Глава 14

      — Красавица, давай без этих ахов и вздохов.       Кормак силён, проворен и хитёр. А ещё у него длинный язык. Гермиона уворачивается от очередного заклинания, ловя в радужках его блеск торжества. Это бесит. Она посылает очередной Экспеллиармус, до белых костяшек сжимая волшебную палочку.       Маклагген, не Малфой.       Он хочет взять верх своим весом, своим физическим превосходством над ней. Хочет её унижения и покорности. Покорность через унижение. Гермиона, ускользая от его заклинаний каждый раз, словно мышка, пристально ищет слабые места и не находит. Несколько невербальных помогают его обойти. Грейнджер не пользуется ими часто и открыто и в этом поединке пытается скрыть наличие этого преимущества. Её противник не скупится на слова, стараясь вывести на эмоции.       — Давай, Герми! — подбадривает, шутя. — У тебя получится в меня попасть.       Сквозь сжатые зубы Гермиона выдаёт очередное заклинание. Которое опять мимо. Кормак уворачивается и стремительным движением вперёд пытается сбить её с ног. И у него почти получается.       — Эверте Статум.       Она оступается, крича в полёте заклинание, которое только недавно вошло в её арсенал. Гермиона не любила его и не хотела пользоваться, но после дуэли с Драко решила на всякий случай отработать его применение с Гарри. И не зря. Приземляясь лопатками на сырую землю, она крепче сжимает в руке волшебную палочку. Выдыхает облачко пара. Это ещё не проигрыш. Совсем ещё не он.       Снова кидает парочку еле заметных невербальных. Кормак абсолютно прав: его выносливость и физические параметры выше, чем у неё, но он не учёл одну вещь. Она. Умнейшая ученица Хогвартса.       — Грейнджер, ну, давай! Не будь столь неуклюжей и неповоротливой, — цокает противник с явным намерением зацепить. — У тебя почти получилось, красотка! — и она уверена, что этот трюк не сработает, пока Кормак Маклагген не выплёвывает, танцуя на тонких струнах её терпения… — Ты такая смелая, только когда у тебя за спиной Уизли и Поттер.       … Которые порвались.       Гермиона замерла. Ободранные ладони саднили. Спокойствие и хладнокровие растерялись в этих уже прошедших десяти минутах поединка. Девушка, произносившая быстрые и точные заклинания, могла быть успешна в краткосрочном поединке, но Кормак, в отличие от Малфоя, успел разработать стратегию. Она бы правда никогда не поверила, что этот человек даже и слово такое знает. Но тот факт, что он намеренно тянет время и пытается загнать её, говорит только о его продуманном плане.       Снова упоминает её друзей. Указывает на неспособность себя защитить. Гермиона проглатывает порцию унизительных выражений. Ей хочется воскликнуть, что у них тут не словесная дуэль, но частое дыхание мешает и слово сказать. И она снова глотает.       Мысль сбита.       Ритм потерян.       И только раздражающие слова, запах сырой земли и холод морозного вечера отрезвляют. Грейнджер уворачивается в промежутках, посылая заклинания, которые почти бесполезны. На секунду цепляя задумчивый взгляд Малфоя в её сторону, девушка вспоминает, что не одна. Кормак прав в том, что ей спокойнее, когда за спиной кто-то есть, и этот «кто-то» сейчас — Драко Малфой.       — Солнышко, я же вижу, что ты устала, давай ты просто сдашься и выполнишь моё… желание.       Последнее слово растягивает так сладко и предвкушающе, что её сейчас стошнит.       — Пошёл к…       Гермиона не успевает договорить, как в плечо прилетает парализующее заклинание. Рука обездвижена, слава Мерлину, что это не та, в которой палочка.       Насмешка в голосе этого придурка стала последней каплей в чаше её терпения.       — Ты не передумала?       Нет.       Она чертит по земле коленками и мысленно посылает то, на что его ухмылка напрашивалась давно.       «Бомбарда, сволочь».       Невербальное почти достигает Кормака. Оно попадает в ствол дерева рядом с ним и взрывается. С треском и жутким грохотом. Ствол разрывается на щепки, и волна откидывает Маклаггена и всех собравшихся на несколько метров. Этот взрыв невозможно было заглушить. А упавшее дерево до завтра ни восстановить, ни убрать.       