Больше не буду

Но зачем я тогда обещал не давать обещаний В итоге я буду Набирать этот ёбанный номер Продолжая играть на гитаре И кричать каждый раз в пустоту, надрываясь Опять меня все заебали

Оставь меня здесь, я буду гореть Мой послушай винил, я в рот всех ебал Никого не винил, но почему-то страдал

тринадцать карат, Три дня дождя — больше не буду

***

      Солнце над Сеулом нещадно печёт макушки несчастных вышедших из своего дома людей, что посмели показать нос из своих уютных прохладных квартир, оснащённых кондиционерами. Жара и вправду стоит неимоверная. Некоторые жители пытаются уберечь себя от палящего небесного светила, прикрываясь зонтиками, а странный запах густого городского воздуха добавляет свой горький вклад в это безумие. Улицы города пусты, и только редких прохожих можно встретить на улицах, но даже они вынуждены прикрывать лицо от горячего ветра и прятаться в тени деревьев. Лишь вечером жизнь возвращается на улицы, и люди наслаждаются прохладой в барах и ресторанах города, общаясь друг с другом. Но для многих жителей этого города лето становится настоящим испытанием, когда они вынуждены жить с тяжёлой жарой, которая напоминает об их уязвимости перед природными силами.       — Этот день совершенно точно пошёл по пизде, — злобно прошипела я себе под нос, медленно ковыляя по пешеходному переходу. Тёмная макушка настолько горячая, что, если поставить кастрюлю с водой, можно без проблем сварить рамён. Пот неприятными ручейками стекает по шее, из-за чего я чувствую себя грязной и липкой. — И как только можно было додуматься поставить свой чёртов велик прямо напротив чужой квартиры? Насколько можно быть тупым? Или я должна теперь смотреть постоянно в глазок, выходя из дома?! Идиотизм, как только встречу этого недоумка — лицо начищу и сломаю ногу, чтоб кататься больше не смог.       Правая нога сильно саднит, добавляя мерзотности этому странному дню, но он только-только начинается. Домой уже, увы, не вернуться. Как бы хотелось сейчас лежать под сплит-системой на прохладной кровати, попивая газировку из холодильника и посылая всё это далеко и надолго, но судьба-злодейка решила распорядиться иначе. Как назло, поставили в такой жаркий день последнюю пару философии, от которой зависит, останусь я на плаву в универе или без зазрения совести буду отчислена деканатом.       — Дерьмово выглядишь, — смотря на себя в отражении витрины, усмехнулась я и, повернувшись в нужную мне сторону, медленно зашагала дальше, стараясь опираться на здоровую ногу.       Я живу в нескольких кварталах от ненавистного мною университета, рядом с мужским общежитием, так удачно вписывающегося в серый и унылый район. Здесь нет ни парков, ни кафе, только сплошная дорога, да деревья, которые сажали милые старушки-соседки, чтобы хоть как-то украсить окрестности. Но я не жалуюсь. На самом деле, мне по душе жить в подобного рода местах, где нет места шумным компаниям и дракам на улице, как это часто бывает в центре. В какой-то мере, это приносит хоть какую-то радость и умиротворение, ведь здесь нечасто можно по-настоящему насладиться тишиной и покоем.       Подходя к главному корпусу университета, я решительно остановилась напротив главного входа, вовсе не беспокоясь о редких косых взглядах со стороны. Здание имеет четыре этажа и две крыши, прикрытые красной черепицей, его фасад украшен резными столбами и фигурами. Внутри здания расположены аудитории, библиотеки, лаборатории и офисы факультетов. Оригинальный дизайн и высокое качество отделки делают здание очень привлекательным для студентов и посетителей, поэтому к нам толпами едут со всех уголков Кореи. Кроме основного здания, на территории находится ряд современных учебных и спортивных зданий, а также общежития для приезжих. Преподаватели и директора действительно хорошо постарались, сделав универ удобным и комфортным местом для обучения и жизни.       Обычно я прихожу на час раньше занятий, чтобы не сталкиваться с огромным скоплением людей. Не то, что это пугает… скорее, нервирует. Каждый раз, выходя в коридор из аудитории, я осматриваюсь по сторонам, нет ли поблизости людей и, удостоверившись, что нет, быстрым шагом направляюсь куда мне надо. Если прохожу мимо компании студентов — чувствую себя просто ужасно. Будто они все смотрят на меня и насмехаются, обсуждают своими мерзкими языками, какая я отвратительная и смешная. Как было бы круто подшутить над глупой мной, вылив на голову помои.       Каждый, мать его, раз, мне кажется, что немое осуждение или насмешки проникают куда-то под рёбра, вырезая глубоко внутри огромные дыры, которые нельзя чем-то заполнить. Они остаются пустыми и гниют со временем, причиняя фантомную, но сильную боль.       Стоит идти, или… всё-таки развернуться и пойти домой? Может, чёрт с этой философией?       Я смотрела себе под ноги, хрустя костяшками правой руки, раздумывая над тем, как поступить, как вдруг почувствовала тяжёлое горячее дыхание на затылке. Всем телом я непроизвольно вздрогнула, и моя спина неприятно покрылась табуном мурашек, вызывая неоднозначные чувства. Это казалось наваждением, пока вздох не повторился ещё раз. Приятное тепло, исходящее от тела стоящего сзади человека, немного согревало моё замерзшее нутро, не позволяло даже подумать о том, чтобы перестать стоять в опасной близости. Просто ощущать кого-то рядом — очень странно, тем более, после стольких лет невыносимого одиночества.       — Эй, долго ты ещё будешь мне в затылок дышать? — с невозмутимым видом повернулась я, приподняв голову и столкнувшись с изучающим взглядом тёплых карих глаз. Боже, будто не я только что практически прижималась к нему, как какая-то извращенка… какой позор. — Бан, мать твою, Кристофер Чан! Ты на что так уставился?

