Репутация святого. Глава 2

Срок подобрался словно Мистер Носочек, кот пожилой соседки снизу, к ничего не подозревающим голубям около мусорника, то есть — беспощадно и абсолютно незаметно. Один из запасных рюкзаков оттягивал своим весом к земле, как бы намекая на тяжесть судьбы, которую он нёс на своих хрупких плечах. В третий раз мысленно проходясь по списку абсолютно нужных для Плана вещей, спрятанных на дне сумки и распиханных по карманам, Питер перед большим зеркалом в прихожей добавлял последние штрихи в свой внешний вид. Невозможность взять с собой любимый рюкзак не добавляла утру позитива, а действиям — энтузиазма, но, к его великому сожалению, тот не подходил к цветовой гамме наряда, который он так тщательно продумывал всё утро. Подтяжки, прикрепленные к шортам, в пятый раз за последние — Питер кинул взгляд на тикающие на стене часы, шёпотом считая как далеко двинулась самая большая стрелка — семь минут медленно и целеустремленно поползли с плеч. Левый глаз дёрнулся. Нервы сдавали с каждой минутой всё больше. Пальцы, нервно поправив на место ремешки, начали перебирать подол рубашки. Хотелось сжать что-то в руках, желательно мягкое и плюшевое, занять нервные пальцы головоломкой или элементарным механизмом, сдавить любимый ярко-жёлтый резиновый шарик-антистресс… Но он уже большой мальчик, а большие мальчики не должны так нуждаться в игрушках. Даже если они помогают справиться с тревогой. И хотя желание побежать в комнату и схватить что-то чтобы занять мозг и руки отдавало зудом через позвоночник в ноги, покалывало подушечки пальцев рук и заставляло передёргивать плечами, он твёрдо стоял на месте, не доверяя себе сделать и полшага из-за шанса всё же сорваться с места. Он не был уверен в том, что, если пошевелится, то сможет себя остановить. Тихий вздох вырвался сам собой. Питер резко хлопнул по щекам ладошками в попытке сосредоточить свои мысли. Щёки от хлопка покраснели и немного нагрелись, но небольшая боль моментально привела в чувства и немного настроила на рабочий лад. Руки прошлись по костюму, разглаживая редкие складки, собранные беспокойными пальцами. Круг поправить-смять-поправить замкнулся в четвёртый раз и приходилось прикладывать все моральные силы чтобы не пойти на пятый. Он не мог позволить себе сегодня выглядеть ни на йоту неопрятно. Волосок под действием лака лежал к волоску, костюм с утра был тщательно отглажен дядей Беном, а накрахмаленные тётей Мэй воротничок и манжеты сияли чистотой и приятно пахли свежестью и лавандой. Он поднёс рукав к носу, глубоко вдыхая. Запах чистоты всегда успокаивал и расслаблял. Постель после воскресной стирки пахла точь-в-точь, из-за чего тело само собой покинула часть напряжения. Плечи расправились, дрожь утихла, и он снова смог без раздражения взглянуть на своё отражение. Светло-голубой цвет выбранного им для первого дня наряда имел как свои преимущества, так и недостатки: хотя процент щипания щёк и воркований, которые он получает от женщин средних лет при выходе из дома, увеличивается на значительные 21% по сравнению с другими его нарядами, но и вероятность недооценки, и в следствии — попытки прессования от сверстников также пропорционально возрастает на уже более значительное количество — целых 29%. Приблизительно. Сложно сказать точнее из-за всё ещё временами хромающих навыков счёта, но он чувствовал, что он на правильно пути. Несмотря на то, что со стороны незнающему человеку могло показаться, что негативные качества явно перевешивают позитивные по всем показателям, на самом деле это было совсем не так. Сегодняшнее представление было рассчитано на определённую аудиторию. И это определенно были не сопливые детсадовцы. Его ждала рыбка покрупнее. Первое сентября — время новых встреч и новых впечатлений, от которых будет зависеть успех всего последующего года и так тщательно разработанного плана. Новые знакомства, новые возможности… Новые воспитатели. И вот от них-то и зависело практически всё. В руках надсмотрщиков и укротителей зверей — в простонародье называемых нянями — были возможности сделать жизнь ребёнка как раем, так и сущим адом. В данный момент вопросом жизни и смерти было попасть в первую группу, и ни в коем случае не скатиться во вторую. Любовь воспитателей, их вера в то, что ты хорошенький, послушный ребёнок, давала простор и свободу передвигаться без преследования подозревающих шалость взглядов. Уходить дальше. Скрываться от наблюдения зорких глаз с твёрдым знанием того, что тебя не пойдут искать, в тебе не будут сомневаться. Самое главное — твоим словам будут верить. Как прочёл Питер в одной из столь любимых дядей Беном утренних газет, согласно некоторым исследованиям учёных? человеку было достаточно всего одной десятой секунды, чтобы сложить мнение о другом человеке. Надёжен ли человек или безответственен, подл или добр — хватает буквально несколько секунд, чтобы подавляющее большинство человечество сложило для себя определённую картину, ограничивая рамками и запирая себя в границах выдуманного собственным мозгом образа. Глупые взрослые были похожи на утят, что запечетляются на выдуманном образе мамы-утки, даже если объектом такой привязанности может быть не их мама, и даже не утка. Заложники первого взгляда. Как жалко. Как выгодно. Так что детсадовцы, меняющие свое мнение буквально по щелчку пальцев, отошли на второй план. С вниманием сопливых укуренных леммингов, по ошибке названных человеческим детьми, можно будет разобраться и позднее, убрав для начала с горизонта наибольшую угрозу. Понравиться воспитателям или впасть в их немилость. Всё или ничего. Пан или пропал. Сегодня он играет по-крупному.

