Посмотреть на море и вздохнуть с сожалением

Цзян Чэн впервые чувствует себя достаточно. Необъяснимое спокойствие, которого он никогда не ощущал все эти четырнадцать лет со дня смерти и последующего воскрешения Вэй Усяня год назад. Цзян Чэну легко и он уверен в своем умиротворении. Цзян Чэн неспешно пьет чай, смотря в открытое окно комнаты. Красивое оранжевое небо, вскоре окрасится синим и звёзды залили бы небо. Как давно он не отвлекался на то, чтобы наблюдать за облаками или звёздами ночью? Ох. Это было лишь единожды, когда матушка напомнила, почему он должен усердно учиться. Цзян Чэн слегка хмурится, прежде чем вновь расслабить мышцы лица. Он не позволит себе тяготиться давно почерневшими и поблекшими эмоциями да воспоминаниями, что только царапали шрамы. Это было последним небом, которое он увидит сегодня, возможно, это даже жалко, но жалость не то, что он может себе позволить. Никогда не позволял. Но всё меняется. Самое уединенное здание в пристани Лотоса. Цзян Чэн неторопливо делает глоток чая, внимательно смотря, как ветер движет на воде стручки лотоса. На рабочем столике множество писем, и лишь одно лежит не запечатанным. Цзян Чэн прикрывает глаза, когда подавляемые грусть, печаль и одиночество вновь всплыли наружу. Он… Старался. Действительно старался сейчас не вспоминать о том, как о нем решили забыть, не вспоминать и игнорировать. Заклинательский мир идёт своим чередом. Вэй Усянь... Сколько он пытался восстановить то, что давно поломано? Даже если Вэй Усянь, тот, кто называл Цзян Чэна раньше шиди, а в итоге всегда выбирал не его. Это могло бы быть больно. Но нет больнее того, что он год продолжительных попыток Цзян Чэна вернуть былое, несмотря на слова Вэй Усяня всё оставить в прошлом, не проявил инициативу в восстановлении. — «О Вэй Усянь.» — думает Цзян Чэн, позволяя себе фамильярность напоследок. — «Я нашел гору великой бессмертной, представляешь?» Цзян Чэн опускает чашку на колени, руки трясутся слишком, чтобы начать неуверенно держать чашку. Цзян Чэн пустым взглядом смотрит на голые руки. Непривычно без Цзыданя, но это можно понять. Он не видел и не мог знать другого выхода. Нет. Не тогда, когда Цзян Чэн устал пытаться. Чай пах слишком сильно травами. Чайника даже не потребовалось. Да и в этой комнате его не было. Ему даже не нужен был другой чай. Он смотрит на мелкие травинки в остатке чая, медленно плавающем. Цзян Чэн смотрит и не может насмотреться. Но он не позволит неуверенности поглотить его. Цзян Чэн вздыхает, и медленно встаёт, уходя от открытого окна. Вечером будет холодно, но его вовсе это не интересовало. Цзян Чэн подходит к столику в центре комнаты и ставит на неё чашку. Ему это не нужно. Он вздыхает. В этой комнате ничего лишнего не было. Столик в центре, кровать и всё. Минимум. Он подходит к кровати быстро, несмотря на то, что шел не торопясь. Комната не слишком большая, но и не слишком маленькая. Цзян Чэн берет в руки бережно Саньду. Он кладет меч себе на колени, удобно устраиваясь на кровати. Цзян Чэн медленно и лёгкими невесомыми движениями пальцев проводит по рукояти меча, по узору ножен. Цзян Чэн позволяет мыслям блуждать. О нем будут горевать, но недолго. Не особо кого-то заботило и интересовало о том каково ему, когда о нем даже не вспоминают. Не нужен. Цзян Чэн не хотел бы, чтобы племянник чувствовал вину за то, что не был с ним. Он знает, что это не вина а-Лина, о чем расписал четко в одном из писем. Цзян Чэну только интересно… Кто-то будет горевать о нем? Великий учитель Лань, ему правда жаль, что он плохой ученик. Цзян Чэн ставит меч о стену возле кровати. Неторопливыми движениями снимает обувь и ставит рядом с кроватью. Он так и ложится поверх покрывала. Цзян Чэн ложится прямо, расслабленно кладет руки друг на друга поверх того места, где должно быть его ядро. Его нет. Цзян Чэн смотрит в потолок и задаётся вопросом, а как давно он шатается. Не уж то он начинает засыпать? Цзян Чэн прикрывает тяжёлые веки, вдыхает глубоко воздух, медленно выдыхает. Чувствует. Его время пришло. Чай наконец-то подействовал. — «Я могу позволить себе отдохнуть, великая бессмертная?» — вновь вспоминает свой вопрос заданный однажды в покидающем его сознании Цзян Чэн. Было ли меня достаточно, смог ли я выполнить свой долг, смог ли я исполнить в жизнь девиз ордена, справился ли я, Баошань Саньжэнь? Слишком устал. Может быть, сегодня у него получится наконец-то отдохнуть? Небо темнело. За окном холодало, но казалось, Цзян Чэна это не беспокоило, он спал спокойно, с закрытыми глазами, расслабленно, не шевелясь и не дыша. Цзян Чэн больше не проснется. На чайном столе в центре комнаты в не запечатанном письме высохли чернила аккуратных и четких иероглифов. «Похороните меня на дне пристани Лотоса.» Кисточка для письма уже давно высохла. Ветер ночью утих, словно не позволяя себе тревожить сон навеки спящего человека.