В его глазах она была чудесна.

      — Доброе утро, Ким Хёрим, — его голос приятный, словно бархат, излучающий доброжелательность и приветливость. Эта ды… кхм, этот парень выше меня на голову, с тёмными, кудрявыми волосами и красивым носом. Чертовски привлекательный австралиец, за которым наверняка бегает толпа навязчивых фанаток. Но будь я проклята, никогда и никому в этом не признаюсь! — Почему ты стоишь здесь?       — М-м, тебя ждала, — саркастически протянула я. — А ты почему так рано?       Я знаю, что каждый раз мои слова ранят его, это видно по его изменившемуся выражению лица и скрытой тоске во взгляде. Но Чан всё равно слегка склоняет голову на бок и грустно улыбается, озаряя мой взор чудесными ямочками на щеках. Я соврала бы, сказав, что он не очарователен, но это не отменяет факта неприязни, даже некой ненависти, с моей стороны.       Меня раздражают такие, как он. Все из себя добрые и жертвенные, ничего не требуют взамен за свои испоганенные чувства. Внутри постоянно прорастает жалость к таким людям, омерзительная с гадким послевкусием. Рядом с такими я особенно ощущаю себя мразью, которой только и надо, что нагрубить да послать.       — Хотелось прогуляться перед парами, но увидел тебя и решил подойти, — Он вовсе не тот человек, который будет гулять рано утром, чтобы взбодриться. Подобные ему люди спят до победного, встают за полчаса до пары, а после бегут, словно ужаленные, надеясь на чудо. — Разве это имеет значение?       — В восемь утра? — игнорируя вопрос, недоверчиво сузила я глаза. — Допустим, верю. Забудь.       Всё это выглядит максимально подозрительно, но я не тот тип, который будет лезть в чужую жизнь. Хватает и своих проблем, которых, на самом деле, немало. Они с головой погружают на самое дно, тут уже не до чужой лжи и проверки на правдивость, хочется хотя бы себя вытащить.       В момент, когда я уже разворачивалась лицом к двери, чтобы наконец зайти внутрь, меня неожиданно схватили за кисть. Я цыкнула и грубо выдернула руку из крепкой хватки, ощущая фантомные прикосновения ледяных ладоней.       — Что с твоей ногой?       — Что?       — Твоя нога, — парень присел на корточки и оценивающее окинул взглядом ушибленное колено, покрытое свежими ссадинами и подсохшей кровью. — Что случилось?       Голос излучает беспокойство за километр, он выглядит уставшим, но при этом обращает внимание на такие незначительные, по моему скромному мнению, вещи, как ободранное колено. Медленное осознание заставляет где-то в солнечном сплетении клокотать, уши начинают медленно розоветь, но в данной ситуации это не имеет никакого значения. Мне и без того жарко, господи, отстань от меня.       — Эй, ты что творишь?! — воскликнула я, схватив того за оголённую руку и потянув наверх. Меня внезапно охватил озноб и лёгкая дрожь, но я упорно и стоически игнорирую приятный холод, расползающийся по телу. Его ледяная рука, которая чувствуется под подушечками пальцев, контрастирует с моей горячей ладонью. Трудно в себе признаться, но отпускать вовсе не хочется. — Какой-то идиот поставил велик напротив моей двери и я, конечно же, наебнулась. Вот и всё.       Здравый смысл где-то внутри пытался достучаться, но всё тщетно. Я неосознанно наслаждаюсь единственным источником прохлады, держа его за запястье и не отказывая себе в удовольствии ощутить чужое тепло.       Неожиданно Кристофер издал смешок и, с трудом скрывая улыбку, пронзительно посмотрел мне прямо в глаза. На миг показалось, что он видит всё скрытое внутри, переворачивая душу наизнанку.       — Почему-то я не удивлён.       Снова захотелось дать ему затрещину, но я всё равно не дотянулась бы до его умной, но порой бесячей головы.       Это огорчило меня ещё больше, делая и без того хреновый день ужаснее.