Гермиона падает на колени.       Её чаша пуста.       И мысль, что она не хотела такого исхода, пугает. Ведьма взорвала и повалила дерево практически на территории школы. Серьёзно ранила человека. Осознание находит её медленно. Палочка выпадает из дрожащих пальцев, и Гермиона неотрывно наблюдает, как все подбегают к её противнику, пытаясь привести его в чувство, кто-то даже очень сильно трясёт его за плечи.       Его же не убило? Да? Кормак всего лишь попал под ударную волну.       Нет. Этого не может быть.       — Грейнджер.       Откуда-то сверху прозвучал знакомый голос.       — Грейнджер, — присаживаясь на корточки, повторяет почти осязаемое. — Гермиона.       Малфой единственный, кто находится рядом. Совсем чуть-чуть, но это помогает ей сделать вздох. Драко трясёт за плечи, гладит по шее и не позволяет ей отвести от серых радужек глаз.       — Я не хотела, — губы механически шевелятся, наконец выдавая звуки. — Не хотела. Драко. Я не…       — Тише, — он расплетает хвост, в который она собрала волосы перед дуэлью, и, касаясь кожи головы пальцами, массирует. — Тише, Гермиона, всё хорошо.       Он тут не может позволить больше.       Она не может позволить себе тут заплакать.       Гул голосов не смолкает. Вся эта толпа радуется, что их друг очнулся, и, шлёпая его по плечу, хвалят. Оставив Драко, Грейнджер переводит взгляд на Кормака, рассматривая, нет ли видимых повреждений.        Малфой, замечая это, тихо приказывает:       — Пойдём отсюда.       Помогает встать на ноги, отряхивая ей плащ, и, аккуратным движением подхватив под локоть, ведёт в сторону башни Гриффиндора. Время уже за десять часов вечера, и из студентов ходят только либо старосты, либо самые отчаянные. Включая их самих. Гермионе столько хочется сказать и сделать, но она, тихонько следуя за слизеринцем, смотрит на землю под ногами.       — Малфой, — голос Эрни слишком нервный, но Драко останавливается и, чуть обернувшись, вскидывает бровь. — То, о чём мы говорили, в силе. Через неделю. Место я скажу позже, — крепче сжав её ладонь, он срывается с места, и они идут подальше отсюда, пока в спину доносится: — И да, Грейнджер, у вас ничья.       К чёрту ничью, к чёрту дуэли. К чёрту это всё.       Гермиона медленно перебирает ногами и пытается ухватиться за эмоцию в себе. За любую эмоцию. Но их нет. Внутри — пустота. Дыра. И это совсем не от той бомбарды, упавшего дерева или того, что она чуть не убила человека. Эта пустота уже в ней. А события стали спусковым крючком её жизни. Тем самым, который срывает все маски и вызволяет наружу вакуум. Бездонную пустоту, которая не наполняется.       Гермиона была же рада, когда Рон согласился встречаться, да? Она была счастлива, и в груди её была нежность, пока пустота молчала. Рон, даря касания, исполнял всё, что казалось Гермионе ранее несбыточными фантазиями. Испытывала раздражение, когда Лаванда подкалывала её в коридорах и выливала недовольство и зависть. Грейнджер испытывала гордость за себя, когда получила «Превосходно» и обогнала Гарри и его дневник на уроке зельеварения. Где всё это? Куда делись эмоции, почему сейчас внутри зияет дыра?       Она хочет. Хочет, чтобы пустота была заполнена.       — Гермиона.       Внутри каждого человека должно быть что-то.       Куда делось её «что-то»?       Грейнджер не заметила, что они давно уже остановились. У подножия астрономической башни. Почему именно она попалась им на пути — не сложно догадаться, ведь дуэли сегодня проходили недалеко от хижины Хагрида. Малфой, крепко держа за плечи, заставляет присесть на траву и опереться спиной о каменную стену. Ведьма чувствует, как её стали окружать согревающие чары, и ошарашенно принимается рассматривать свои ладони, которые так и не перестают трястись.       Пытаясь отвлечься от пустоты, Гермиона рассматривает каждую чёрточку, царапинку и мозоль.       Куда делась её волшебная палочка?       Она совсем не помнит, чёрт.       