Часть 3.3

      Полиция тебе поверила. Трудно было не поверить, ведь все улики указывали на твою правоту — Томура уничтожил ради тебя абсолютно все. Трудно было не поверить, когда ты рыдала от ужаса, как и подобало человеку, который стал свидетелем чужой смерти от рук Химико Тоги и Шигараки Томуры.       Но убедить Шоту было не так просто.       Учитывая то, сколько странных происшествий с участием Томуры ты уже пережила.       Когда он привел тебя в свою квартиру и запер дверь, ты стояла перед ним в окровавленной одежде и нервно стучала зубами. Он взволнованно посмотрел на тебя.       Тебе хотелось принять душ, обжечь свою кожу струями воды, как будто таким образом ты могла бы смыть с себя все, что ты натворила. Ты зажмурила глаза.       Ты спасла ее.       Ты тяжело сглотнула.       — Расскажи мне, что произошло на самом деле? — почти неуверенно спросил Шота, стоящий в центре гостиной.       Ты повернулась к нему… не зная, как реагировать. Обидеться на то, что он засомневался в тебе? Принять его слова за оскорбления после всего того, что тебе пришлось пережить? Разыграть удивление? Прикинуться дурочкой?       Ты не могла переварить ни один из вариантов. Особенно сейчас, после того, как несколькими часами ранее кто-то умер от твоих рук. А кто-то благодаря им остался в живых.       Твои глаза наполнились свежими слезами.       — Я… я ведь тебе рассказывала, — с трудом дыша, выдавила из себя ты.       Шота стиснул зубы. Он медленно втянул в себя воздух:       — Что-то здесь не складывается. У тебя было больше контактов с Шигараки Томурой, чем у кого-либо другого.       У тебя скрутило живот. Из твоих глаз хлынул еще больший поток слез.       — Что происходит? — спросил Шота, и расстояние между вами двумя показалось тебе совсем огромным. В небольшом пространстве гостиной дистанция между вами достигала континентального масштаба. Он словно что-то подозревал.       Ложь вырвалась из тебя вместе со всхлипом:       — Мне… мне кажется, что он за мной следил.       — В смысле? — спросил Шота. Все его сомнения в твоей честности испарились, когда он увидел, как поморщилось твое лицо.       Чувство вины накрыло тебя с головой, заставило тебя подавиться очередным криком. Ты прикрыла рот, как будто у тебя был шанс поймать этот крик рукой. Шота не знал правды, и он поверил тебе.       Огромное расстояние между вами как будто испарилось. Шота встал прямо перед тобой и протянул руку, чтобы смахнуть слезы с твоей щеки.       — Я не знаю, — тяжело дыша, ответила ты, продолжая свою ложь. — Мне кажется, он заинтересовался мной из-за моей Причуды. Потому что он не может… Я не могу превратиться в пыль, когда он ко мне прикасается.       Шота приблизил твое лицо к своему, но ты не могла смотреть ему в глаза. Вместо этого ты зажмурилась, а он спросил:       — Почему ты мне раньше об этом не рассказывала?       — Я не знаю… — выжала из себя ты. — Я не была в этом уверена.       — Было что-то еще? — Шота мягко подтолкнул тебя, и ты стиснула зубы, чтобы сдержать в себе еще один всхлип. Поток слез оставил на твоем лице дорожки, которые вели прямо в руки Шоты.       На какое-то время ты задумалась о том, чтобы сдаться. Ты хотела рассказать Шоте все, хотя бы для того, чтобы снять с себя тяжесть, которая лежала у тебя на груди. Эта тяжесть непременно пробьет твою грудную клетку, а твое сердце разорвется от ее веса, в этом не было сомнений.       — Это все моя вина, — прошептала ты. — Я виновата в его смерти.       — Нет, — ответил Шота мягко, но твердо, качая головой. — Я знаю, тебе может так показаться, но…       — Он хотел ее убить!       Твоя последняя фраза на мгновение заставила Шоту остановиться. Но он очень быстро продолжил, очень и очень тихо.       — О чем ты? — тихо прохрипел он.       — Он пытался ее утопить, и он бы не остановился. Я хотела заставить его остановиться, но он начал душить меня, а она спасла меня.       Это была выдумка. Все было совсем не так! Твой разум кричал о том, что все было не так, и это ты спасла ее, убив…       Тога вся посинела, она не могла тебе помочь. Она тебя не спасала, она захлебывалась водой. И она его не убивала, это сделала ты.       — Ты спасла Тогу Химико, известную злодейку, одну из самых разыскиваемых…       — Он пытался ее убить! — прошипела ты. — Она вся посинела…       — Она ведь тоже сильная злодейка, лучше бы ты попробовала…       Что-то внутри тебя сломалось, разорвалось на части, разбилось как стекло, которое бросили в стену. Тебе казалось, что в тот момент на полу лежал миллион твоих сияющих осколков.       — Она ровесница Шинсо! — огрызнулась ты, надеясь, что один из твоих осколков сможет поранить Шоту; несмотря на слезы, ты почти разозлилась. — Она ровесница Шинсо, ты в курсе?!       Ты сломалась, отстранилась от прикосновений Шоты и согнулась пополам над раковиной, чтобы снова прочистить желудок. Твое тело болезненно сжалось. Тебя вырвало всем содержимым желудка уже на месте происшествия, когда ты рассказывала ту же самую историю полиции и Шоте. Ты схватилась за живот, пытаясь остановить тошноту, удержать ее внутри себя. Ты вжала пальцы в углубления ребер, чтобы легкие наконец дали тебе немного воздуха. Но они не дали — предатели, они давили на тебя и сжимали, пока от тебя ничего не осталось.       Твои коленки согнулись, а голова закружилась, ты отвернулась от раковины и свернулась в клубок на полу.       — Она всего лишь ребенок, — отчаянно вопила ты. — Я видела только это, когда пыталась… Когда я…       Ты опустила голову вниз, упершись лбом в пол, и заплакала:       — Я не хотела, чтобы он умер, я не хотела… Я не хотела, клянусь, не хотела, чтобы так вышло.       Шота опустился рядом с тобой на колени. Он обхватил твою голову своей большой рукой и прижал тебя к изгибу своей шеи, чтобы обнять:       — Все в порядке, — выдохнул он, крепко обнимая тебя другой рукой. — Это не твоя вина. Это не твоя вина.       Ты горько зарыдала ему в грудь, впиваясь в него ногтями и царапая его плечи.       — Ш-ш-ш, все в порядке. Все в порядке.       Он обнял тебя, прижал к себе — точно так же, как и всякий раз, когда тебе нужна была его помощь. Он дарил тебе любовь, которую ты никогда не заслуживала. Тем более сейчас. Тем более здесь, когда ты лежала на полу, с пятнами крови на одежде, когда у тебя не было ничего, кроме тянущего вниз якоря из вины.       Он гладил тебя по волосам, нежно и тихо говорил с тобой, чтобы успокоить. Он бормотал своим глубоким, мягким и серьезным голосом:       — Из тебя вышел достойный герой, — ты издала сдавленный стон, но он продолжал. — Это правда. Ты сострадательная. Ты в каждом видишь человека, и это хорошо.       Шота больше не слышал твоих всхлипов, он нежно проводил пальцами по твоим волосам. А ты старалась не блевать снова, пока он говорил с тобой.       — Ты хороший герой, честно. Честно.       Начало конца произошло ровно в тот момент, когда ты стала героем.