***

Статья о «первом впечатлении», вынесенная редакторами на последние страницы местной еженедельной газетёнки и затерявшаяся где-то между новостями о новых скамейках в Парке Квинса и колонкой народной медицины про нестандартное использование луковой шелухи для лечения насморка, дала толчок одним из недавних летних исследований Питера. Как было подтверждено лично проведёнными испытаниями на жарких летних улицах Нью-Йорка, взрослые любили считать своё мировоззрение единственно верным, и поколебать его было сложно. Первая встреча диктовала всё их отношение, а изменить мнение и застоявшиеся взгляды было практически невыполнимой задачей. Именно Центральный Парк Нью-Йорка стал его главной площадкой для экспериментов. Достаточно далеко от дома, чтобы не раскрыть своё настоящее «я», но достаточно часто им посещаемое, чтобы не быть забытым теми взрослыми, кто ходит туда постоянно — для чистоты эксперимента. Тётушка и дядюшка возили его туда на метро время от времени по выходным, всё ещё свято веря, что его интерес заключён лишь в уточках у озера. Хотя уточки действительно занимали часть его внимания, так что лжи в просьбах не было ни капли. Бросая семечки утятам он чувствовал прожигающие спину взгляды, которые простодушная тётушка Мэй, увлекшаяся романом в руках, даже не заметила. Он видел, как оценивается всё: от одежды и причёски, до громкости голоса и ширины улыбки. Старшее поколение, присматривающее за своими чадами с высоты неудобных ярко крашеных деревянных лавочек Центрального парка Нью-Йорка, словно приговор в первые же минуты встречи выносило вывод о «воспитанности» детей и «надёжности» других родителей, ошивающихся в пределах ограждённой пёстрым забором детской площадки. Пожилые старушки с жестокой любовью перетирали кости всем излишне «молодым» или «старым» на их взгляд мамочкам. Седые старики за столом с шахматами самозабвенно сетовали о несостоятельности молодого поколения. Напыщенные отцы в выглаженных костюмах с сигаретами в зубах и хрустящими новыми газетами в руках надменным взглядом провожали чужие спины, мысленно подсчитывая стоимость чужих вещей, высокомерно усмехаясь если чьи-то часы или запонки оказывались хоть немного дешевле их. Молодые мамы и многочисленные тётушки сбивались в небольшие стайки, превознося приукрашенные достижения своих детей в попытках принизить успехи чужого чада. И вот, как выяснилось опытным путем, милая щербатая от отсутствующего переднего молочного зуба улыбка, чистый накрахмаленный костюмчик и неуверенный взгляд исподлобья в первый же день заставил сюсюкаться с ним даже самых стойких. Шаркнуть ножкой, пролепетать что-то о том, что тётя перед ним — самая-самая красивая, или дядя — самый-самый сильный, и воркующий над ним взрослый был абсолютно уверен в том, что «милый молодой человек» перед ними — именно то, на что их собственному чаду надо ровняться. Хотя в такие выезды его щёки постоянно были красными и побаливали от щипков тётушек и похлопываний дядюшек, у этого были и свои утешения. Подаренные особенно сердобольными шоколадные конфеты в кармане, бесплатная сладкая вата от продавщицы у берега озера — всё это сглаживало многие неприятные мелочи. А тот факт, что абсолютно все поверили в то, что мерзкий мальчишка, который терроризировал бедных уточек, сам упал в озеро, освещал дни Питера целую неделю.

