Глава 5: Любовь страшнее ненависти

Цзинлю не отталкивает Цзин Юаня, не бьет с ноги в голень, не сопротивляется. Она сбита с толку. В общем-то, как и он. Поэтому — для верности — Цзин Юань целует еще раз. Чуть дольше, чуть настойчивее, и Цзинлю отступает назад, к столу. Кусочек давней юношеской мечты неожиданно становится реальностью. Это и правда здорово отвлекает от всех вопросов и проблем. Убийства, Инсин, галлюцинации — их просто нет сейчас. Они в какой-то другой, параллельной вселенной. Не существуют и почти не имеют значения. Существуют только горячие губы, чуть приоткрытые и уже влажные. Цзинлю упирается запястьями в стол по бокам от себя, и непонятно, чего хочет: то ли сбежать, то ли продолжить. Она даже не отвечает, просто стоит, не шевелится и не дышит. И Цзин Юань совершенно не дышит тоже. Он хотел бы сейчас обнять ее, хотя бы как днем — на кухне у Инсина — и не может. Боится спугнуть. Но в то же время знает, что если остановится, все сразу же закончится, сломается, рухнет. Подсознательно понимает: Цзинлю это вряд ли простит. Утром же свинтит отсюда куда подальше и видеть больше его не захочет. Страх потерять ее толкает на еще большее безумие. Цзин Юань подсаживает Цзинлю на стол. Лучше бы он выпил сам всю эту бутылку виски, или две, чтобы ничего не понимать сейчас (а еще лучше — спать, отрубившись). Потому что он понимает, он знает, что будет дальше, а она еще нет. Снимает с нее куртку, та падает рядом на пол. Цзинлю невольно вздрагивает: то ли от звука лязгнувшей молнии о металлическую ножку стола, то ли от прикосновения к прохладной коже плеча. Но все еще не останавливает. Почему? Почему она не скажет ему прекратить, пока он еще может? Почему сама подставляет шею под поцелуи, но при этом вся скованная сидит на столе словно робкая школьница? Цзинлю не против, и это единственное, что Цзин Юань сейчас знает наверняка. Ее тело жесткое, точно прут. Напряженное перманентно и не расслабляющееся даже в ответ на ласки. Но соски твердеют, ощущаются сквозь ткань футболки и лифчика, стоит только коснуться груди ладонью, поэтому Цзин Юань продолжает. Наверное, и для самой Цзинлю это возможность забыться. Тогда почему он должен прекращать, если им обоим это нужно? Так же как алкоголь. Им нужно просто расслабиться, снять напряжение, любым доступным способом. Несмотря на все это, дышать от угрызений совести по-прежнему больно. Цзинлю шевелит губами, когда Цзин Юань вновь возвращается к ним, почти что целует его сама, но все равно в каждом ее — их — движении, в каждом вдохе существует обреченность. Безнадежность. Бессмысленность. Это будто бы в первый и в то же время в последний раз. А дальше не будет ничего. Пустота. Руки стаскивают джинсы вместе с бельем и те остаются болтаться в ногах, и тогда впервые Цзинлю говорит что-то, хрипло шепчет: — Не надо, Цзин Юань. А вот теперь уже поздно. Теперь смысл какой говорить что-то и останавливаться? — Я не могу уже остановиться, — Цзин Юань смотрит Цзинлю в глаза. — Дай мне. Просит. Вот так просто и прямо, без прилюдий и заигрываний. Если она откажет, он, конечно, уйдет, но, наверное, сдохнет сразу, как только ступит за порог. В теле дрожь, в горле сухо, а перед глазами — ее широко распахнутые глаза. И страх в них. Не перед ним, но перед его неожиданно оголившимся чувством. Ненавидеть так легко. Любить — в тысячу раз сложнее. Они как два пса на живодерне, которые знают, что скоро отправятся на бойню, как и все их друзья. И обоим одинаково страшно, а согреться можно