О жестокости

Коридоры были украшены моим цветом — черным, траурным. Гладкие зеркала, в которых прежде отображался блеск и роскошь — накрыты темными плотными тканями. Все госпожи и господа, которых я успел мельком увидеть, тоже облачились в подобные цвета. Александр был плохим королем — и мало кто будет оплакивать его смерть. Меня не будет ждать та же участь. Я читал напряжение на лицах дворян. Разумеется, это было связано с вопросом престолонаследия. Королева заподозрена в измене почившему супругу, наследник считается бастардом и находится за тысячу километров от столицы, а старший принц обвинен в попытке насилия. Чем не похоже на новую Смуту? Нас сопровождало трое гвардейцев. Отчаянно мало для государственного преступника и вполне подходящее число для опального генерала. Если не брать, конечно, в расчет, что я гриш. Королева ждала меня в широкой, хорошо освещаемой гостевой комнате. Она застыла рядом с письменным столом в тяжелом бархатном халате. У её ног вилась маленькая пушистая собака с бриллиантовым ошейником, а в руках — лежал распечатанный конверт. С гербом Ланцовых. При моем появлении письмо было отброшено в сторону, а недовольное и растерянное лицо царицы превратилось в каменную маску. Она одарила меня смурным взглядом, отослала слуг. — Присаживайтесь, генерал. Я неторопливо сел на ближайший стул, улыбнулся ей нежно и мягко, как неизменный победитель улыбается проигравшему. Она скривилась. — Избавь меня от торжества, — процедила Татьяна и простроилась напротив, молча поправила длинные юбки, видимо, собираясь с мыслями. Я не торопил её. Скорее всего, она объявит, что я освобожден. Василий, как я понимаю, будет арестован до возвращения Николая — это самый верный способ переждать бурю. Наконец королева произнесла: — Не буду скрывать: Николай заступился за тебя. Вероятно, эта ведьма успела черкнуть пару строк моему младшему сыну. Я поморщился. Ведьма это, судя по всему, Алина. Гриши могут творить самые благородные вещи и всё равно оставаться грязными чародеями, богохульниками. Какое лицемерие. Страх превращает чужое преимущество в зло. Они боятся нас — как бы не кичились оружием, богатством и равкианской формой на гришах. В этом смысле некоторые равкианцы мало отличаются от фьерданцев. Наши соотечественники лишь поступили немного умнее, превратив гришей в орудие войны. — А что же старший принц? Королева не удержалась от усмешки. — Наказан. Но не так, как бы тебе хотелось — раз уж уважаемый генерал так чтит законы, то должен понимать, какое наказание мне пришлось назначить. Я задумчиво склонил голову, припоминая наши законы — в зависимости от положения женщины и иных обстоятельств судьи могли назначить разные приговоры — от штрафа, если речь идет о слугах и крестьянах, до кастрации, если девушка из дворянского рода. — Полагаю, вряд ли Вы лишили своего родного сына самого ценного, — ухмыльнулся я. — О нет. Я обратила внимание на тот факт, что Ваша подопечная сирота, без рода и богатства, как и её законный супруг. Поэтому при возвращении Мальена Оретцева ему будет выплачено три золотых. Не волнуйтесь, казна не поскупится. Вот значит как? Я сжал подлокотники. Это не просто личное оскорбление Алины — это плевок в лицо генералу гришей. Нелепая мысль недалеких королев и королей о том, что все гриши не лучше безропотных землепашцев выводит меня из себя. Я ненавижу это. Я ненавижу их всех. Я тяжело выдохнул, стараясь сдержать эмоции. Возмущенные тени угрожающе сгустились у моих ног, прося, требуя излить свой первородный и неистовый гнев. Она улыбалась. Оскорбительно. Дерзко. Вероятно думая, что втоптала меня в грязь. Что ж. Пора компромиссов прошла. Я не намерен больше терпеть эту глупость и лицемерие, пресмыкаться перед теми, кто считает меня ниже. Я резко встал со стула, опрокидывая его; улыбка царицы сошла на нет. — Шлюхи стоят дороже, — я медленно сделал шаг, склонился над побледневшей Татьяной, — должно быть, Магнус Опьер и Вас оценил так же, в три золотых? Она заскрежетала зубами. На белых щеках появился жар ярости, королева не отрывала взгляд своих синих глаз от моих. — Ты омерзителен, — прошипела королева, — даже не смей говорить о нём! Это ты достал