***

Как заметил Питер во время своих экспериментов, статья скорее относилась к обычным жителям Нью-Йорка в общем, но определённо не была и близко применима к проживающим в Квинсе взрослым в частности. И въезжий новичок, и даже простой любопытный прохожий рассматривались Квинсом с вниманием энтомолога, нашедшего особенно мерзкого и увлекательного жука. Любое отступление на шаг от общепринятых негласных норм проверялось практически под лупой. А после с безжалостностью палача жителями выносился приговор. Мнение Квинса не определялось теми самыми «первыми секундами», о которых было напечатано в газете. Да и преподносились они в местной газетенке скорее с насмешкой — дескать, как глупы бывают некоторые индивиды. Квинс знал, что внешний вид никогда не равнялся личности, и всё определял выбор, который человек делал ежедневно. Хотя социальные условности на обычных американских улочках правили балом, но, как позже заметил с годами Питер, Квинс будто бы не просто отличался от остального Нью-Йорка или любого другого американского городка — он был отдельным, самостоятельным измерением, подчиняясь своей индивидуальной, необычной гравитации. В других городах новые жильцы могли быть приняты в сформированные группы и кружки по интересам, получить доступ к свежим сплетням, или даже присоединиться к соседскому сообществу довольно просто и быстро. Улыбайся соседям, поддержи разговор в очереди в местной бакалее, принеси пирог на встречу воскресного книжного клуба — и вот по всем американским правилам ты уважаемый член общества. Но не в Квинсе. Здесь было намного больше правил и законов, чем в любом другом городке. Эти правила были практически высеченных на костях местных жителей. Что-то, что ты просто знал, чувствовал и чем дышал, живя там. Правила и законы, составленные потом и кровью предыдущих поколений. Не лезь не в своё дело, не переступай общепризнанную черту, не переходи дорогу ближнему своему. Не предавай. Предателей не любят. Правил были десятки, мелкие и большие, серьезные и не очень. Даже наиболее религиозные жители знали, что на одних лишь заповедях божих долго по этой земле ходить ты не сможешь. Если же ты выбивался из толпы, не следовал негласным, молчаливым правилам, что ж… Белых ворон заклёвывает их же стая. Те, кто любил гадить там, где жил, не задерживались надолго. Давление общества, злые языки, неудачи на работе и слухи об интрижке на стороне, ухмылки за спиной, пропавший бумажник у входа в продуктовый и прочее множество как будто неудачных совпадений ломали даже самых сильных. Интригам, закручивающимся в переулках Квинса, могло бы позавидовать средневековое дворянство, а железобетонной хватке и нюху на слабости — лучшие поисковые собаки. На детской площадке, скрывающейся от летнего зноя мегаполиса в тени деревьев парка, или около кассы местного продуктового магазина без ведома остальной серой массы жителей Нью-Йорка в обычный будний день, не отличающийся от череды таких же, могла решаться чья-то судьба. Слухи были мощным оружием, особенно в знающих своё дело руках. Не было ничего лучше, чем уничтожить чью-то жизнь жестокой, колкой как нож правдой. Шёпот там, смешок здесь, будто бы без повода брошенное слово в знающие уши — и внимание населения Квинса кинжалами сосредотачивалось на неугодном местному обществу человеке. Даже несмотря на жёсткую политику невмешательства в жизнь за запертыми тяжёлыми железными входными дверями, которые с первого же взгляда отличали квартиры Квинса от хлипких побелённых деревянных дверей других районов, существовало одно непреложное правило. Серьёзные ошибки не прощались — даже старожилам, прожившим в Квинсе всю жизнь. Нажитая репутация — ничто, если ты оступишься. Почуявшие сладость крови в воде акулы набросятся на скрывшегося среди них предателя не моргнув и глазом. Как приливная волна, соседи, скооперировавшись словно один цельный организм, топили того до тех пор, пока провинившейся не переставал бесполезно трепыхаться. Вымывая тело на окраины территории Квинса, подальше от охраняемых жителями улиц — живое или мёртвое. Если дело серьезное, а проступок непрощаемый, через время квартира выставлялась на продажу, а неудавшийся сосед никогда не возвращался. В тот момент, когда появлялась угроза местному спокойствию и безопасности, общество, со стороны кажущееся стандартно безразличными жителями мегаполиса, сливалось воедино и оборачивалось злопыхателю социальным, или даже смертельным, приговором. Чистые, скрытые тенями и извилистыми поворотами многоэтажных домов улочки таких пережевывали, никогда не выплевывая обратно.