***

      Когда вы встретились с Томурой в следующий раз, он спросил тебя, как все прошло и удалось ли тебе справиться с ситуацией. Ты рассказала ему, что каким-то образом тебе удалось. И больше ничего. Ты не говорила ему о том, что ты не спала всю ночь, не говорила о том, что еда с трудом задерживалась в твоем желудке. Ты не говорила ему, что ты слишком часто принимала душ, пытаясь смыть с себя призрачную кровь.       Ты вспоминала времена, когда ты испачкалась кровью Томуры. Это было так давно, в самом начале, которое сейчас казалось тебе совсем туманным. Тогда ты ничего не имела против крови. Ты никогда раньше не была особо брезгливой, но теперь…       Теперь в лучшие моменты она вызывала у тебя тошноту, а в худшие — откровенную истерику.       Твоя вина вырывала из тебя куски, кусала и трясла все самые мягкие части твоего тела, пока ты вся не разорвалась на мелкие частицы.       Сейчас тебе намного легче было находиться рядом с Томурой, а не с Шотой. У нас больше общего, думала ты, и от этой мысли тебе хотелось смеяться пустым и неуверенным смехом.       Ты посмотрела в зеркало и с трудом узнала себя, задаваясь вопросом, действительно ли перед тобой было отражение твоего тела? Была ли это твоя жизнь, или она была чужой? Может быть, ты была одержима, может быть, это и объясняло то, как ты сюда попала.       Ты ничего не рассказывала об этом Томуре. Ты продолжала молчать.       И это было нормально, потому что после произошедшего он казался странно тихим, когда прижимал тебя к своей груди. Он не позволял тебе включать телевизор, казалось, ему нужно было подумать. Ты закрывала глаза, пока он с удивительной нежностью проводил пальцами по твоим волосам, намного нежнее, чем обычно.       Но в итоге он заговорил. Так тихо, что ты испугалась, что тебе это почти почудилось:              — Недавно глава якудзы заходил в Лигу.       Ты широко раскрыла глаза и немного приподнялась от удивления, глядя на него сверху вниз.       — Томура… — начала ты, почти предупреждающим тоном.       Он знал, что он не должен был начинать этот разговор в вашем маленьком кусочке другого мира. Но он все равно продолжил, и тон его голоса тебя поцарапал:       — Он убил Магне.       Потом он добавил:       — И у Компресса больше нет руки.       Ты отодвинулась от Томуры, чтобы взглянуть на него со стороны. Ты почувствовала, как твои зрачки расширились. Поначалу ты была шокирована, но потом шок сменился тошнотворной печалью. Его лицо было нечитаемым, но челюсть была плотно сжата. Его глаза горели красным светом, и это было заметно даже при слабом освещении.       — Это была подстава, — прошипел он. — Я подвел их.       Он не плакал, но ты могла почувствовать легкую дрожь в его теле.       Ты понимала, что тебе было больно за него, и твое сердце провалилось куда-то вглубь живота. Те двое были его близкими людьми, кем-то из его внутреннего круга. Он выглядел очень потрясенным.       Томура казался совсем юным, но уже с тяжестью своего мира на плечах и с терновым венцом на голове. Наследником чудовищного трона. Преемником Всех-за-Одного, мальчиком-принцем, унаследовавшим подпольную империю.       Но ты видела только его, обычного двадцатилетнего Томуру, который любил кислые конфеты и видеоигры.       Он с трудом сглотнул ком в горле. Он выглядел злым и обиженным.       — Никто не оплакивает нас, — в конце концов сказал он, отводя от тебя взгляд куда-то вглубь темной квартиры.       "Никто, кроме тебя, с таким-то именем, как Томура", хотела сказать ты.       Ты наклонилась вперед, обняла его за шею и крепко прижала к себе.       — Мне жаль, — мягко сказала ему ты; точно так же, как говорил с тобой Шота. — Мне жаль.       И тогда ты подумала: «Я бы оплакивала вас», и ты прижала его к себе еще крепче. Я бы оплакивала вас, о Боже, я бы оплакивала вас…       Он не обнял тебя в ответ, но ты почувствовала его прерывистое дыхание и то, как его пальцы сжали ткань твоей рубашки.