только друг о друга. Пусть это неправильно, пусть тоже страшно, но клин клином вышибают, а страх — страхом. — Ладно, — Цзинлю кивает. И все. Ни сомнений, ни размышлений не остается, только отчаяние. Но она такая мокрая — этого достаточно, чтобы хотя бы на полчаса заткнуть свою совесть. Цзинлю закусывает губу, поворачивает лицо в сторону. Держится за край стола крепко, будто иначе упадет. Узко, пальцами растягивать получается плохо — терпения не хватает. Видимо, потому что Цзинлю никак не может расслабиться, да и, наверное, она давно ни с кем не была. Впрочем, и у Цзин Юаня довольно долгое время никого не было, поэтому дома не найти ни одного презерватива. Но это ничего. Главное, просто не кончить в нее, успеть вытащить. Удивительно, что мозгу хватает ресурса подумать хотя бы про это. — Обними меня, — шепчет Цзин Юань возле ее уха, его руки держат Цзинлю за бедра, а ее, упирающиеся в стол, немного мешают. В ответ нетрезвый непонимающий взгляд. Она неуклюже кладет сначала одну руку ему на плечо, а потом, почувствовав в нем опору, и вторую. Будто бы вообще в первый раз обнимает кого-то. Так… растерянно. И только после этого Цзинлю расслабляется. Прижимается. Шумно выдыхает. Тело становится мягче, развязывается тугой узел, двигаться становится легче. От рук ее так тепло, что это практически странно. Цзин Юань всегда думал, что Цзинлю на ощупь холодная словно лед. Но нет, она теплая, а внутри и вовсе горячая. И дышит отнюдь не морозом со снегом, только жаром, обжигающим шею и ухо. Цзин Юаню хорошо. В этот конкретный момент хорошо, как не было уже очень давно. И каждый толчок делает еще лучше. Губы снова ловят ее губы на короткое мгновение, а потом замирают в миллиметре от них. Ритмичные движения позволяют отключить голову почти полностью, захватывают все внимание и уничтожают ход неумолимо бегущего времени. Просто не думать ни о чем, не существовать, быть одним единственным ощущением и желанием. Целовать в бреду уголок рта. Почти сходить с ума от желания кончить. Он пытается отстраниться, едва соображая, потому что иначе сейчас точно спустит в нее, но Цзинлю почему-то не отпускает. — Оставь. Есть в ее голосе что-то странное. То ли сердитое, то ли злое, то ли стыдливое. Цзин Юань не понимает. — Точно? Она опять кивает. Это потом, утром уже Цзин Юань поймет. Когда проснется один и подумает: лучше бы не просыпался. А сейчас у него в голове обезьянка бьет в металлические тарелки, и мозг окончательно отрубается.

***

На следующий день первым делом Цзин Юань принимается перечитывать кучу сообщений от Фу Сюань и Яньцина, которые с вечера делились результатами экспертизы и аккуратненько интересовались, как у них там с Цзинлю дела. А дела были плохи. Когда все кончилось, Цзинлю как-то умудрилась отвлечь его и отправить на рядом стоящую кровать спать, так что Цзин Юань толком ничего не успел понять. То ли благодаря усталости, то ли благодаря алкоголю, то ли после разрядки — уснул он сразу и проснулся только после настойчиво кричащего четвертого будильника. Цзинлю дома уже не было. «Есть символы, которые совпадают в образцах обоих почерков. С наибольшей вероятностью это писал один человек» — читает Цзин Юань сухой рапорт Фу Сюань. На сердце от этого тяжелеет еще сильнее. В общем-то и так уже было понятно, что это Инсин, но верить отчаянно не хотелось. Все летит в тартарары. Абсолютно все. Двое его близких друзей в могиле, еще один друг свихнулся и походу стал убийцей, а последний… Последнего он, вероятно, окончательно