Клятвопреступник

Иногда я думаю, что почти счастлив. Багра говорила, что размер личности человека определяется его целями. Но плох ли учитель, удовлетворяющий свою жизненную потребность в занятиях с учениками? Плох ли солдат, мечтающий не о больших победах — а о мире? Плоха ли мать, чьи желания оканчиваются устройством своего ребенка? Я не знаю. Будь во мне чуть больше спеси, будь я моложе, то возразил бы: «Значит, они маленькие и глупые людишки, значит, это большее, на что они способны!». Но ныне я так не считаю. На нас влияет окружение, воспитание, менталитет того государства, в лоне которого мы вырастаем. Плохо ли — следовать тому, чему тебя обучили, следовать мыслям, в которых тебя взрастили с колыбели? Конечно, учитывая мою принадлежность к роду несчастных гришей, грешно так думать — если бы все следовали одним традициям и воле своих предков, нас так и продолжили бы считать адовыми демонами; женщин — вещью, способной только на деторождение; людей с другим цветом волос и кожи — уродами, но тем не менее… Я же выучился, что мне предназначена великая судьба. Плохо ли следовать своему предназначению? Когда меня унижали, обманывали, били, я вставал с мыслью: «Это всё когда-нибудь кончится. Я поумнею, я наберусь сил, — больше, больше — и сделаю так, как желаю. Я помогу матери, сестре, я спасу всех гришей, свою страну, я стану…». Это были мечты маленького мальчика, прятающего собственное имя от мира, которому собирался помочь. Сейчас же очевидно — мне было отпущено достаточно годов, чтобы успеть выяснить, что спасти всех нельзя; что не все нуждаются во спасении; что нет ничего идеального, кроме мечт, глупых и неосуществимых. Даже нас с тобой, Алина. Я снова смотрю на наш общий портрет — и вижу, как мы подходим друг другу, что нам уготована одна дорожка, что впереди нас ждет столь многое… Беда условных учителя, солдата и матери в том, что им отпущено преступно мало времени. Большую часть своего существования они стараются угодить другим, подкопить деньжат хоть на что-то приличное, пряча свою сознательность за бесконечными заботами — тем самая отлагая саму жизнь, надеясь, что вот, сейчас, я ещё потерплю, я ещё подожду; но век их короток, и когда смерть стучится в двери, мало кто может честно сказать, что распорядился своим временем правильно. Я их не осуждаю. В конце концов, у меня-то времени предостаточно. Я не люблю торопиться. Не люблю когда мне перечат (кто они — отцветшие, седеющие за мгновение дети?), сомневаются в моих решениях. Поэтому я так быстро попал в армию ещё при давнем предке Александра Ланцова — мне было комфортно в месте, где мало кто задумывается и любит задаться вопросами. Потому что если остановиться, если задуматься, становится страшно… Страшно, что люди, которые видели, как я росту — умерли все до единого, и едва ли от них остались хоть кости. Моя первая женщина (не помню ни имени её, ни лица) уже давно сгорела в потоке времени, а я, должный не чувствовать, должный всё забыть, я… Мнение о том, что мы с Багрой потеряли всякие крупицы пристойности — чушь. Стоит напомнить ей об отце, о сестре — и на дне черных глазах вспыхнет застарелая горечь, сожаление, которые должны бы уже иссохнуть, исчезнуть, раствориться в веках. Список наших преступлений велик, мы по праву считаем, что нам дозволено большее, чем остальным. Однако мы и обязаны делать большее, чем требуем от других. Мы обязаны совершить то, что не дано ни простому учителю, ни солдату, ни матери. Фортуна капризна, но раз уж её выбор пал на двух жадных, жестоких гришей, мы вынуждены соответствовать, сделать то, что в наших силах. Эта мысль помогала мне после. Когда наивные представления растворились, когда я всерьез подумывал о самоубийстве, буднично и непринужденно, как о чашке чая за завтраком. Но потом появилась Алина. Я был готов уничтожить её, опустить на самое дно, возвысить над всеми. Я не знал куда деться от её глаз, её запаха, её голоса. Я почувствовал себя мальчишкой рядом с ней, это было приятное чувство, я думал, что она испытывает нечто похожее в отношении меня, что мы всегда, всегда будем заодно… Но письмо тяжелит мою руку. Нынче утром пришли две вести — от Ланцова и