***

      Томура знал, что ты должна будешь быть там, рядом с ним, когда он заберет руку Восстановителя. Ты могла бы быть всем, чего хотел Кай Чисаки, твоя причуда была именно тем, что он пытался воссоздать.       Томура думал, что ты могла бы отключить Причуду Восстановителя, уничтожив ее с невероятной иронией. Это было бы величайшим проявлением власти — иметь тебя рядом с собой.       Но тебя не было, тебя не было рядом с ним. Ты была со своими героями, как сказала Тога.       Это было похоже на предательство, пусть это было и не так. Эта мысль сильно и остро жалила Томуру изнутри, словно пчела, которая вонзалась в его сердце.       Его злость кипела. Разве он не все сделал правильно? Он медленно играл в свою игру, зная, что награда все окупит. Но ты все равно ушла от него. Ты до сих пор не принадлежала ему.       И у тебя все еще было его ребро, оставившее зияющую рану в его теле.       И он хотел вернуть его назад. Ему было необходимо вернуть его назад.

***

      Эри смотрела на тебя влажными красными глазами, когда ты впервые ее встретила. Ты присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. У нее были серебристые волосы. Она была робкой девочкой, с дрожащей нижней губой и раскрасневшимися щеками.       Глядя на нее, ты чуть не начала плакать сама. Тебе было интересно, не таким ли был Томура в детстве — маленьким мальчиком, напуганным собственной Причудой, с круглыми красными глазами, умоляющими мир. Ты видела в Эри каждого второго забытого ребенка.       — Привет, Эри, — прошептала ты наполовину для нее, наполовину для себя, потому что ты боялась, что твой голос начнет срываться.       — П-привет, — ответила она, вся содрогаясь.       Ты пыталась удержать улыбку на своем лице, но она все равно выглядела слабой и грустной. Ты все же продолжила:       — Я хочу с тобой дружить, если ты не против, — ты протянула ей руку ладонью вверх. — У меня есть Причуда, как у мистера Аизавы. Если ты прикоснешься ко мне, используя свою Причуду, то она перестанет работать.       Эри засияла от твоих слов, но не от радости, а скорее от удивления:       — Правда? — вздохнула она.       Ты кивнула:       — Правда.       Эри нетерпеливо взяла тебя за руку и сжала ее своими маленькими пальчиками, хотя ее Причуда все еще была отключена. Она посмотрела тебе в лицо и неуверенно улыбнулась. Едва заметно, всего лишь приподнимая уголки губ.       — Я тоже хочу с тобой дружить, — застенчиво пробормотала она, и ты сжала ее руку в своей. Она была совсем маленькой, почти хрупкой. Она вся была забинтована, и ее руки тоже были обмотаны марлей.       Ты посмотрела на Эри — на ее красные глаза и серебристые волосы, — и видела, как кто-то подбросил монетку. Видела, как монетка взлетела в воздух, кружась и переворачиваясь, и сверкнула в свете солнца. Поворот судьбы был похож на бросок монеты.       Сейчас ты могла бы дать этому феномену название, держа руку Эри в своей в окружении героев, которые ее защищали.