потерял, не сумев удержать член в штанах. Но делать нечего. Надо идти собираться на работу и надеяться, что Цзинлю все же в участке, а не планирует наломать дров и довести все до крайней степени апогея. — Господин Цзин Юань, доброе утро! — Яньцин встречает его в коридоре первым. Доброе, ага, как же. Цзин Юань улыбается в ответ и кивает. А потом ненавязчиво спрашивает: — Ты видел Цзинлю? — Конечно! Она пришла раньше всех и уже поехала на осмотр места встречи подозреваемого и того человека из переписки. — Хорошо. Сейчас и он туда поедет тогда. Сперва Цзин Юань поближе знакомится с полученными результатами экспертизы: почерк действительно одного и того же человека, это даже ему невооруженным взглядом видно, ошибки нет. А вот ноутбук после вчерашнего падения, к сожалению, приказал долго жить. Специалисты, конечно, достали кое-какие данные с него, но среди файлов ничего полезного не нашлось. И, что самое досадное, доступ к аккаунтам получить по какой-то причине не вышло. Электронный же адрес отправителя, как и ожидалось, оказался пустышкой. Отдав подчиненным распоряжения на день, Цзин Юань отправляется на поиски Цзинлю. Ну, то есть на осмотр места встречи Инсина и злоумышленника. Это совершенно ничем не примечательная лавочка в парке, поблизости ни видеорегистраторов, ни камер. И Цзинлю уже нигде рядом нет. Цзин Юань обходит всю округу, находит одну единственную камеру, делает запрос на данные с нее за нужный период — встреча должна была произойти пять дней назад в шесть вечера. Разговаривает с продавцом кофе из маленького ларька неподалеку, который, конечно, ничего и никого не помнит, но зато говорит о седой женщине, с которой общался буквально полчаса назад и которая спрашивала все то же самое. В общем-то, делать Цзин Юаню тут больше нечего. Куда она могла пойти отсюда? «Яньцин, Цзинлю не вернулась в участок»? — садясь на ту самую злополучную лавочку, пишет Цзин Юань. На всякий случай. Ну, мало ли? «Нет, господин. Она говорила, что сегодня уже не вернется в участок». Цзин Юань прячет лицо в ладонях, сгибаясь почти пополам. Это все просто бред какой-то. Надо покурить. «Господин, нам переслали данные с видеокамеры, которые вы запрашивали. Я могу начать проверку?» — чуть погодя пишет Яньцин. «Да», — коротко отвечает Цзин Юань, затягиваясь. И, к своему стыду, понимает, что расследование в этот момент волнует его гораздо меньше, чем Цзинлю. «Вы тоже сегодня не вернетесь в участок, да?» Яньцин, как обычно, сама проницательность. Цзин Юань обреченно возвращается к своей машине и решает направиться в единственное место, которое приходит в голову. Яньцин в ответ получает только еще одно скупое «да». Автомобиль минует залитые водой рисовые поля, высокие ворота, мелкое озеро, пока, наконец, не останавливается недалеко от входа на кладбище. Впереди возвыщается религиозная стелла, а могилы представляют из себя ряды аккуратных одинаковых памятников. Цзин Юань хорошо помнит, где похоронены его друзья, поэтому, оставив машину, направляется к нужному ряду. На кладбище в это время практически нет людей, здесь тихо и холодно — ветер на возвышенности дерет полы плаща и напоминает, что сейчас все еще ранняя весна. Цзинлю, как Цзин Юань и надеялся, стоит рядом с двумя могилами. В одинаковых мраморных вазах нет цветов, и ни он, ни она не додумались ничего взять с собой. Или скорее не то чтобы не додумались… Цветы в контексте Дань Фэна и Байхэн казались неуместными и даже жуткими. Единственные цветы, которые с ними теперь