Оретцева. Николай обстоятельно писал о том, что осознает своё нынешнее положение, но ещё лучше понимает глубину ситуации, в которой оказалась Равка, и потому не намерен начинать со мной гражданскую войну. Далее следовал ряд условий, не слишком приятных, но вполне выполнимых, а также предложение о неофициальной встрече. Алина радовалась, словно дитя, поздравила меня с таким исходом и уверила, что Николай искренен в своих словах, что войны не будет, что мы наконец-то придем к миру. Я не разделил её восторгов, хоть и почувствовал облегчение. Начало положено. Николай, которому я почти подписал смертный приговор, вызывал уважение, и даже моей кровожадности не хватило на то, чтобы поставить окончательную точку. Я спешно заперся в кабинете, продумывая, стоит ли мне соглашаться, и если да — как и в чем я смогу себя обезопасить, что потребую от мальчишки, когда ко мне постучались и доставили второе письмо. От Оретцева. Который удалился далеко на юг. Я с некоторыми сомнениями повертел конверт в руках, раздумывая, стоит ли вообще его вскрывать. В конце концов, любопытство пересилило, и письмо было открыто. «Генерал, при всей моей неприязни к вам я должен раскрыть один факт. Буду честным — мне приятно причинить вам неудобство, но ещё слаще — раскрыть правду о женщине, которой я, как и вы, был подло обманут. Моя супруга, предельно уважаемая вами госпожа Старкова, в течении последнего месяца неизвестным мне путем переписывалась с Николаем и его товарищами, докладывая ему о ваших действиях и планах. Около семи недель назад, освобожденная ею Евгения Сафина отправилась вместе со мной в небольшое путешествие на юг, где вскоре нас встретил сам участник последних событий. Он давно был в сговоре с вашей любовницей и надеется, что и далее Алина будет оказывать всевозможную помощь. Короче говоря, нам известно, что столицу окружают ваши командиры с полным составом батальонов, и что вы планировали идти на крайние меры, а оставшийся Совет представляет из себя лишь фарс, пустышку для отвода глаз. В связи с этим Алина предложила Николаю провести переговоры, после который ваши права на определенный предмет будут ограничены. На этом всё. Не приветствую и не прощаюсь с вами. М.О.». Я едва смог дочитать. Мне стало тошно. Догадка о клевете сразу посетила меня, на губах в какой-то момент появилась усмешка — сплавленное чувство из превосходства любовника над покинутым мужем и проступающей тревоги, бередящей сознание тонко, исподтишка. В любом случае, это можно проверить. Я раскрыл рот, чтобы позвать слугу и тут же одернул себя. Я, что, смею поверить этому глупцу, этому дураку Оретцеву? Отказнику, который не сумел удержать себя в штанах? Я обратился к себе и с удручающей ясностью понял, что да, готов поверить. Мысли мои метались — от прежней насмешки над недовольным супругом до глубокого отчаяния, глубоко засевшего внутри. Зачем? Почему? Как много действительно известно Николаю? Чего мне ожидать? Как мне с этим жить? Я откинулся на стул, прикрыл глаза. Что-то во мне — с надломом, с ревом — болезненно надломилось. Вот к чему были эти странные взгляды, вздохи, неясные фразы. Я не побежал сразу допытываться до Алины, потому что знал, что она могла эта сделать. И сделала. И предала меня. Взгляд мой упал на неровно стоящий фарфоровый чайник. Дрожащей рукой я потянулся к нему, чтобы поправить, а дальше… не помню, как он оказался, разбитый, на полу. Брызги горячей воды ошпарили мои ноги. Я этого не почувствовал. Вскоре на полу оказался остальной сервиз, документы и опрокинутая чернильница. Перед глазами стояла пелена. После я обнаружил себя, методично разламывающим в щепки несчастный стул — руками, в которые впились мелкие осколки дерева. Я был вне себя от бешенства. Хорошо, что в эту минуту Алины не было рядом. Потом пришли опричники. Не сумев ни успокоить меня, ни выяснить, в чем дело, они собрались бежать за Алиной. Я прикрикнул: — Стоять! — молодой опричиник подпрыгнул на месте, оглянулся на меня, тяжело сглотнул. — Принеси воды. И настой успокоительного. Быстро. Я внезапно почувствовал прилив усталости. Опустился на край постели, глядя на разбитые в кровь руки. Что ты со мной сделала, Алина?..