***

      На самом деле, я и сама порой не понимаю, отчего же веду себя так враждебно и агрессивно, когда Кристофер находится ближе двух метров. У нас никогда не было вражды, но и дружбы — тоже. Мы толком не контактируем, именно он не сделал ничего плохого, так почему? Вопрос вечно висит в воздухе, когда Чан здоровается со мной, но я, как самый конченный игнорщик из всех существующих на планете, молча отворачиваюсь, или упорно делаю вид, что не слышу.       Все вокруг называют меня нелюдимой и отчуждённой, но не он. Так почему?       Я не знаю ответа на свой же вопрос. Какая ирония.       Когда Чан открыл входную дверь и пропустил меня первой, я не произнесла ни слова. Когда он аккуратно взял меня за руку, осторожно сжав небольшую ладошку, и повёл куда-то — молча шла, засмотревшись на широченные плечи, покрытые тонкой тканью чёрной футболки, и мысленно поражаясь, почему он возится с человеком, который только и делает, что отталкивает. В этом нет никакой логики, я пытаюсь отыскать разумное объяснение такого странного поведения, но создаю только больше лишних вопросов.       Его ладонь немного шершавая и, по сравнению с моей, чересчур холодная. Он, очевидно, много занимается спортом, это от турников? Или, может, гантелей? Или…? Я подавила рвущийся наружу смешок, ограничившись дёрнувшимися уголками губ. Боже, даже спрашивать не буду.       Через несколько минут ходьбы по безлюдному коридору, Кристофер открыл белую дверь с табличкой «медпункт» и пропустил меня внутрь, отпуская мою ладонь. Я медленно прошла, слегка прихрамывая, и, в основном, опираясь на здоровую ногу. Сев на ближайшую кушетку, я устало выдохнула и закатила глаза в удовольствии, чувствуя прохладу в помещении. Какой ка-а-а-айф!       — Хёрим, всё нормально? — он зашёл следом, прикрыл дверь и пошёл к противоположной стене от меня. Лучше бы сел рядом и позволил мне ещё немного внутренне погреться… — Я сделал что-то не так? — открыв шкафчик с медикаментами, достал тупфер, зелёнку и пластырь, потом поставил принадлежности на стол, стоящий под шкафчиком, и повернулся ко мне.       — Нет, Крис, ты делаешь всё правильно. Всегда, — подняла я голову и впилась взглядом в лицо одногруппника. — И я нихуя не понимаю, как ты это делаешь, — Чан смотрит непонимающе, снова в своей манере слегка склоняя голову на бок и хмурясь. — Почему ты такой правильный? У тебя синяки под глазами размером с ебучую галактику, но ты всё равно хочешь помочь, не обращая внимания то, что я всё это время отталкиваю тебя. Ты понимаешь, что поступаешь нелогично и глупо? Люди вроде тебя не должны контактировать с такими, как я, — слова льются безудержным потоком, но я и не желаю сдерживаться. Нет, ну а что? Пусть лучше он сам уйдёт, чем я вновь привяжусь и не смогу отпустить.