письма? Это из-за тебя Николая называют бастардом?! Густые тени окутали наши силуэты; в комнате резко потемнело, королева съежилась, превратившись в маленький комок, когда я приблизил руку к её голове, сжал волосы на затылке и грубо потянул вниз, вынуждая смотреть на себя. — Слабая и глупая женщина, — сказал я, — ты одна. Ты представляешь, что я могу с тобой сделать? Тьма за моей спиной развернула пасть: послышался скрип, грудной рокот и рычание. Острые когти заскользили по паркету, оставляя на древесине глубокие царапины. Испуганный взгляд царицы метнулся к ничегою рядом со мной — безликому солдату, призванному из ядовитой тьмы и моей сущности. — Что это? — прошептала царица. Отвращение и ужас ясно отразилось на её лице. — Ничегой. Все, кто видели их, не оставались в живых. Но я решился призвать одного — в качестве доказательства приватности нашей беседы. Не буду скрывать: видеть испуганное лицо женщины, назвавшей мою подопечную ведьмой — приятно. Это мелочность, продиктованная памятью о тех временах, когда ведьм и чародеев сжигали на кострах, топили и резали, словно животных. — Где Василий? — Я отослала его на юг, — просипела Татьяна. — Хорошо. Если ты попытаешься навредить Алине или другим гришам, я найду его. Я достану его из любой деревни, города или крепости, а когда найду, я буду поить и кормить его до потери сознания, а потом скормлю своим ничегоям, как лучшую и нежнейшую свинью. Ты поняла меня? — Да, — из глаз царицы потекли слезы. Она тревожна; она знает, на что я способен в гневе. — Откажись от власти. Забери Василия и езжай на другой континент. — А Коля…? Я улыбнулся. Острозубо и хищно. С удовольствием. — Мы будем ждать его в столице. И лучше бы твоему старшему сыну никогда не обзаводиться детьми. Впрочем, я об этом позабочусь. Я сделал шаг назад. В гостиной постепенно светлело, поэтому дрожащая царица смогла как следует рассмотреть полое, гладкое лицо ничегоя. Он отдаленно похож на человека, но с крыльями и пастью, начиненной клыками — лучшее моё произведение. Ничегой, почувствовав внимание потенциальной жертвы, всколыхнулся, расправив перепончатые крылья. Его безглазая морда приблизилась к королеве, с интересом обнюхивая её. Это вполне понятно — я заметил, что ничегои больше всего любят человеческую плоть. Татьяна отвернула лицо, зажмурила глаза, чувствуя дыхание мерзости. Вдруг сбоку послышалось шуршание — собака королевы низко зарычала, короткая морда ощетинилась, белая шерсть встала дыбом. Ничегой метнулся к псине, ведомый единственным инстинктом — есть. — Не надо! Я щелкнул пальцами и мой солдат растворился в тенях комнаты. Татьяна безвольно сползла на пол, прижимая маленькую собаку к груди. — Кажется, мой питомец хотел полакомиться Вашим, — я галантно улыбнулся.

***

Я вернулся в свои комнаты один. Мне сразу бросилось в глаза, что ручки чёрной дубовой двери были вывернуты вниз, будто их закрыли изнутри. Настороженный, я толкнул двери и окинул внимательным взглядом сумрак спальни. Бледный силуэт у окна при моем появлении вздрогнул; девушка резко развернулась и я узнал Алину. Она осунулась, как будто печать прожитых дней отложилась на ней сильнее, чем на мне. — Дарклинг! Она бросилась ко мне. Я подхватил её маленькое, тонкое тело, поднял над полом, зарывшись носом в тёмные волосы. — Наконец-то, — она вслепую коснулась моей щеки, кончика уха, — с тобой всё в порядке? — Очевидно, что я должен спрашивать это у тебя. Я поставил её, босую, на пол. Тонкое золотистое платье из муслина едва скрывало заострившие черты её тела. Я утянул дрожащую Алину в кресло, посадил к себе на колен. Некоторое время мы молчали; Алина, эта маленькая интриганка, искусительница, слишком милосердная и беспощадная, уткнулась холодным мокрым носом в мою шею. Я успокаивающе гладил её спину в каком-то странном порыве. Это была не жалость — давно забытое чувство — но сочувствие. — Посмотри на меня, — шепчу. Алина тяжело выдохнула, подняла на меня влажные глаза. Я убрал прядь волос с её лба, ласково поцеловал скулу. — Не стоит плакать. Я позабочусь о тебе. Алина поджала губы. — А кто позаботится о тебе, мой генерал? Да, ты древний, ты Чёрный еретик, но не бессмертный