***

      Настало утро, озарившее всю округу румяным светом, которое не было концом, но выглядело так, будто могло бы им стать. По правде говоря, ты предпочла бы запомнить то утро как финал, больше похожий на стон, нежели на взрыв. Прошлая ночь была одной из лучших — ты только один раз проснулась от кошмара. К тому моменту Томура уже не спал, поэтому он успокаивал тебя, осторожно рисуя узоры у тебя на спине.       Та ночь и то утро были особенно нежными после всего пережитого насилия. Твоя любовь пустила корни, наконец-то прорвалась сквозь вены, чтобы разрушить твои внутренности.       Рассвет оказался слишком мягким для вас обоих.       (Ты решила, что Томура лучше всего выглядел в сумерках, в их насыщенном, резком и сочном цвете. Смелом и ярком. Ты этого не знала, но он думал о тебе то же самое)       Ты никогда не говорила ему, что любишь его. Хотя ты много об этом думала. Размышляла о том, могло бы это хоть что-нибудь изменить. Тебе было интересно, кто был последним человеком, который говорил ему такие слова, если такой человек вообще был.       Томура все еще надеялся, что ты пойдешь за ним. Но ты была уверена, что он понимал — он тебя терял. Тебе было мало кипящего страдания, ты не могла смириться с тем, чтобы оставить своего наставника, который любил тебя и заботился о тебе с такой настойчивой мягкостью. Ты не могла отвернуться от мальчика с фиолетовыми волосами, а теперь еще и от девочки, которая так напоминала тебе Томуру.       Тебе хотелось бы остаться с ним несмотря ни на что, но в будущем с ним ты видела только руины.       По крайней мере, ты всегда чувствовала себя в безопасности, ты — выжившая, ты — стервятник. Ты знала, когда нужно было двигаться дальше. Ты не могла задерживаться здесь слишком надолго, иначе ты этого просто не переживешь.       Но с Томурой тебе спалось лучше, и это была самая жестокая часть ваших отношений. С ним ты реже просыпалась от кошмаров. Ты спала крепче, прижавшись к нему так сильно, что вы могли бы просто врасти друг в друга. Ладонь к ладони. Твоя Причуда успокаивала его Причуду, убаюкивала ее и смягчала.       И в то утро ты проснулась с теплом, которое мягко расцвело внутри тебя.       Сознание подкрадывалось к тебе, боролось с сонливостью, пробуждалось от трепета твоего сердца. Ты подняла отяжелевшие от сна глаза и наконец проснулась. Ты смутно моргнула, но в следующее мгновение с твоих губ сорвался внезапный сонный тихий крик.       Ты бросила взгляд вниз по линии своего тела, чтобы увидеть там Томуру, уютно устроившегося между твоих ног, который языком рисовал беспорядочные узоры в том самом месте, в котором ты была наиболее чувствительна. Твой живот сладко сжался и вспыхнул искрой тепла.       Свет мягко падал на Томуру. Он приоткрыл один рубиновый глаз, чтобы посмотреть на тебя.       — Ты проснулась как раз вовремя, — сказал он, его голос звучал все еще по-утреннему грубо. Его пальцы сжали твои бедра, чтобы раздвинуть твои ноги еще шире, чтобы ты оказалась в его власти, открытая для любых его желаний.       — Томура… — вздохнула ты. Твои руки зарылись в его волосы, хотя пальцы были все еще слишком нежными и слабыми ото сна.       Он прижался к тебе ртом, посасывая нервные окончания так, что ты почти выгнулась дугой от возбуждения. Он пристально смотрел на твое лицо, наблюдая за тем, как менялось его выражение.       Ты видела, как его бедра вдавливались в матрас. Иногда тебе казалось, что он делал все это скорее для себя, нежели для тебя. Казалось, он получал удовольствие, когда доводил тебя до самого низменного, самого отчаянного состояния.       Удовольствие согревало, оно кипело внутри тебя. Твои пальцы изгибались и сжимали его волосы до тех пор, пока он не застонал, прижимаясь к тебе. Когда он на мгновение отстранился, чтобы вновь полюбоваться тобой, его губы были скользкими от слюны.       Ты сильно покраснела, но потом откинула голову назад и застонала.       Он разрывал тебя на части с той дикостью и злобой, которые он всегда носил в себе. Рассвет разливался по простыням лучами персикового цвета и красками жимолости, которые были идеальны для надвигающегося разрушения. Ты разбилась, как стекло, красивое и звенящее.       