ассоциировались, это белые лотосы, но они навевали что на Цзинлю, что на Цзин Юаня только тоску и ужас. — Что ты здесь делаешь? — говорит Цзинлю, не оборачиваясь. — Мы договаривались съездить на кладбище, — Цзин Юань подавляет вздох. — Это не только твои друзья. Цзинлю даже не кивает. Едва заметно поднимаются и опускаются плечи от вздоха. Она не хочет ни оборачиваться, ни смотреть на него. — Цзинлю… — но им нужно поговорить. Обязательно. Как-то сгладить это все. Им сейчас нужно докопаться до истины, найти убийцу друзей. Понятно же уже, что за этим стоит кто-то еще. Кто-то, кто отправил то сообщение Инсину. Цзин Юань пытается найти какие-то подходящие слова, но слышит шаги, и с губ срывается только короткое «ох». Он вместе с Цзинлю одновременно замечает приближающуюся с букетом лилий девушку. — Цзин Юань! Здравствуйте! — Байлу улыбается и, поравнявшись с ними, уже чуть менее уверенно добавляет, обращаясь к Цзинлю: — Здравствуйте. — Привет, Байлу, — Цзин Юань треплет ее по светлым волосам, заставляя смущенно поморщиться. — Почему без шапки? Холодно еще, опять уши заболят. Цзинлю молчит. — Ой, нет-нет, не начинайте, — Байлу со смехом выворачивается из-под его руки. — Я уже вполне могу сама решить, что мне делать. — А это Цзинлю, друг твоих родителей, — Цзин Юань кивком головы указывает на Цзинлю. — Ты ее, наверное, не помнишь? — А-а-а, помню! Вы же учили меня играть с мячом! Десять лет Цзин Юань по возможности старался приглядывать за дочерью Дань Фэна и Байхэн. Цзинлю же устранилась сразу, но ее можно было понять. — Ты выросла похожей на свою маму, — Цзинлю вынужденно улыбается. Байлу, конечно, не так похожа на Байхэн, как Дань Хэн на Дань Фэна, но все же для Цзинлю она куда более болезненное напоминание. — Да, мне это часто говорят. Наверное, надо подстричься, — Байлу дует губы и разделяет букет на два, чтобы поставить белоснежные лилии в обе вазы. — И, может, покрасить волосы в другой цвет? — Ты не хочешь быть похожей на своих родителей? — робко спрашивает Цзинлю. Цзин Юань не вмешивается в их разговор, он за эти годы и так провел с Байлу очень много времени. — Понимаете… Все ждут от меня чего-то, — Байлу, распрямившись, пожимает плечами, — эдакого. Ищут сходства с родителями и их таланты во мне. Через три года я должна стать полноправным владельцем исследовательского центра, его управляющим, директором! А я вообще ничего в этом не смыслю, мне гораздо больше нравится готовить. Я бы, может, поваром стать хотела. Она так легко говорит это Цзинлю, чувствуется — накипело. Хочется высказаться уже хоть кому-то. Тем более рядом добрый дядюшка Цзин Юань, к которому, конечно, тоже адресованы эти жалобы. — Ну или врачом, хотя бы, — подумав, добавляет Байлу, смотря на Цзин Юаня. — Ты прекрасно знаешь, что я не против, не смотри на меня так. — Ну как же, не против, а кто мне на день рождения подарил «Харизму лидера»? — Ты вроде собиралась поступать в медицинский колледж, разве нет? И я, как обещал, поговорил с твоими опекунами. Они согласны. — Собиралась и собираюсь, — с вызовом отвечает Байлу. — И поступлю, даже если они передумают. Дань Хэн лично готовит меня. — Интересно, он вообще спит когда-нибудь? Цзинлю опускает голову и, судя по ее виду, не знает, куда себя деть. Ее руки снова немного трясутся, цепляются друг за друга, но, хочется верить, нового приступа сейчас все же не произойдет. — Кстати, загляни-ка в участок завтра, если будет время, — торопливо говорит Цзин Юань, понимая, что Цзинлю пора увести отсюда. — Зачем? — Байлу