и всесильный. Я покачал головой. Это сущая правда. Но Дарклинг — не просто самопровозглашенный титул. Генерал Кириган — не выбитый богатым родом чин. Я добьюсь своего, я вырежу всех Ланцовых, я разрушу столицу до основания, если потребуется. Но мне нужен тыл, отрада, сила, способная защитить и увеличить моё могущество. — Вероятно, ты должна позаботиться обо мне, — признался я. — На это я согласна, — Алина первая коснулась моих губ, ласково поцеловала. Я ответил — мягко и осторожно, скрепляя нашу договоренность. Мне хотелось продолжить, я откровенно истосковался по своей заклинательнице, но она со смешком выскользнула с моих колен — туманом, теплым летним ветром. — Пока нельзя. Она сняла с плеч золотистую накидку, глядя прямо на меня. Дорогая ткань упала к её ногам. — Позволь узнать, — я поднялся вслед за ней, затянутый в это сладкое безумие, очередную игру, — как ты всё-таки приманила Василия? Она усмехнулась — поправила волосы, глядя в высокое зеркало рядом с окном. — Никаких записок, — она невесомо подплыла ко мне, принявшись расстегивать дублет, — никаких писем и свидетелей, разумеется. Только моё женское обаяние. Я удивленно приподнял брови. — Боюсь узнать, что ты сделала. — Всего лишь до начала вечера успела намекнуть принцу о том, что очень скучаю в отсутствие мужа, — она провела кончиками пальцев по моим обозначившимся скулам — признаку подходящего гнева и неудовольствия, появлявшимся каждый раз при упоминании Мальена Оретцева. — Некоторым мужчинам не нужно и намека, чтобы сделать нечто подобное. Василию хватило лишь немного выпивки и невинной шутки. Как мы и предполагали. Она отвела взгляд, но я увидел, как по юному лице на мгновение пробежала тень. Тот случай не остался лишь воспоминанием. Я хотел обнять её, поцеловать, утешить, ведь случай с принцем мог причинить ей боль — но Алина ловко вывернулась и снова принялась за пуговицы — на этот раз своего платья. — Не стоит удручаться, — заклинательница тонко улыбнулась, — суровость Вам не к лицу, мой генерал. В открывшемся вырезе платья обозначились хрупкие ключицы, очертания аккуратной груди. Она знала, что я смотрю на неё, не отрываясь. Как и всегда, впрочем. — Ты же знаешь, — ещё один слой одежды стал ненужным, заклинательница ловко выскользнула из тонкого платья, подступилась ближе, опалила горячим дыханием мою шею, — мне нужен только ты. Она хорошо знала, что я желал услышать. Слишком хорошо. И именно это признание затмило сознание, я захотел её здесь и сейчас, неистово, жадно и долго. — Искусительница, — я притянул её за обнаженную талию, поцеловал плечи, тронув губами лямку шелкового платья, прошептал: — Моя Алина. Заклинательница мягко приподняла мою голову, горячо прильнула ко мне и зацепила зубами нижнюю губу. Я с жаром откликнулся, развел ногой её бедра под глухой женский стон. — У меня есть одна просьба, мой генерал, — тяжело хватая ртом воздух, сказала она. Я оторвался от её истерзанных губ, посмотрел в темные глаза. — Чего ты желаешь, душа моя? Она выдержала небольшую паузу, подбирая слова. Должно быть, горячечный румянец на щеках и жар между ног мешал ей сконцентрироваться. — Есть человек, за которого я хотела бы просить у тебя. Я нахмурился, догадываясь, о ком идет речь. — Евгения Сафина. Она твердо кивнула. — Мне было чем заняться, пока ты дожидался ответа Совета и Николая, — Алина повела меня обратно к креслу, усадила меня на мягкое место, а сама уместилась меж моих ног, преданно заглядывая в глаза. Я подцепил за подбородок, внимательно разглядывая лицо. Я знал, что они были близки. Но Женя предатель, для нас обоих. Много лет Сафина верно служила мне, доставляя информацию, помогая отравить короля, перехватывая письма заклинательницы. После она предпочла мне Алину — нашептала одинокой девочке о том, что генерал и наставник, которого она ждет с фронта, далеко не так благороден и честен. Зачем Женя это сделала? Хотела уберечь Алину от участи, что её ждет? Как же это всё глупо и бессмысленно. Однако я не ожидал, что Алина словно мама-кошка ринется на защиту Жени. — Женя шпионила для меня, — произнес я прохладно. Интересно, Сафина успела рассказать о моем участии в столь долгом молчании