Малфой присаживается рядом и опирается затылком о стену башни. Он рядом. Громко дышит. Она отчётливо чувствует тепло, исходящее от парня, где-то в лесу птицы, и их она тоже слышит. Чувствуется запах сырости и мокрого камня с её ромашковым шампунем. Все пять органов чувств работают хорошо, но…       Почему тогда эта пожирающая пустота тут?       Почему?       Гермиона глубоко вдыхает и громко выдыхает, смотрит пустым взглядом на какое-то дерево вдалеке. И чувствует, как что-то начинает щекотать её скулы. Горячие слёзы медленно катятся, и ей хочется заорать и спросить «что это такое?» Но спрашивать не у кого. Она одинока в своей боли. Девушка зажмуривается, надеясь, что солёные дорожки исчезнут сами по себе. Ложная надежда.       И даже она не убирает эту пропасть.       Грубая ладонь касается шеи, пальцы зарываются в распущенные волосы, и Малфой, притягивая её голову, кладёт к себе на плечо. Это щекочет что-то в груди. Носом девушка чертит дорожку по его кадыку, втягивает запах. Но слёзы всё текут и текут.       Сказанное тяжёлым шёпотом:       — Плачь, Гермиона, плачь.       Не успокаивает.       Пальцы в её волосах — тоже. Запах лаванды и мяты, исходящий от парня, раздражает. Она, кажется, сама себя раздражает. И продолжает плакать. Вновь и вновь. Перед тем как взгляд мутнеет окончательно, Грейнджер осматривается на наличие свидетелей и замечает… замечает… В одном из окон астрономической башни стоит Джинни Уизли, и если бы не огонёк в её руках, то Гермиона бы даже не узнала подругу.       — Плачь.       Его тихий голос действует как катализатор. Слёзы застилают всё, вода затуманивает взгляд, а пустота продолжает распространяться. Гермиона не вспомнит даже точно, видела её Джинни или нет… скорее всего, она заметила их. Но это не важно. Всё не важно. Пустота манит безразличием. Безразличие обещает жизнь без боли. Жизнь без боли — это жизнь без эмоций. «Это самое худшее для человека», — прозрение накатывает вместе с новой порцией слёз, и Гермиона чувствует, что захлёбывается во всём этом. Она не осознаёт, как тянется к Драко. Легко касается поцелуем его скулы, потом уголка губы. И дальше.       Нужно избавиться от пустоты.       Нужно почувствовать.       Хоть что-то.       Девушка, чуть поправив свой плащ, встаёт на колени и снова принимается губами изучать шею слизеринца. Парень же собирает большим пальцем капельки боли на её лице. Драко Малфой, который когда-то мечтал увидеть слёзы этой зазнайки, понял, что теперь его мечта превратилась в диаметрально противоположную. Её слёзы и рваное дыхание чуть отступают, когда их губы соприкасаются в мягком и слишком бережном поцелуе. Тот не заполняет пустоту. Гермиона хочет… Ближе. Ближе. Хочет излечиться.       Она же сломалась? Но пустота не пропадает, а поцелуи Драко действуют как анестезия. Грейнджер пальчиками поглаживает его шею, и даже ссадины уже жгут не так сильно. Хочется ещё. Кожа к коже. Тепло, но не жарко.       Никак.       Это и правда как последствия анестезии. Укол лидокаина. Родители бы гордились тем, что в такие моменты она помнит эти их медицинские термины.       — Драко, я…       Выдыхает ему в губы, силясь объяснить, что сейчас чувствует.       — Не надо, Грейнджер, — мягко отталкивая её от себя, он пальцами окончательно стирает дорожки слёз. — Я знаю, что ты ничего не чувствуешь.       Его «ко мне» потерялось где-то между ними. Где-то в тех наэлектризованных сантиметрах. Но подразумевалось ли оно вообще? Малфой покачал головой, что-то окончательно решив для себя, и это решение она видит в твёрдости его взгляда и аккуратном вопросе:       — У тебя есть в комнате успокаивающее зелье?       Грейнджер слабо кивнула. И тогда под тихое пение птиц, что доносилось из леса, Малфой, пересадив девушку с себя на траву, встал. Цинично отряхнувшись от клочков земли, поправил мантию. Гермиона тем временем не могла пошевелиться, жадно поглощая каждое его движение, и, прикоснувшись к щеке, наконец заметила, что слёз уже не было.       — Не забудь его выпить.       Фраза, кинутая Драко Малфоем прежде, чем уйти, не резала и не расстроила ведьму. Она только лишь с огорчением поняла, что не было не только слёз.       В ней уже совсем ничего не было.