А затем он перевернул тебя на живот, чтобы ты вцепилась в подушку, пока он глубоко входил в тебя. Он шипел, когда втрахивался прямо между твоих сладких, гибких бедер. Он прижался грудью к твоей спине, вдавливая тебя в матрас. Твои волосы были растрепанными ото сна.       Ты ударила кулаком по подушке, застонав от его горячего проникновения. Ты могла почувствовать разрез его улыбки около своих лопаток. Он оставлял небрежные поцелуи по всему твоему телу, посасывая нежную кожу до тех пор, пока на ней не оставались метки, означающие, что ты была его.       Он прижимался к твоей щеке носом, пока ты не наклонялась к нему, чтобы нежно потереться о него в ответ и прижаться к нему, словно кошка. Он застонал от удовлетворения и удовольствия.       Ты чувствовала, как он смаковал каждое мгновение. Он не стал дергать тебя за волосы или еще быстрее двигать бедрами. Вместо этого он ждал, когда ты выгнешь для него спину, когда ты начнешь умолять его двигаться быстрее.       Ему нравилось, когда ты была такой слабой, безумной, как будто он давал тебе дозу твоего же лекарства. Он хотел сделать тебя такой же зависимой, как и он сам, хотя в этом не было необходимости.       В этом не было необходимости, даже когда он трогал твою руку своей, когда просовывал свои пальцы между твоими. Все пять пальцев, которые сжимали твою руку.       — Ты была создана для меня, — сказал он, сделав более грубый толчок, и его глаза уставились на твои руки. — Видишь? — застонал он, впиваясь пальцами в твое запястье, в костяшки пальцев. — Создана для меня.       Ты стонала, дрожа от его движений. От того, как он растягивал тебя там, где ты была наиболее уязвимой, нежной и мокрой.       В то утро он трахал тебя так, что вы оба дрожали и задыхались от чрезмерной стимуляции. Он разрушал тебя до тех пор, пока по твоему лицу не потекли слезы, пока он не схватил тебя так крепко, что на тебе остался синяк в форме его руки.       В какой-то момент он прижал руку к твоему горлу, и твои глаза закатились. Вы закончили тем же, чем и когда-то начали: фиолетовым лепестком в форме его пальцев на твоей коже.       В то же утро ты лежала с ним в постели дольше обычного, позволяя ему гладить и ласкать тебя. Ты оставалась нежной, даже когда он становился грубым.       Ты заваривала дерьмовый дешевый кофе и ему, и себе. Ты чувствовала себя двадцатилетней девушкой с парнем и его крошечной квартиркой. У окна замяукал кот, ты улыбнулась и впустила его внутрь. На тебя подул прохладный ветерок. Но ты не стала надевать одежду, ведь ты чувствовала себя такой взрослой, да еще с любовником.       На мгновение ты наконец-то почувствовала себя нормально после всего того, что произошло.       Ты чувствовала себя довольной, нежной и печальной одновременно. Твоя грудь наполнялась болью, когда ты смотрела на то, как Томура засыпал и просыпался в солнечных лучах.       Ты была создана для меня, сказал он, и ты протянула руку, чтобы убрать прядь с его лица. Ты была создана для меня.       Ты проглотила комок в горле — тот, который ощущался как укол иглы и жесткая правда. У тебя не хватило духу сказать ему, что, пусть ты и нужна ему, он тебе не нужен.       Но ты хотела быть рядом с ним, и твои пальцы скользили по линиям его лица. Ты хотела быть с ним так сильно, что тебе было больно. Твои пальцы прошлись по его шрамам, и его тело показалось тебе таким знакомым, словно родной дом.       Ты хотела быть с ним, но он не был тебе нужен, говорила ты себе в тот момент. Ты переживешь.       И все же тебе будет больно. Ты приготовилась к удару и почувствовала, как твое падение приблизилось к земле, почувствовала, как твой желудок поднялся так высоко, что нашел твое сердце.       Ты переживешь, подумала ты. Ты тяжело дышала, пытаясь сдержать слезы, когда смотрела на него. Тебе будет больно, и что-то ценное внутри тебя обязательно повредится.       Даже если бы он сломал тебе руку, это было бы куда менее болезненно. При мысли об этом ты с трудом старалась не подавиться горьким, яростным смехом, который сидел где-то за твоими ноющими ребрами и вырывался наружу.