Оретцева? — Я знаю, она призналась мне. Затем ты появился и через несколько недель она пропала… Ты разозлился, потому что её верность мне превысила верность тебе? — Не стоит так заигрывать со мной, Алина. Алина приподнялась, тронула губами мой гладковыбритый подбородок. — Но почему же? Она дорога мне. — Это я подослал её к тебе. — Мне это тоже известно, — Алина, урча, потерлась о мою руку, — всё это в прошлом. Теперь я целиком и полностью на твоей стороне. Я отослала мужа, стала жертвой скандала для тебя. Неужели этого мало? — Вот как, — меня посетило странное желание уколоть её, показать всю неприглядную правду, — тогда слушай: это я приказал Сафиной сжигать твои письма Оретцеву. Это из-за меня ты терялась в догадках, переживала, что твой друг забыл тебя. Я сделал это, потому что хотел пленить тебя, забрать себе и я ни секунду не жалею о своих решениях. Я жестокий, жадный, древний Черный Еретик, и терпеть не могу предателей. Такого ты ожидала, милая Алина? Я видел, что открывшаяся истина стала испытанием для неё: Алина спрятала лицо на моем колене, рвано выдохнула. Я переждал несколько секунд, затем поднял её голову, вынуждая посмотреть мне в глаза: — И что же? Каков твой ответ? Я видел и злость, и непонимание, и упрямство, ярко отразившиеся на юном лице. Это непринятие больно резануло по моему черствому сердцу, но я продолжал удерживать хладнокровное выражение — эмоции здесь ни к чему. — Это ужасно, — сказала она. Осуждение легко читалось на её лице. — Разве ты не мог завоевать мою преданность по-другому? — Я пользуюсь лишь проверенными способами. Всегда. — Я тронул нежную щеку. Алина долго изучала мои черты усталым взглядом. Что она так тоскливо ищет на моем лице? Следы раскаяния? Сожаления? Бедная, бедная Алина. Она никогда не увидит их на моём лице. Я генерал — а значит, мне надо принимать жестокие и жесткие решения. Наконец она ответила: — Мне не стоило ждать от тебя благородства, Дарклинг. В глубине души я надеялась, что мне удалось избежать подобной участи. Видно, это моя судьба — быть твоим противовесом, силой, призванной сдерживать твою темную сущность. Она поднялась. — Я не прощаю тебя — если тебе интересно. Что-то внутри оборвалось. Я тяжело выдохнул. Видно, она всё же не готова стать моим спутником в этой вечности. Её гнев вполне понятен. Алина замолчала, томя меня. Видно, ей хотелось также помучать меня. — Но я и не отрекаюсь от тебя, мой генерал. Однако как и ты, я не терплю предательств и неуважения — спроси про это у моего мужа, ищущего на Севере оленя. Даже если он найдет усилитель Морозова для меня — он никогда не вернется в мою жизнь. Заклинательница подняла руку — в её ладони возник солнечный шар, преобразившийся — на моё удивление — в острый золотой клинок. — То же может коснуться и тебя, мой генерал, — клинок, сплетенный из тысячи лучей Солнца — силы, ещё более древней, чем я — тронул мою шею, которую Алина недавно целовала. Я смотрел на неё с алчным интересом. С ненасытным восхищением и жадностью, если позволите. Эта девочка была напуганной, слабой и одинокой два года назад. Теперь она моя, приставляет оружие к горлу своего наставника и любовника, прося, нет, требуя ответной преданности на языке силы и власти. Это достойно моего уважения. — Я оценил твою решимость, — я обхватил пальцами её ладонь. Лезвие клинка тонко вспороло кожу, алая кровь потекла вниз, пачкая ворот рубашки. Алина тут же отозвала свою силу. — Я не хочу причинять тебе боль, — о, эти надломленные в страдании брови, печальные глаза. Чтобы оставаться сильной, чтобы защищать свои ценности и жизни близких, нужно быть жестоким. А как ты хотела, Алина? Нельзя быть доброй и невинной. Нельзя. Это убивает нас быстрее, чем железо и пламя фьерданцев. — О, я заметил. Алина мотнула головой. — Поцелуй меня. Пообещай, что освободишь Женю. Я отвернулся. Мне не хотелось идти у неё на поводу. Но вот, она скользнула ладонью по моей шее, горячо поцеловала мой рот — и я не смог оставаться холодным, и в ответ я послушно ласкаю её губы своими, словно покорный пёс. — Ещё ни у кого я не шел так на поводу. — О, я знаю. Будем считать этот милосердный поступок твоим прощением, мой генерал.