***

Через некоторое время я успокоился, так и не сумев ни отдохнуть, ни поработать. Сил у меня также не было. В конце концов, я решил сходить до комнат госпожи Старковой. Мне казалось, я был бесчувственной скалой, я был сама невозмутимость, но когда мне на глаза попалась Алина, её тонкий силуэт, почти не спрятанный за ночной рубашкой, внутри поднялась волна безысходности, едва не смывшая моё самообладание. Хватит. Тут не нужны эмоции. Я прикрыл дверь. В спальне витали маленькие солнечные шары, оставляющие теплый желтый свет, а Алина сидела за столиком с зеркалом. В отражении она увидела меня, обернулась, сказала мягко: — Мой генерал. — Лучше бы тебе помолчать. На её лице отразилось непонимание. Затем девушка слегка побледнела, поджала губы. В смятении тронула кулон на шее, а потом снова подняла глаза. Уже уверенные. Готовые ко всему. — Ты помогала Николаю? Алина спокойно сняла цепочку — как делала всякий вечер, который мы проводили вдвоем, — а затем в напряженной тишине неторопливо закрыла ларец с украшениями. — Да. Ни один мускул на моем лице не дрогнул. — Почему? Ты понимаешь, что он может быть опасен для нас. — Мы заключили с ним сделку, — она распустила волосы, прикрывшие следы страсти на её шее. — Я снабдила его информацией, а он в обмен согласился не нападать. Как думаешь, почему твои командиры так долго простояли без дела? В её фразах звучали мои интонации. Она понимала, что рано или поздно я узнаю, и всё же сделала это. Я подошел к ней. Сжал хрупкие плечи. Мне не хотелось кричать. Мне не хотелось выяснять отношения. Однако с губ сорвались слова: — Передача военной информации врагу считается серьезным преступлением. За это лишают головы. Она не испугалась. По-крайней мере, не подала виду. — Разве мы на войне? Николай мой друг. Я не хочу кровопролития. Я со всей возможной холодностью ответил: — Не тебе это решать. Что, если бы Николай решился напасть? Ты хоть представляешь, сколько гришей могло погибнуть? Ты забыла недавние похороны? Тебе было мало? Плечи под моими ладонями задрожали. — Нет. Я помню. Я был больше не в силах касаться её — отошел на шаг назад. Мне стало противно от себя, от неё; как я мог так слепо доверять, забыть прописную истину Багры? «В этом мире есть только ты и я». Видимо, иного нам не дано. Как неприятно осознавать, что мать права. — Саша? Не молчи, умоляю тебя. В комнате стремительно потемнело. Тьма собралась сгустками, неясными силуэтами. Алина вскочила с криком: — Только не это! Испуганный вскрик не задел во мне почти ничего. Я не хотел успокаивать Алину. Тени подняли её за подбородок: милое, невинное лицо. И какой же грязный, лживый язык. — Когда-то ты сказала, что не терпишь неуважения. Предательства. Я помню, Алина. А ты? Она молчит; а мне хочется, чтобы она замолчала навсегда, чтобы я не был больше оплетен нежными речами, фальшивыми сетями ложной любви. — Как ты противилась неуважению и предательству, так и я буду противиться. Что мне сделать в ответ, Алина? — её отравленное имя произношу с морозом, достойным прежней страсти. Я почти уверен, что смогу причинить ей реальную боль. Но вот, в глазах напротив я вижу смирение, покладистое, мягкое, как прикосновение матери к ребенку. Я хочу показать ей. Хочу, чтобы она поняла — нельзя обманывать вечность и надеяться, что тебя что-то спасет. — Я не знаю, Саша. Но я готова. В уголках выразительных глаз собираются слезы: раскаяния ли? Пальцы мои бьет нервная дробь: колебания ли? Тьма окутывает наши фигуры. Витающие солнца затухают. Мрак спускается мне на плечи, я шепчу: — Я мог бы вырвать твой язык, Алина. Но ты поступила как дитя, наивное и самонадеянное. А что причиняет детям большую боль, Алина? Её глаза расширяются от ужаса. В моей груди нет мрачного удовлетворения, как я этого ожидал, но есть скорбь. Наверное, по тому что между нами было. И всё разрушила ты, моя милая. — Фьорданцы любят сковывать гришей кандалами, которые блокируют нашу силу. Но я придумал кое-что получше.