***

      Эта пустота сохранялась… день. Два. Три.       Она, как верный спутник, держа за руку, ходит по пятам.       Гермиона тогда так и не выпила успокаивающее зелье. Сама не сразу поняла, почему, но зачатки совести подсказывали, что специально наперекор Малфою.       На четвёртый день агонии она смирилась. Гермиона Грейнджер так же улыбалась, смеялась, ругалась, дарила Рону поцелуи. Жила обычной жизнью и верила, что ничего не потеряла, наоборот, даже приобрела. Как по щелчку тумблера, она захотела чувствовать, вспомнив свой принцип «никогда не сдавайся», и не просто «захотела», а это перевалилось через крайность и превратилось в навязчивую идею. Каждое действие, каждый жест приводил к эмоции. Каждый человек вокруг неё давал и забирал эмоции. Грейнджер оставалось только следить за ними и замечать.       Четверг ознаменовался первым снегом. В тот день она много смотрела в окна Хогвартса и приветствовала зиму. Снег в детстве вызывал в ней непосредственную радость, и именно её Гермиона искала в себе. Наблюдая за падающими снежинками, она погружалась в былые воспоминания и много думала о Роне и о прошедших годах в стенах школы, которые они прожили втроём. Гарри, Рон и она — лучшие друзья. И это не изменится, даже если в парадигме останутся она и Рон.       Каждый вечер этой недели они проводили вместе. В понедельник играли в шахматы, во вторник, перед дуэлями, Грейнджер ходила с ним на тренировку по квиддичу, в среду… то есть вчера, девушка набралась храбрости пригласить Уизли к себе в комнату изучать «Принципы материализации». Впоследствии она плохо запомнит вечер четверга.       В комнате пахло специально зажжённой свечкой с яблочным ароматом. Рон любил яблоки.       Они сидели на кровати в уже родных для неё стенах и перебирали многочисленные, перепутавшиеся благодаря Рону листы конспекта. Гермиона показывала тезисы, которые нужно выучить. Она много причитала из-за разбросанных на кровати листов и бурчала, что ей негде будет спать, а парень, маша этими самыми листами перед её носом, посмеивался над педантичностью своей девушки.       Рон вообще как-то быстро перестроился на новый лад их отношений. Казалось, это произошло в тот момент, когда в понедельник, перед завтраком, парень, перехватив её в коридоре, сообщил, что расставил все точки с Лавандой и готов попробовать. Он дал ей ответ на вопрос, привычно почёсывая затылок и улыбаясь, как во времена, когда им было по тринадцать лет. Тепля и поселяя в ней надежду на прекрасную первую любовь, выросшую из влюблённости.       Но оказалось, что замки, построенные в том коридоре, придётся реставрировать так же долго, как и церковь Саграда Фамилия в Барселоне.       Пустота перешла в режим ожидания.       Их отношения практически не изменились, добавились частые касания, редкие поцелуи и больше времени наедине. Единственное разочарование, из-за которого она решилась в этот четверг превратить своё тело в конфетку и надеть красивое бельё, заключалось в отсутствии ощущения своей привлекательности. Нет, Рон иногда говорил, что она красива, но это не приводило Гермиону в настроение самовлюблённо смотреться в зеркало, проводя пальцами по голым ключицам. Не приводило к удовлетворению.       