Глава 13

      Случайность.       Совпадение.       Закономерность.       Почему тот, кто придумал это, не написал в инструкции о том, что наступает после закономерности?       Малфою меньше всего хотелось верить, что у него наступил период, который мучает Блейза, когда тот не пьёт больше четырёх дней. Вроде это называется ломка? Абстинентный синдром, или как его там. Но если это и он, то в какой-то странной форме.       Драко расхаживает туда-сюда в ожидании Грейнджер. Вторник. Восемь часов. Пунктуальная донельзя девушка может опоздать только в двух случаях… Хотя нет. Не может. В её кудрявой головушке всё работает как точно отлаженные часы.        Проходит минута. Две. Три.       Драко полон беспокойства, и уже вопрос Паркинсон, заданный за завтраком, не кажется таким уж раздражающим по сравнению с ожиданием:       «Малфой, ты какой-то странный, — делая глоток чая, пристально в него всматривается, будто пытается душу расколотить. — Ты не влюбился?»       И в следующие десять часов этот вопрос не давал ему покоя. Он проклинал Пэнси, вспоминал то, каким тоном она это сказала, снова проклинал, искал ответ в себе и матерился. Потом снова вспоминал вопрос. И снова матерился.       Этот замкнутый круг достиг апогея, стоило заметить силуэт Грейнджер, приближающийся к нему. Маленькая, тоненькая фигурка, облачённая в безразмерный плащ, который был для такой погоды слишком лёгким. Она приближалась с той торжествующей улыбкой, с которой ходила с вечера воскресенья, и ему даже не нужно было уточнять, воспользовалась ли девушка его подсказкой.       Сам Малфой ставил, что нет, но разум упорно напоминал, что он бы разочаровался в лучшей ученице Хогвартса, если бы та банально струсила. Но нет, не пришлось разочаровываться. Слизеринец замечал, хотя и не хотел, как она воркует с Роном в последние дни. И когда Паркинсон задала тот странный вопрос, они были теми, на кого Драко украдкой взглянул. Рыжий не просто бесил, а приводил в ярость. Своими касаниями к румяным щёчкам Гермионы, своими мозолистыми пальцами, что перебирали и не отпускали пальцы Грейнджер. Её тонкую ладошку. Его злили рыжие пакли Уизли, которых она мягко касалась, его мятая одежда, которую Гермиона, как добрая нянька, всегда поправляла. Где-то должна была быть та грань, на которой Драко Малфой должен был сорваться?       Он терпеливо ждал. Искал.       Но грань оказалась начерчена не мелом на асфальте, а где-то в сокращении его сердца, что качало кровь. Сердце — глупый орган. Просто насос. Четыре камеры. Аорта и прочая анатомия, которая никак не связана с гранью, которую он потерял. Может, сама Грейнджер была ею? Может, всё это время она была чертой, где его пустые игры заканчивались и превращались в жизнь?       Она всего-навсего шагает к нему навстречу, а в голове проносится их поцелуй в переулке, объятия на озере и после, спящее, умиротворённое выражение лица. Её поджатые губы, задумчивый прищур.       Может, его трясущиеся руки — это и есть та самая «ломка»? Ведь Грейнджер приближается, и хочется… догнать её. Как обычно. Оставить предубеждения, игры и манипуляции на той стороне и, перешагнув грань, наконец выяснить, почему. Почему, мать его, он чувствует эту ломку.       Почему и откуда это взялось?       Ответ скрыт где-то в лёгкости той её фразы «Если нужно забрать — значит заберём», где-то на глубине сияющих карих глаз и спокойном, добродушном приветствии:       — Привет!       В таком жалком слове из шести букв.       Беззаботная радость бесит, но это не то чувство, которое охватило его, когда он застал девушку на грани истерики. Оно другое. Оно заставляет задыхаться.       Этого не должно быть.       Вспоминая уроки тётушки, Драко накидывает на себя панацею. Окклюменцию. И та помогает, потому что с привычной язвой он выплёвывает:       — Грейнджер, ты что, решила последовать примеру своих друзей и тоже стать копушей? — бурчание не убирает эту улыбку, и он сжимает кулаки. — Или твой Уизли тебя этим заразил.       Интересно, безалаберность Уизли заразная?       То, как девушка отмахивается, разочаровывает. То, как начинает причитать, забавляет.       Нет. Однозначное. Медленно идя с ней в нужном направлении, на место сбора, Малфой точно понимает, что Гермиона Грейнджер никогда не будет ни его ломкой, ни его гранью. Ему хотелось верить, что это не побочка окклюменции. Потому что уверенность смешивается с желанием наорать на Уизли и уточнить, почему он отпустил свою девушку в таком холодном плаще. И даже та вероятность, что его самостоятельная девушка вполне могла уйти тайно, не была ему оправданием.

***

      Она почему-то была напряжена даже сильнее, чем во время их поединка.       Малфой заметил это. Ощущал так прозрачно, что дрожь передалась и ему, но стоило приблизиться к однокурсникам, взгляд Гермионы изменился за секунду. Появились маска, сравнимая с твёрдостью железа, и решимость размером с Гималайскую гору. Знает ли это её выражение лица Уизли? Знает ли, как стальной голос её может резать по больному, как эта хрупкая девушка сражает наповал своих противников одним только взмахом ресниц. И как презрительно она может кривиться на брошенную фразу Маклаггена:       — А я ставил, что Малфой струсит тебя привести.       Тон, пропитанный превосходством, не сбивает смелую гриффиндорку с толку, и даже звон монет, мат и запах сигарет не пугают. Малфою кажется, что, всего лишь стоя рядом с ней, он крепко держит её ладонь в знак поддержки. Но это не так, они даже не соприкасаются.       Грейнджер делает шаг вперёд, разрывая связь, и, задирая подбородок, объявляет:       — Такие бездельники, как вы, только тратят моё время, поэтому один поединок — и я вернусь к учебникам.       Всего лишь шаг, но, не ощущая её рядом, Малфой ёжится, не в силах перестать сверлить глазами фигуру в плаще. Ломка подсказывает, что, переведи он взгляд, и девушка исчезнет. Они заберут её. Навредят ей. Вон довольный Кормак уже готовится к поединку. Его неосторожные слова, брошенные в том коридоре о своём желании к Грейнджер, напрягают настолько, что Драко уже представляет наказания для этого ублюдка.       Поклон. Макмиллан объявляет условия и отходит. Пуффендуец идёт прямиком к нему, но Малфоя сейчас не способно заинтересовать что-то кроме дуэли.       Она не слаба. Его Грейнджер очень сильна в заклинаниях, теории, она умна и находчива, но… она девушка. И её физическая подготовка не равна подготовке игрока в Квиддич.       Макмиллан встаёт рядом, а Малфой не в силах прекратить наблюдать за смелым львёнком, которого загоняют. Которого хочется увести отсюда, спрятать и больше не показывать на глаза этой толпе алчных мудаков. И мысль, что этот львёнок здесь ради него, щекочет что-то в груди.       Если бы Малфою пришлось дописывать ту чёртову инструкцию, он бы определённо поставил после закономерности ломку и, глубоко бы задумавшись над вопросом подруги, уточнил:       Чем отличается влюблённость от этой ломки?