непонимающе поднимает брови. — Есть разговор. Они прощаются, и Цзин Юань, ненавязчиво взяв Цзинлю за локоть, ведет ее прочь от оставшейся у могил родителей Байлу. Цзинлю отдергивает руку почти сразу, как только Байлу пропадает из виду за рядами высоких памятников. — Зачем ты впутываешь ее в это? — зло спрашивает Цзинлю. — Она наш единственный свидетель. Байлу не помнит, что произошло тогда, и когда она была совсем ребенком, мы не могли особо допрашивать ее, чтобы не травмировать еще сильнее. Но, может быть, сейчас она что-нибудь вспомнит? Хоть что-то. Цзинлю делает несколько шагов в сторону, создает дистанцию между ними. Она не может сказать что-то против, потому что, ну, Цзин Юань объективно прав. Но дело не только в этом. Дело вообще не в Байлу. Между ними просто растет огромная пропасть, разверзается дырой в земле, трещиной от землетрясения, всасывает все в себя, грозя утянуть вниз и их. — Сегодня я вернусь в гостиницу. — Никуда ты не пойдешь. Он хватает ее за запястье довольно крепко и старается не причинить при этом боль. Она дергает руку, но пока что не слишком ультимативно. — Цзинлю… То, что я вчера сделал, и все это… я не знал. Проблема была даже не только в том, что они вот так «по-дружески перепихнулись» на его рабочем столе. Проблема была в том, что когда утром Цзин Юань поперся в душ, он неожиданно обнаружил следы засохшей крови на штанах и члене. Ну тут не надо быть детективом, чтобы догадаться. Цзинлю закрывает глаза и незаметно делает глубокий вдох. — У меня просто месячные. — А сказать мне это, смотря в глаза, ты можешь? Цзинлю открывает глаза, и Цзин Юань понимает, что нет. Злой взгляд ее говорит только что-то вроде «ненавижу тебя» и «да пошел ты». Какие к черту месячные, если на руках и пальцах у него никакой крови нет и не было? Цзинлю сама помогла ему одеться, ясен-красен, чтоб он ничего не заметил. Ну, блин, да, он и правда все-таки детектив, аплодисменты. Это так тупо, Господи… — Прости. — Хватит. — Нет, правда, прости меня, я просто идиот, я… — Я не хочу ни думать об этом, ни вспоминать. Хватит. Я просто была пьяна. Они стоят на дороге посреди кладбища. Тут, походу, нужно подготовить теперь могилы для ее уязвленной гордости, его благоразумия и их многолетней дружбы. Цзинлю опять пытается вырваться, но Цзин Юань все еще не отпускает. Ну уж нет. Он и не в таких ситуациях бывал, ничего сверх страшного не случилось, это нельзя исправить, но, может, и не надо ничего исправлять? С чего он вообще взял, что все безнадежно и окончательно будет разрушено? — Вечно игнорировать меня ты не сможешь. — Почему с тобой так сложно? — выходя из себя, Цзинлю немного повышает голос. — Это не со мной сложно, это тебе сложно. В принципе. Но это нормально. Они тяжело дышат, не замечая, что бедной поглядывающей в их сторону Байлу приходится идти окольными путями, чтобы не мешать важному напряженному разговору. — Да, у меня до тебя ничего и ни с кем не было, — язвительно цедит Цзинлю. — Можешь записать в личные достижения, уверена, у тебя их много. — Ой, ну это надо отметить тогда, — Цзин Юань отвечает с не меньшим раздражением, чем она. Потому что это все уже бесит немного. Цзинлю, не ожидавшая такого резкого ответа, замолкает, и губы ее превращаются в тонкую полоску. Еще чуть-чуть и сойдет за человека без рта. — Поехали, выпьем, — наконец, мрачно выдает Цзин Юань. — Ты издеваешься? — Ты правда думаешь, что я могу издеваться сейчас?! Она, насупив брови, молчит. Думает. А потом отвечает: — Поехали.