В вечер четверга Рон касался её губ, как было свойственно его нетерпеливому характеру. Когда их языки соприкоснулись, Гермиона уже верила в то, что пустота отступит. В то, что она сдастся под таким напором мужчины.       Пробираясь сквозь ощущения неловкости и скованности, лучший друг и первый парень опустил Гермиону на кровать. Её холодной и бледной, как первый снег, кожи касались грубые мужские пальцы спортсмена. Они оголяли постепенно, даря поцелуи и не только. Рон чуть прикусил её сосок в благодарность за бирюзовое кружевное бельё, которое осторожно отодвинул.       Когда-то Грейнджер вывела для себя правило, что самая чётко выверенная её личная граница — это секс. Это касание к лобку и ниже, это поцелуи с языком, это игра с её клитором, который до неё никто не трогал.       И Рон делал всё это. По её просьбе. По её настойчивым стонам «ещё-ещё», и между их перемешанным дыханием Гермиона сообщила, что для неё всё впервые. Она запомнит взгляд, которым он осматривал её нагой, взгляд, который почти заполнил пустоту. Он разогревал её для себя, играл на струнах, которые девушка хотела, чтобы кто-то тронул.       Но струны звучали слишком фальшиво.       — Может быть больно.       Говорит парень, не зная, что это единственное, чего ей хочется. Почувствовать себя живой. И где-то на грани сознания всплывает сон. Её сон. Но уже поздно. Уже слишком поздно.       — Ты… — опаляя дыханием скулу. — Ты такая влажная для меня, Грейнджер.              Он всплывает, заставляя Гермиону стонать и изгибаться от возбуждения.       Билось набатом в голове. Блаженное растяжение мышц, короткие вдохи и солоноватый аромат.       Которого нет.       Пальцы, лениво перекатывающие между пальцев её сосок. Возникший где-то глубоко-глубоко внутри фейерверк заставил Гермиону распахнуть глаза. Почти лёжа на ней, Малфой, посасывая мочку уха, шептал маленькие, гадкие непристойности.       Этого нет, Гермиона. Очнись.

      Пролетевшая и тогда, и сейчас мысль «Первый раз — по любви».

      Вот он, первый раз. Вот. Он перед ней в аромате яблок, в жёстких рыжих волосах, в которые девушка закопалась пальцами, вот счастливая улыбка Рональда и стон, вылетевший из зацелованных ею губ. Вдох. И ещё один. Рон, пытаясь отвлечь, вовлёк её в поцелуй. И пока Гермиона опешивает от жёсткого напора языка, Рон уверенно подаётся вперёд. В неё.       Пустота щекотала грудь.       Надежда на то, что уверенные касания Рона наконец-то заполнят её до конца, не оставляла Гермиону.       Надежда на эти хаотичные толчки не пропадала.       Но… ничего.       Пустота снова прокрутила жёсткую фразу Малфоя, когда он отшил её в вечер вторника. «Не забудь выпить», и девушка вспомнила о противозачаточных таблетках, которые лежали в тумбе. Ей повезло, что именно они помогают ей при болях в определённые женские дни. Остаётся надеяться, что и с этой болью они помогут справиться.       То был вечер четверга. Того самого момента, когда она наблюдала, как Рон кончает и, с очередным поцелуем забирая конспекты, покидает её. Тот вечер, когда она провела в душе почти час, смывая настырный яблочный запах.       Это был тот самый вечер, который она проводила у подножия астрономической башни, встречая подарившую ей продолжение первого снега ночь. И она не замёрзла этой ночью, потому что нашла в своём шкафу припрятанную мантию Малфоя, что всё ещё пахла зелёным чаем.