***

Несмотря на то, что могли подумать незнающие люди, глядя на подслащенные стандартные улыбки местных жителей и ежедневные, знаменитые всему миру «светские беседы о погоде», общество, образовавшееся на улочках, окружающих кольцом детскую площадку между густо заросшего деревьями клочка земли, гордо называемого местными жителями «Центральным Парком Квинса», было намного более сплоченным и закрытым, чем могло показаться на первый взгляд. Близость к школам и детским садам, а так же удобная расположенность прямо в центре, выделяло парк как наиболее посещаемое место для семей с детьми днём и популярное место для компаний подростков вечером. Что означало то, что туда стекались жители в любое время суток, любых возрастов и социального положения, не оставляя место пустым ни на минуту, делая парк и, в свою очередь, детскую площадку одними из самых безопасных и охраняемых мест Квинса. Если бы кому-то непосвященному пришлось бы когда-нибудь объяснять, что простая расчищенная площадка с парой качелей, железными скамейками и столиками, окруженная густыми посадками деревьев, значит для жителей то, что самым близким для гостей боро было бы сравнение с языческим храмом и римским колизеем, они бы удивились. Но так было не всегда, как и империи не строились за день. Сначала Квинс был разделен по классам, как и все остальные боро. Но случившееся в один день землетрясение, сравнявшее с землёй районы, вынудило правительство построить новые дома и заселить улицы пострадавшими людьми, не разбираясь в том, где и кто жил до дня, который позже начали называть «Судным». Стычки банд, ссоры, тихие — и не очень тихие — войны между жильцами: теми, кто жил в достатке до этого момента, и теми, кому по жизни не повезло родиться в грязи, борясь за каждый цент, лихорадили Квинс годы — до «Судного дня». И почему-то никто со стороны, знавший ситуацию «до», так и не удосужился спросить — почему перемешанное после произошедшего общество не удавило друг друга в первый же день. Никто не знает причину землетрясения — именно этому учили говорить детей взрослые с самых ранних лет. У правительства не было ни интереса, ни финансов узнать подоплёку происходящего, а энтузиастов-учёных не впускал для исследований сам Квинс. Либо выпроваживая любопытных, либо, особо настырных, оставляя себе. Раз в неделю, самые старые, заставшие «Судный день» ветераны собирали детей на площадке и рассказывали разные истории. В рассказах-сказках, в интересной для детей и поучильной для подростков манере, слой за слоем как лук раскрывались те самые правила, история и подноготная города. Никогда это не лежало на поверхности, и скорее, словно басни, на примерах героев заставляло думать и догадываться об истинном смысле каждой истории. Тётя Мэй и дядя Бен не присутсвовали в такие вечера, до самого конца считая их просто желанием стариков уделить молодому поколению немного внимания — пусть даже и таким непривычным для них двоих способом. Они не боялись оставлять Питера одного под присмотром старушки-кошатницы, одной из «рассказчиц», и других милых старичков и старушек, а также толпы детей от четырех до пятнадцати лет. Но Питер знал. Знал, что он другой. Тетя Мэй и дядя Бен, несмотря на принятие жителей, были чужими, гостями — принятыми среди своих, но всё ещё не «своими». Они были детьми Нью-Йорка — не Квинса. Их не переделать, только сломать — но таких хороших людей Квинс не ломает. Лучше оставить в неведении — в этом тоже была забота города о редких приезжих. Но Питера, хотя все ещё так же рожденного «за чертой боро», благодаря тому, что он переехал в достаточно раннем возрасте, можно вырастить «своим». Научить, показать, слепить по своему образу и подобию. Питер знает, что мистер Бенри, сын детей Квинса в третьем поколении, был плохим. Что-то про то, что он продал — что-то или кого-то — из-за чего не вернулись домой несколько подростков. В тот день была прочитана одна басня — «Мальчик и Червяк». Когда тетя Мэй забирала его с площадки, он, объевшись печеньем до упаду, тараторил про паука, которого кто-то из старших притащил в коробке на игровой вечер. Он был большим и волосатым, но очень ручным и даже не кусался. Волоски на лапках очень смешно щекотали ладошку, на которую он на спор с кем-то из мальчишек вогрузил паучка, и теперь он хочет себе такого, и… На тихое недоумение тётушки Мэй про то, что в тот вечер совсем неожиданно квартира мистера Бенри была выставлена на продажу, но под окнами так и не появился грузовик для перевозки вещей, Питер перевел тему на увиденного им на дороге очень толстого смешного голубя с корочкой хлеба, надетой будто бусы на шее. Тема соседа была забыта.

