1

      Бессмысленность.       …Этот бар – его произведение искусства. Никто здесь не нальет ему выпить кроме него самого. Здесь никого и нет кроме него. Теплым светом выделена лишь барная стойка и полки с алкоголем – тусклое замершее мерцание стекла. Он берет в руки бутылку хорошего красного вина и начищенный бокал – на минуту они оживают.       За его спиной окутанный тьмой зал, неясные тени – очертания стульев и столиков, какой-то небольшой сцены, даже шеста, быть может. Ему плевать на существование этого зала, просто дополнение, которое никому и никогда не пригодится. Залу, собственно, тоже плевать.       Вкус вина не удается ощутить в полной мере – запах крови перебивает, заглушает его. Привычное дело. Сегодня этой крови почти удалось избежать, но в прошлые разы все-таки бывало и почище. От этого такое неприятное ощущение внутри – неудовлетворенность, чувство, что все прошло не так, как должно было, что дело не завершено. Противно. Эта кровь, эта грязь… всякий раз оседает на душе очередным мутноватым слоем, который не соскоблить. А впрочем, поиски идеала – это тоже бессмысленность.       Странная светлая тень, призрак, отделяется от дальней стены, движется к свету из темноты зала. Приближается к мужчине за стойкой, мягко кладет ему на плечи теплые ладони.       – Андре, ты сегодня еще более неопрятен, чем обычно, – голос веселый и приторный, словно мед.       Андре поводит плечами, словно пытаясь сбросить с них ощущения чужих рук. Оливеру, разумеется, все равно.       – Кексик на закуску?       – Если бы вину требовалась закуска.       – А что насчет крови? Уж к ней-то идеальное дополнение!       Дикость. Противное слащавое существо, слабак, еще один стереотип этого мира.       – Что ты здесь делаешь?       Оливер буквально виснет у него на шее, дышит на ухо – и дыхание у него удивительно чистое, он сам весь чистый и непорочный, просто… идеальный? Нет. О нет. Идеал, повисший на твоих плечах, оттеняющий твою грязь, но не являющийся тобой – худшее, что только можно представить.       – Пришел навестить тебя, как же иначе?       – Тебя не должно быть в моем мире.       – Но я есть!       И диалог этот повторяется из раза в раз, и каждый раз ни к чему не приводит.       Оливер чувствует, как напряжена спина Андре, как окаменела каждая его мышца, как неприятна ему эта его близость, но лишь улыбается. Держит все в себе и отчуждению противопоставляет лишь улыбку. И, пожалуй, еще несколько десятков прикосновений.       У Андре на руках смазанные следы засохшей крови – бурая грязь. Нечасто с ним такое бывает. Да, он сам – верх неопрятности, но следы преступления на руках… не его.       Оливер садится на соседний табурет, подпирает рукой щеку, рассматривает Андре. Он любит его рассматривать – и в этом нет ничего такого. Почти. Светлые волосы – спутанные и сальные – схвачены в слабый хвост, подбородок зарос щетиной, поношенная темно-фиолетовая рубашка – полурасстегнутая, с мятым воротничком. Глаза… лиловые и тусклые, но все-таки не лишенные мыслей, ощущений, самой жизни. Есть в них что-то такое, что завораживает Оливера. Что…       Андре закуривает сигарету – все вокруг заполняется дымом, его силуэт словно окутывает призрачная пелена. Дым и объединяет и разделяет их.       Андре не хочется говорить. Но совсем не замечать Оливера он не может. Этот нежно-розовый, эти веснушки на щеках, эти прозрачные бирюзовые глаза – все это так не вписывается в его мир. Так что же он все-таки делает здесь?       – Андре, когда же ты все-таки примешь угощение от меня?       – Я не питаюсь чем попало.       – Но ты ведь знаешь, что я замечательно готовлю! Так все говорят…       – Все. А мне до этого нет дела.       – Но я хочу, чтобы и ты тоже…       – Заткнись.       Крепкие пальцы внезапно сжимают горло Оливера. Молниеносное движение, он даже не дернулся, головы не повернул. Оливер издает приглушенный звук или же всхлип.       – Но я… хочу, чтобы именно ты… попробовал…       Пальцы на горле сжимаются крепче, а потом Андре также внезапно отпускает его, делает новую затяжку, продолжая всматриваться в стеллаж с алкоголем напротив.       – Мне ничего не нужно ни от тебя, ни от кого-либо еще.       Надоело. Говорить – надоело, открывать рот ради него – надоело. Диалог с ним бессмыслен.       – Когда-нибудь я тебя все же угощу!       Ответа Оливер, естественно, не получает.       Он уходит так же, как и пришел – светлой тенью растворяется во тьме.       На столе оставляет маленький аккуратный кексик в розовой обертке.       Андре бросает на угощение ничего не выражающий взгляд, потом молча поднимается и уходит, оставляя после себя пустой бокал и выкуренную сигарету.       На улице ночь, все темно-синее, ультрамариновое, черное, прохладно. Кто-то провел по холсту кистью, оставил линии по вертикали и по горизонтали, бросил пару клякс и пятен – вот и вся картина. Мир застыл. Андре бредет по улице, засунув руки в карманы узких черных брюк, в зубах очередная сигарета, взгляд волочится по асфальту. Этот мир – сон наяву. Реальный сон – и бред сумасшедшего. Сумасшедшая реальность. И понимай, как хочешь.       Он убивал людей в этом переулке. И в этом. И под тем мостом. И за теми мусорными баками. И…       Сопротивлялся мало кто – большинство были мертвы уже при жизни. Ну а те, кто так отчаянно рвался жить… От них обычно бывало только больше грязи.