***

На сей раз они идут не в чайную к Сияню, а в маленький бар недалеко от дома. Ну, нельзя предстоящий разговор делать достоянием общественности, в конце концов. Сиянь тот еще сплетник-романтик, услышит — растреплет на весь Лофу. Это про какие-то серьезные вещи вроде галлюцинаций у Цзинлю он будет молчать как рыба даже под страхом смерти, а вот животрепещущие темы вроде того, кто с кем переспал, кому изменил и с кем встречается — это Сияню как котику сметанка. — Так почему? — дождавшись заказа, спрашивает Цзин Юань. Сегодня пить они будут обычное пиво. Цзин Юань уже далеко не мальчик, чтоб второй день подряд хлестать что-то крепкое, тем более после столь длительного перерыва. И так печень отваливается. — Что «почему»? — сердито спрашивает Цзинлю, закусывая солеными орешками. — Почему у тебя никого не было до сих пор? — Вот оно тебе надо? — Если спрашиваю, значит, надо. А то вдруг она какой-нибудь обет давала, как шаолиньский монах, но из-за него нарушила. Надо оценить насколько все плохо, чтобы понять, куда двигаться дальше. Цзинлю трет лоб пальцами, закатывает глаза, делает несколько больших глотков пива из бутылки, осущая ее за раз наполовину, и начинает свой максимально краткий и сухой рассказ: — Ты наверняка слышал о том, что произошло со мной в детстве. Моих родителей убили. Мою сестру изнасиловали у меня на глазах, меня ждала та же участь. Разве я могла после этого когда-либо захотеть отношений с мужчиной? Цзин Юань пытается сглотнуть нервный ком, но тот не сглатывается. Приходится запивать пивом. Да, хоть Цзинлю сама никогда ничего не рассказывала, Цзин Юань знал. Не в подробностях, но… Отец Цзинлю каким-то образом перешел дорогу местной мафии. То ли денег был должен, то ли школа его помешала, но как итог: его убили вместе с женой, а двух маленьких дочерей забрали, чтобы продать в сексуальное рабство другим таким же бандитам. Цзинлю повезло — одна из бывших начальниц следственного отдела устроила облаву на аукцион, детей спасли, часть бандитов попала за решетку, как и часть потенциальных покупателей. Девочек приютила их спасительница, которая тем временем собиралась подать в отставку, так как решила посвятить все свое время школе-интернату, основанной незадолго от этого. И все могло разрешиться относительно благополучно. Но сестра Цзинлю повесилась в туалете. Цзин Юань не знал точно, почему, но теперь все, наконец, стало понятно. После смерти сестры — отчасти, как раз из чувства вины перед ней, — Цзинлю зафиксировалась на своей соседке по комнате в интернате. На Байхэн. — А с женщиной? — Вопросу и тому, как спокойно и по-рабочему он звучит, удивляется даже сам Цзин Юань. Профдеформация, бессердечная ты скотина. Цзинлю удивленно поднимает брови и впервые за вечер смотрит на Цзин Юаня, отправляя в рот еще пару орешков. — К сожалению, меня не возбуждают женщины, — задумчиво отвечает она. Невольно Цзин Юань испытывает облегчение от ее ответа. Пиво тем временем постепенно куда-то испаряется, поэтому он заказывает еще. — Мы можем просто забыть о том, что было вчера? — через еще две бутылки спрашивает Цзинлю, уже немного смягчившись и расслабившись. И вроде бы, что мешает сказать «да, конечно»? Им ведь это и нужно. Забыть, сделать вид, что ничего не было. Секс по дружбе, ну, с кем не бывало? — Я — не могу. Но Цзин Юань неожиданно для самого себя говорит правду и отказывается идти на попятную. Да, это все осложняет. Однако, если они просто попытаются закрыть глаза на случившееся, он так и будет постоянно думать об этом, жалеть, потихоньку сходить с ума и отвлекаться от работы. Надо уже просто расставить точки над i, как говорится, и двигаться дальше. Недостаточно сделать