниг игриво наклоняет голову. Боги… Тебе остается только смотреть на него, изогнув брови от беспомощного разочарования и подрагивая губами от того, что он, кажется, знает каждый твой маленький секрет. Он кивает, когда ты не говоришь ни «да», ни «нет». Он совершенно счастлив, что читает все ответы по твоим глазам. — Ich wusste, dass es so war, — переходит он на свой язык, и тебе не нужно понимать сказанные им слова. Ты знаешь, что он знает. Он знает тебя, знает до глубины души, и совершенно неважно, при каких обстоятельствах вы встретились. Он знает гораздо больше, чем ты, — что-то о душах и о том, как они должны встретиться, о том, что маленькие белки и великаны должны быть вместе, как бы безумно это ни было. Что в жизни не бывает случайностей: нет, это было предначертано, чтобы вы встретились. Для него не было случайностью то, что ты фактически свалилась к нему на колени с того дерева. — Тебе понравилось то, что ты увидела? Он нежно держит тебя за плечи, пока ты дрожишь и трясешься внутри. — Нет, — пискнула ты. — Мне нравится то, что я вижу, — заявляет он; благосклонный бог.