***

«Новая кровь» в Квинсе появлялась довольно редко. И хотя с течением времени поколения детей и родителей сменяли друг друга нескончаемой чередой, все в какой-то степени уже были знакомы между собой, связаны родственными связями, соседством, посещением одних школ или воскресных проповедей в ближайшей церквушке. Так что прибытие незнакомой никому ранее семьи, словно рябь на тихой поверхности мертвого болота, вызвало волнение и ещё долго не стихающий ажиотаж. Паркеры въехали в небольшую квартиру пятиэтажного дома совершенно незаметно. После того, как предыдущая владелица, — молодая ветренная девушка с мечтами о большем будущем, — решила попытать свои силы в поиске лучшей жизни где-то в Европе, не прошло и трёх дней с появления объявления в местной газете о продаже, как появились первые, и в итоге последние, покупатели. На радостях от быстрого избавления от последнего якоря, что держал её в ненавистной стране, владелица вручила ключи первым же заинтересовавшимся в покупке и в тот же день с единственным чемоданом в руках умчалась куда-то, махнув рукой первому же такси и не бросая ни взгляда назад. Вышло так, что в один день жильцы дома уснули с тихой тёмной необжитой квартирой по соседству и проснулись утром под запах свежеиспеченного сахарного печенья, витающий в общем коридоре. Маленькая семья быстро полюбилась Квинсу. Молодой статный, галантный мужчина-полицейский, придерживающий двери перед дамами и снимающий при встрече фуражку, и его милая красавица-жена, заканчивающая медицинский колледж и пекущая самое вкусное сахарное печенье, быстро завоевали сердца старушек, а после — и уважение других семейных пар. А четырёхлетний карапуз, улыбающийся яркой щербатой улыбкой всем прохожим, в первые же недели обмотал вокруг пальчика даже суровую старую вдову-кошатницу, которую боялись все — от мала до велика. Добрые приветливые соседи так же быстро полюбились паре в ответ. Ах, как замечательно, что за их мальчиком всегда есть кому посмотреть, как же им повезло с новосельем!