вид, что ничего не было. Важно показать, что в этом нет ничего страшного и это ничего не меняет. — У нас все равно ничего не получится, — но Цзинлю его слова воспринимает по-своему. И… Цзин Юань ушам не верит. Она говорит так, будто реально думала об этом! Он себе даже крохотной мыслишки никогда не позволял. Казалось, что Цзинлю в принципе не может рассматривать какой-либо возможности отношений с ним. — Тебе стоит смотреть на женщин помоложе. Ставлю сотку, ты переспал и с Цинцзу, и с Фу Сюань. — А вот и нет. — Да что ты? — … Только с Цинцзу. — Избавь меня от продолжения этого разговора. Цзинлю высоко поднимает брови, качает головой и допивает очередную бутылку пива. — Ты меня оскорбляешь. У меня к Фу Сюань исключительно отеческие чувства, никогда так больше не говори. — А вот у нее к тебе, по-моему, не очень, — Цзинлю бросает еще один короткий взгляд. На сей раз скептичный. — Хотя если рассматривать вопрос с точки зрения Фрейда… — Нет и еще раз нет. Ничего не хочу слышать. Аж передергивает от одной мысли. Фу Сюань молоденькая девочка, лет на пять старше Байлу. Как вообще можно думать о таком? — Я просто хочу, чтобы мы оставались друзьями, — вздохнув, заключает Цзинлю. Перевести тему на подколы и шутки не вышло. — Так одно другому не мешает. — Ты правда так думаешь? — Конечно. Для меня в этом нет никакой проблемы. Как будто нельзя одновременно любить и быть другом. Но Цзинлю объяснять это Цзин Юань, конечно, не станет. Для нее проблема как раз в том, что он… любит. Всегда, в общем-то, любил. Безнадежно, почти подсознательно, запрещая себе и скрывая ото всех, даже от самого себя. Так пусть она лучше думает, что для него это просто тоже ничего не значит. Случилось и случилось. Гормоны и стресс. — Ладно. Тогда я согласна, — Цзинлю пожимает плечами. — Если мы при этом останемся друзьями и ты никак не будешь ограничивать мою свободу. Что-что? Ограничивать свободу?.. Подождите-ка, это что значит? Цзин Юань всматривается в чуть покрасневшее лицо Цзинлю. Это она покраснела от смущения или от пива? Да ну, бред какой-то, она и смущаться-то не умеет. Отсутствует же попросту центр в мозге, отвечающий за смущение. Он подается навстречу, она опасливо отклоняет голову назад. Ну, что уж там, попытка не пытка. И снова он целует ее. Осторожно. Гораздо мягче и нежнее, чем вчера. До чувства легкой щекотки в центре позвоночника. До головокружения. И снова Цзинлю не противится. Это просто… немыслимо. — Я не это имела в виду, — говорит она, отводя взгляд, когда Цзин Юань сам отстраняется. Улыбка сама по себе лезет ему на лицо. И на фоне всех проблем так странно испытывать сейчас искреннее чувство радости. — Извини, не удержался. Мне просто нравится тебя целовать. — Издеваешься? — Цзинлю поджимает губы. — Я даже не знаю, как это делать. — Может быть, это мне и нравится? С тобой это получается совсем не так, как обычно. Ты не лезешь в рот и не пытаешься никому подражать. Во взгляде ее легкий укор, поэтому Цзин Юань совершенно бессовестно целует еще раз, чтобы она закрыла глаза и не смотрела так. С ума сойти. Неужели это и правда происходит? И плевать, если для Цзинлю это ничего не значит. Плевать, если она ничего к нему не чувствует, а все это только потребности тела. Цзин Юань счастлив как мальчишка. А потом телефон возвращает в реальность своей оглушающей трелью. Отрываться безумно не хочется, но это Яньцин, а Яньцин не будет звонить просто так. Цзин Юань недовольно поднимает трубку. — Да, Яньцин. Что?! — От услышанного Цзин Юань аж повышает голос. — Понял. Сейчас будем. — Что случилось? — Цзинлю смотрит встревоженно, а от румянца на ее лице не остается ни намека. — Что-что, Сикуй мертва. Пошли в участок.