***

      Ты узнала Эри чуть лучше. Ты снова старалась проводить больше времени с ней, Шотой и Шинсо, как будто пытаясь починить то, что ты когда-то сломала. Но кусочки мозаики не вставали на свои места, и сломанное невозможно было исправить по-настоящему, полностью.       Каждый раз, когда ты закрывала глаза, ты видела того злодея, лежащего в луже собственной крови. Или синее лицо Тоги. Иногда в твоих снах вместо нее захлебывался водой Шинсо. Иногда вместо злодея в крови лежал Шота. Но Томура всегда был тем, кто тебя спасал.       Ты больше не могла на себя смотреть. Ты больше не могла этого вынести. Твоя ложь вырывалась из тебя каждый раз, когда ты бросала взгляд на свое отражение — изможденное, измученное и подавленное.       Шота отвез тебя в больницу сразу же, как только ты ударила кулаком в зеркало в ванной комнате. Стекло разлетелось на сотни отражений твоего искаженного и ужасного образа. Осколки были куда менее красивыми, чем когда на них не падали лучи заходящего солнца на складе, а ты была рядом с парнем, которого, как тебе казалось, ты любила.       Из твоей руки кровь хлестала так же сильно, как из шеи того злодея.       Мир вокруг тебя начал вращаться, когда ты в очередной раз наклонилась над унитазом, чтобы выблевать свой обед. Ты успела сделать это до того, как Шота вернулся домой с занятий.       Он обнаружил тебя сидящей на полу, на битом стекле, с крепко прижатой к груди рукой. Скорее всего, он услышал звук разбитого стекла сквозь дверь.       — Что произошло? — спросил он, и его голос наполнился беспокойством. Не теряя времени, он осторожно переступил через осколки и подошел к тебе.       Его вопрос показался тебе слишком сложным и обширным.       «Я сделала нечто ужасное, вот что случилось», подумала ты.       — Прости, мне так жаль, — едва слышно пробормотала ты, поднимая на него взгляд. — Я не хотела.       (Это не было правдой, и ты это знала. Но ты всегда пыталась доказать, что ты хорошая. Особенно сейчас. Особенно перед Шотой — ты пыталась доказать, что ты достойна его любви. Но ты тут же заскучала по Томуре, ведь ему тебе ничего не нужно было доказывать)       Шота осторожно поднял тебя и прижал к себе, чтобы проводить тебя до машины и отвезти в больницу. Он обращался с тобой так, словно ты была хрупкой, сделанной из стекла.       — Что с тобой происходит? — тихо спросил Шота, и в его голосе послышались мольба и беспокойство, которые были настолько прозрачными, что они причиняли боль. — Ты пугаешь меня, я ведь беспокоюсь, — признался он почти в отчаянии. — Ты же знаешь, что всегда можешь со мной поговорить?       Из тебя вырвался пустой, скрежещущий, приглушенный смех. Шота посмотрел на тебя обеспокоенно, неуверенно и испуганно.       В больнице тебя продержали три дня. Эри спрашивала о тебе у Шоты. Она по тебе скучала. Шинсо помог ей нарисовать для тебя открытку.

      Выздоравливай скорее!

      Было написано ее плохим почерком и разноцветными красками, а снизу были выведены грязные каракули Шинсо:

Скучаю по тому, как ты надирала мне задницу.

      Врачи сказали Шоте, что ты борешься с чувством вины выжившего*, и от такого заявления тебе пришлось бороться с очередным абсурдным и неуместным смехом.       Какая-то часть тебя думала, что в тот момент тебе стало бы гораздо лучше, будь ты рядом с Томурой (твоя монетка все еще висела в воздухе). Он хотя бы мог избавить тебя от этой гнетущей вины, в то время как Шота заботился о тебе и любил тебя так сильно, что ты чувствовала себя гнилой, омерзительной и чудовищной. Он даже понятия не имел, кого он любил. И ты ничего из этого не заслуживала…       Но ты вспоминала Эри и то, как она цеплялась за твои рукава. И то, как вы с Шинсо делились батончиками мюсли во время тренировки.       Ты боялась оставаться без них.       Но все было не таким, как раньше. Ты была уверена, что вина будет разъедать тебя до тех пор, пока ты не превратишься в одну лишь пустую ложь, которую ты всем скармливала.       Но ты хотела быть лучше, и ты поняла это, когда Эри рисовала тебя, а ты держала ее за руку. Ты хотела быть лучше — ради таких детей, как ты, как она…       (Как Томура)       Так что однажды ночью, когда твоя рука все еще была перевязана, а Эри мирно спала в твоих объятиях, ты решила, что ты останешься здесь. Проще всего было бы уйти, не оглядываясь назад, но ты всегда была решительной, всегда была бойцом.       Ты станешь той, кем они хотели тебя видеть, той, кем они тебя считали, даже если это разорвет тебя на части изнутри.       Для этого тебе нужно было отказаться от Томуры, а это было равноценно тому, чтобы отказаться от ребра.