***

Миссис Долли вообще была невероятно устрашающей женщиной, легендой, которая передавалась из поколения в поколение, из уст в уста. Иногда в полушутку старожилы даже приговаривали, что Миссис Долли на следующий день после постройки дома просто материализовалась в квартирке на втором этаже, как хранитель дома номер 22, и будет она там жить до тех пор, пока будет стоять дом. Низенькая и с виду похожая на овечку — с белыми кудряшками, в больших круглых очках и вязанной шали — она вселяла страх божий в каждого, кто осмеливался дышать громче положенного в сторону её котов. «Её» котами же в свою очередь считались абсолютно все кошачие как Квинса в частности, так и Нью-Йорка в общности. И было абсолютно неважно, где именно ты потревожишь хвостатого — в грязной заброшенной подворотне в три ночи на самых окраинах боро, куда не смеют совать нос даже полицейские, или на своей собственной кухне, по неосторожности наступив на хвост домашнего любимца в буднее утро, пока пытаешься спросоня сделать кофе перед очередным рабочим днём под крики вечно «голодающего» пушистого обжоры. Её осуждающий взгляд обязательно найдет тебя в тот же день, прожигая душу, выворачивая её наизнанку на суд самой Маат, взвешивая все грехи на невидимых весах правосудия. И после выносила молчаливый приговор, по итогу которого тебе либо позволялось жить спокойно дальше с несколькими седыми от стресса прядями, либо… Что было после второго «либо» никто из тех, кого всё же постигла кара, не признавался, но вид того, как самые закоренелые бандиты делали разворот в своей личности на все 180 градусов, устраивались на легальную работу и ежемесячно отдавали как минимум половину зарплаты на приюты для животных, наталкивал на размышления. Которые, впрочем, ни у кого не было духу высказать вслух. Но время от времени между самыми бесстрашными — или глупыми, если спросить жильцов дома номер 22, — ходили слухи, нашептываемые как можно тише в страхе быть услышанными (так сказать, во избежание), что старушка обладала как минимум каким-то типом мутантных генов. Но вот дальше версии разнились кардинально: кто-то считал, что Миссис Долли владела странной формой телепатии; кто-то, что та умела говорить на языке кошачьих; меньшая часть свято клялась, что пожилая леди на самом деле демоническая кошка со способность обращаться в личину безобидной с виду старушки. Иногда версии переплетались в невообразимые клубки заговоров и обрастали такими дикими подробностями, что даже самые заядлые конспирологи диву бы давались силе человеческой фантазии, поправляя сползающую на глаза шапочку из фольги. Но в одном можно было не сомневаться точно — жизнь обычного человека в глазах старушки Долли весила примерно столько же, сколько один ноготок любого её котёнка.

***

— … Ну я им и говорю, типа, иди отсюда, а не то каааак… — высокий подросток помахал воздуху кулаком, как бы показывая на примере как именно он готов был кому-то «показать», но тут же был на полуслове остановлен тем, что, не заметив застывшего впереди друга, врезался тому в спину, едва не снеся с ног обоих: — Эй! Ты чё застыл как столб?! Стоявший на месте даже не откликнулся, что ещё больше настороживало. В обычной ситуации тот бы не пропустил угрозу мимо ушей, а полез бы в шуточную драку — словесную, правда, так как новоиспеченный «столб» был раза в два тоньше и на полторы головы ниже драчуна. Но и за словом в карман «столб» не лез — иногда от его фраз выли все, будь то от стыда или от смеха. Парень, что доселе шел рядом и был занят надуванием шаров из жвачки, проследил за взглядом окаменевшего друга. И также остолбенел с надутым шариком жвачки. Который, лопнув, размазался розовым липким слоем на половину лица. Но тот этого даже не заметил, продолжая таращиться куда-то в сторону домов. — Етить-колотить, мне теперь страшно смотреть куда вы там пялитесь. Вдруг мои мозги тоже высосут через трубочку. Но теперь интересно же, чертилы вы эдакие. Если это шутка — я вам лица начищу, поняли? — пробормотал драчун, когда заметил, что ещё два друга, которые шли позади, теперь тоже смотрели в сторону. Обернувшись, он так и застыл. Теперь «столбов» стало пять. Неудивительно, что мимо проходящие подростки, увидевшие необычную картину, где какой-то карапуз с громким хихиканьем аккуратно приглаживает шерсть котёнка, умостившись при этом на коленях ужасающей кошатницы, которая к тому же улыбалась ребенку (!!!), на первый взгляд не поверили своим глазам. Как и на второй, и на третий, и на пятый, и на… Стояли они по ощущениям годы, застыв во времени и переосмысливая всю жизнь, что привела к этому моменту. Очнулись они от гудка мимо проезжающей машины, и тут же со всех ног помчались за ближайший угол.