      Но… захочет ли он уйти?

      Парень перевел взгляд в пол и поджал пухлые губы, видимо, сдерживаясь, чтобы не послать меня далеко и надолго. Понимаю, проходили, у меня такая же привычка.

Порой и правда хочется забить, сделать вид, что её не существует на этой чёртовой земле, но стоит ему увидеть тёмно-карие глаза, отражающие в себе вселенскую боль и отчаяние, старательно прикрытые безразличием, подобного рода мысли уходят на второй план.

      — С какими «такими»? Вечно недовольными и думающими только о себе? Это ты так решила? — горько усмехнулся Крис, поднимая взгляд на мое лицо. Ну вот, начинается… — А кто ты такая, чтобы решать, о ком мне заботиться, а о ком — нет? Если не нужна моя забота — так и скажи, помогу тебе продезинфицировать колено и уйду.       — Не нужно. Я сама могу о себе позаботиться, — в голове эхом отдаются услышанные слова, но я упорно стараюсь их игнорировать. Слышать подобное, безусловно, неприятно, даже больно почти физически, но пока он рядом, пока не развернулся и ушёл, это не важно. Повыть от настойчиво ноющей совести и ломки в рёбрах можно дома, в одиночестве, но не здесь, не сейчас, не с ним.       — Оно и видно, — сказал Чан с издёвкой и кивнул на раненое колено. Ха, а от той приветливости не осталось и следа. — Хорошо ты о себе заботишься.       Кристофер взял всё поставленное им на стол, подошёл к кушетке и поместил взятое на тумбочку, находящуюся вблизи, затем присел на корточки передо мной и, взяв бутыль, аккуратно открутил крышку. Вернул на место открытую зелёнку, кладя рядом колпачок, вскрыл тупфер и выбросил в мусорное ведро лишнюю упаковку.       Я лишь молча наблюдаю за его манипуляциями, не пытаясь себя оправдать. Я всегда нуждалась в ком-то, кто будет заботиться обо мне, но признаться себе в этом по-настоящему — уж увольте.

Ведь намного проще оттолкнуть всех, кто пытается помочь, чтобы не причинять боль ни себе, ни другим, так ведь?…

      Парень макнул в тёмную жидкость палочку, и, слегка постучав по тонкому горлышку, чтобы убрать лишнюю влагу, аккуратно начал дезинфекцию. Затем слегка подул на ранку, надеясь, что это поможет. Не сдержав мимолётного порыва, я слегка растянула губы в искренней улыбке и зарылась в его кудрявые волосы пальцами, нежно, почти невесомо, перебирая одну прядку за другой.       Кто бы мог подумать, что они такие мягкие…       — Что ты делаешь? — понизив голос, спросил он, не поднимая головы. — Зачем?       — Считай это благодарностью за своевременно оказанную первую помощь, — усмехнулась я и продолжила своё занятие, не услышав и намёка на отказ. — Не такая уж я злобная и отчуждённая, знаешь ли.       В ответ послужила лишь тишина, нарушаемая тиканьем настенных часов, явно не вписывающихся в нынешний интерьер.