***

      Ты надеялась, что тебе удастся ускользнуть от Томуры и оставить все свои секреты там, в захудалой квартире в той части города, в которой ты выросла. Ты надеялась, что тебе удастся уйти невредимой и что Шота никогда ни о чем не узнает.       Но Даби рассказывал про тебя Ястребу.       Бесцеремонно. Что-то о втором герое-предателе. Что-то о какой-то там сучке Шигараки.       А Томура, в свою очередь, рассказывал про Ястреба тебе.       И Ястреб стал той проблемой, которую ты так надеялась избежать, когда не позволяла Томуре рассказывать тебе о своих планах. Но теперь ты знала, что про-герой Номер Два был предателем. Но единственной причиной, по которой ты все это знала, были твои тайные отношения с лидером Лиги злодеев, от которых ты медленно и кропотливо пыталась отделаться.       (Но он вцепился в тебя еще крепче, что тебе совершенно не помогло…)       Так что если ты пойдешь прямиком к Шоте, чтобы предупредить его о предательстве про-героя Номер Два, то тебе придется рассказать ему и свою собственную правду. А что, если он подумает, что и ты тоже предательница?       Разумеется, со стороны это выглядело именно так.       По правде говоря, с твоим-то успехом ты вполне могла бы ею стать — ведь ты уже убила человека. Ты убила человека.       У тебя в животе что-то сжалось.       Ты подумала о Шоте, Шинсо и Эри и о потере их любви после всех твоих попыток ее вернуть.       Но у тебя не было времени на раздумья, потому что, когда ты возвращалась в свою квартиру в UA, на твою фигуру упала тень от крыльев. Твое сердце провалилось вглубь твоего тела, и его падение было резким и отвратительным.       Ты решила, что бегство только усугубит ситуацию. К тому же Ястреб был быстрым.       Ты не могла придумать, как себя вести. Может быть, он хотел поговорить только с тобой, как предатель с предателем. Но в таком случае тебе придется столкнуться с неоспоримой истиной, которой тебе необходимо будет поделиться с Шотой и Комиссией Героев во имя общественной безопасности. Тебе придется признаться во всем. Может быть, от этого станет только хуже. Может быть, Ястреб вовсе тебя не преследовал, может, он просто случайно оказался в твоей глуши, потому что…       Все твои мысли оборвались, когда он приземлился прямо перед тобой.       Ты пыталась придумать, какая реакция была бы наиболее правильной в этой ситуации. Тебе стоило сделать вид, будто ты ожидала его появления? Или защищаться? Притвориться удивленной?       Он махнул крыльями, и ты моментально поняла, насколько они были огромными. Они бросили на тебя свою высокую тень, заставив тебя почувствовать себя мышью.       Глаза Ястреба заблестели, когда он приподнял свои золотого цвета очки, а его зрачки были узкими, словно отверстия от булавочного укола. Перед тобой были глаза хищника.       Ты изо всех сил старалась не съеживаться. Ты стояла на месте, слегка приподняв губы, как будто ты в любой момент могла обнажить зубы в знак предупреждения. Пряди твоих волос были готовы встать дыбом, словно шерсть. Ты была загнана в угол, и от этого ты чувствовала себя почти что дикой.       Но Ястреб опередил тебя в выражении какого бы то ни было приветствия. Его улыбка представляла собой угрожающий изгиб губ, как будто он пытался быть с тобой любезным, но одновременно с тем хотел, чтобы ты увидела все его острые белые зубы. Тебе казалось, что во тьме он не очень-то был похож на героя, при том, какими острыми и темно-бордовыми были его крылья. Его голос ощущался как прикосновение к колючей проволоке, был протяжным и жалящим.       Ты поняла, что у тебя только что появились большие проблемы.       — Нам с тобой нужно поговорить.