***

— Я ж не один это видел?! — закричал драчун, вопрошая скорее небо, чем своих приятелей. — Не один…. Молва о Миссис Долли была знакома им не понаслышке. Встречали они и конспирологов, и исправившихся. Лично. Всё же все пятеро были коренными жителями Квинса, и благодаря любопытству и шилу в причинном месте успели за свои недолгие годы влезть во многие дыры в поисках способов развеять постоянную скуку. — Я этого пацана в жизни никогда не видел, новенький что ли, — пробормотал рыжеволосый подросток еле разборчиво, так как в момент разговора пытался вслепую отскрести от лица лопнувшую жвачку. — Слыхал недавно семья въехала как раз где-то по этой улице, может реально их паренёк. А может, внук женщины-кошки, — гоготнул драчун. И только потом поняв, что именно он сказал, побледнел и захлопнул рот. Следом за ним побледнели остальные. Мысль о том, что у старушки Долли могут быть младшие её версии, пугала до дрожи. Тут её и одной было многовато, но если маленький человечек реально её внук и в будущем, под её неусыпным контролем и воспитанием, вырастет в ещё одну «Долли»… Перспектива ужаснула всех. — Нужно бы узнать, и, если что, предупредить остальных, — сказал рыжий, поморщившись от своих же слов. Старательно делая вид, что не видит полные ужаса лица других. Хотя мысль о добровольном приближении к Миссис Долли даже с пятого взгляда не выглядела радужной, спустя уже полчаса обсуждений плана воспоминания о реальности увиденной ситуации уже не казались такими уж и заслуживающим доверия. С каждой прошедшей минутой всё сильнее накатывали мысли: а что, если всё же показалось; что, если их мозг сыграл с ними злую шутку и этого всего не было — ни малыша, ни котёнка в его руках, ни тёплой улыбки страшной женщины… Это сводило с ума. Поклявшись на мизинчиках на данный момент никому ничего не рассказывать о произошедшем, пятеро молодых парней сбились в тесный круг. Потертые временем скейтборды, на которых они планировали покататься в парке ранее, были отброшены в сторону и давным-давно забыты. Уже никому не было интересно продолжать запланированное как на этот день, так и на ближайшие следующие. Особенно поэтичные члены группы могли бы даже сказать, что полчаса назад их жизнь разделилась на «до» и «после», даже не подозревая, насколько они на самом деле правы. Но это если только уж слишком забегать вперёд, а пока что ими двигало только неуёмное любопытство, шило в пятой точке и затяжная скука заканчивающихся летних каникул.

***

Марк глубоко вздохнул, обводя взглядом свою банду. Его встретили такие же испуганные, но решительные глаза подчиненных. Хотя они не назвали бы себя праведными — или по даже хорошими — людьми, у них тоже были принципы и мораль. Не добивать самых слабых в стычке банд. Не отбирать последние деньги у младших. Не трогать младенцев и беременных. Не бить в спину, особенно если не хочешь потерять как доверие союзников, так и уважение противников. Список можно продолжать долго, неписанные правила были практически выбиты на подкорке тех, кто не просто хотел быстро пробежаться по кривой дорожке на пути к своей смерти, сгорев как бабочка-однодневка с посильной помощью какой-то группировки, а собирался выжить в преступном мире. И дожить, желательно со всеми прикрепленными к телу конечностями и без дыры в середине лба, хотя бы до сорока. Идиоты и моральные уроды долго не живут. Самому Марку в жизни повезло чуть больше, чем другим таким же несчастным бродягам. Несмотря на затяжную бедность и стандартный для низшего класса алкоголизм родителей, начал он свой путь в мелком криминале не с выгребной ямы. Старший брат, не первый год ещё до его рождения варящийся в этом дерьмовом котле под названием «криминальная сторона Нью-Йорка», смог обеспечить младшему хотя бы роль подай-принеси. Что всё ещё на голову выше обычного пушечного мяса, которое обычно в Нью-Йорке никто даже не считает по головам. Ему также повезло родиться в Квинсе, который хотя и не давал особых привилегий в масштабе Нью-Йорка, но зато хотя бы прикрывал спину и не давал «исчезнуть» без последствий для любителей таких методов. Уже за это он был готов благодарить любых богов, о которых мог бы вспомнить с тех редких уроков истории, которые не прогулял. Работа курьера была не пыльная и приносила достаточно денег, чтобы пережить ближайшую неделю, питаясь дешёвой едой быстрого приготовления и оплачивая свою часть счетов за дом. Достаточно, чтобы не отключили холодную воду, но слишком мало для оплаты чего-то большего, как, допустим, брендовая одежда. Не то что бы та ему была даже нужна. Единственное, что сохраняло его на плаву долгие годы и дало уважение среди таких же, как он, это то, что он ещё не опустился достаточно низко для употребления наркотиков или алкоголя. Самым важным требованиям для работы курьера была трезвость ума, умение держать язык за зубами и быстрые ноги. Доставка была буквально его единственным и последним вариантом на данный момент. Он не мог потерять эту работу и был готов держаться за неё до тех пор, пока её не вырвут из его холодных мёртвых рук. Альтернативой такой жизни были только работа барыги, уборщик дерьма за преступниками или лабораторная крыса для экспериментов с наркотиками — конечно же, ни одного из перечисленного его не устраивало. Даже на криминальной стороне города не везде найдётся место, где могли бы взять несовершеннолетнего практически необразованного ребёнка и платить достаточно, чтобы иметь возможность не сдохнуть в канаве от голода. А умение скрываться и быстро бегать обеспечили ему не только чаевые за хорошо проделанную работу, но и достаточно надёжности в некоторых кругах, которая позволила обрасти связями. Так он и сошелся сначала с Эвансом, таким же курьером, и Лиамом — сыном владельцев одного из ближайших к его дому баров. Джеймс и Чарльз пришли вместе несколькими месяцами позже в их только сформированную компанию и моментально влились в коллектив, пополнив мозгом одного и мускулами другого. Не сказать, что с самых первых минут они вдруг прониклись животрепещущей дружбой и взявшись за руки упрыгали в закат в светлое будущее, вовсе нет. Уличная крыса никогда не подставит свою спину другой такой же уличной крысе. Доверчивые идиоты долго не живут. Естественный отбор всегда берет своё, и очень быстро. Нет, они прошли вместе огонь, воду, и вонючие канализационные трубы, кишащие упитанными радиоактивными нью-йоркскими крысами. И ему кажется, эта история была из тех, что могла обернуться для их развесёлой компании либо оглушительным успехом и дать парочку бонусов среди своих, либо закончиться провалом и очередной прогулкой по тем самым крысиным вонючим трубам. Но они были готовы рискнуть. В конце концов, убедившись голосованием «Все ли это видели?!», что их не постигла массовая галлюцинация на поприще сахарной передозировки от выпитой на спор колы или пустынный мираж от кипящих от солнца высоток, они скрылись за углом ближайшего супермаркета на достаточном расстоянии от произошедшего. Дружно, сразу после новой волны не менее синхронного истерического крика, про который они договорились больше никогда не вспоминать, они пришли к выводу, что нужно расследовать это сверхъестественное дело. А именно — что связывало младенца и дьявола?