***

— Кто-нибудь знает, где Тамара? — Николай зашел в охотничий домик, скинул подбитое мехом пальто, бросил перчатки на стол, параллельно оглядывая помещение. Малиновский, не отрываясь от обеда, заметил: — Так вроде была её очередь идти в город. Может, задержалась? — Я её не видел со вчерашнего вечера. Как и Оретцева. Граф Федосеев глубоким кивком поприветствовал принца и ответил: — Мы тоже не видели их, Ваше Высочество. В дверях домика оказался Толя. Он подошел к Николаю, прошептал что-то на ухо под странным взглядом офицера Малиновского. — Ох, не нравится мне это, — царевич покачал головой, — собирай людей, нужно отправиться на поиски. Дмитрий Малиновский как бы случайно заметил: — А не привлечем ли внимания в городе? Глаза Дарклинга повсюду. Николай нахмурился. — Мы своих не бросаем. Но может ты и прав. Отправишься ты, Толя и… — Не стоит. За спиной принца возникла Тамара — немного бледная, встрепанная, с синяками на лице и молодецкой, гаденькой улыбкой. Её любимый топорик выглядел грязным. — Тамара! — Толя быстро подошел к сестре, крепко и быстро обнял её, заметив позади неё незнакомого юношу в крестьянской курточке. — Ну вот, и искать не пришлось, — сказал Малиновский и достал из закромов самокрутку, чтобы покурить на улице. Царевич не выносил запаха сигарет. — А ты куда собрался? — Тамара преградила офицеру дорогу. Кивнула своему спутнику: — Скажи-ка, мальчик, то, что сказал мне. Юноша пожевал губу, растягивая шапку в мозолистых руках. — Ну, значит-са, выгуливал я коней — чтобы пролежней не было, а то тятенька… ну, в общем, подошел ко мне вчера мужчина со шрамом на лице. Велел найти своего товарища в деревне Михайлово, она находится аккурат недалеко. И велел мне передать два письма. Я и съездил, и передал. — Как выглядел этот мужчина? — Ну, высокий, кудрявый. Глаза светлые вроде как, — мальчик пожал плечами. Граф Федосеев вздохнул. — Батюшки, что творится-то… Никакие клятвы не помогут с таким норовом. — Тебе заплатили? — продолжила Тамара. — Да. Две серебряных. — Кто тебе заплатил? — подал голос Николай. Выражение лица у него было самое любезное, но напряженный голос выдавал нервозность. Юноша тем временем прошелся взглядом по комнате, вспоминая своего добродетеля, и ответил: — Так вот он, господин этот, — и указал на офицера Малиновского. Тот подскочил, но его тут же скрутил Толя. Дмитрий не сопротивлялся, присмирел, глядя себе под ноги. Николай скрипнул зубами. Произнес: — Всё понятно. Благодарю тебя. Юноша сглотнул и развернулся, чтобы уйти, но Николай жестом его остановил. — Минутку. Николай достал из кармана пальто золотую монету. Положил в руку мальчика, улыбнулся. — Спасибо тебе. Ты очень помог. Прошу тебя, не болтай о том, что произошло. Ну всё, иди. Удачи тебе. Юноша глубоко и резко поклонился, спиной отошел к двери и ещё раз поклонился. — Спасибо. И убежал. Николай же повернулся к Малиновскому. Рассматривая его, будто видит в первый раз, сказал: — Итак, что тебе ещё удалось узнать, Тамара? — После твоего объявления о переговорах эти двое как-то странно шушукались. Ну, я увидела, как Мал пошел в ближайшую деревню. Последовала за ним. Увидела мальчишку, решила посмотреть, что будет дальше. Темнело уже, я не увидала, что Мал там передает. Но он меня как-то учуял по дороге назад, не знаю, как он это делает. Мы сцепились — я запустила топор ему в нежное место, — девушка мягко коснулась острия своего оружия, — он убежал. Очень сожалею, что так получилось. Я отыскала свой топор, нашла мальчишку — ему уже заплатили — и вернулась. Дежурным уже передала, чтобы они прочесали лес и проверили ту деревню. — Мал следопыт, — задумчиво сказал Николай, — трудно будет его отыскать. Ты всё сделала правильно, не волнуйся. Очень интересно, что и кому написал Оретцев. Но уж ты-то в курсе, да, Малиновский? Дмитрий и головы не поднял. Толя подошел к сестре, оглядел её, ища следы борьбы. — И он напал… первый на тебя? — спросил Толя, поджав губы. Они с Малом дружили, Тамара знала это, потому просто молча кивнула. — Но знаешь… Он бил невсерьез. Как будто не хотел сделать мне больно. Болван! — со смешком произнесла она, но Толя не улыбнулся.

***

Когда Алина очнулась, у неё страшно болели руки и ноги. Тело ощущалось ватным, рассеянным, язык присох к небу. Она заворочалась, застонала. Кто-то приложил холодную руку к её влажному лбу, она услышала: — Ей больно. Пригласите целителя. Пусть снимет спазмы. Она узнала голос. Промолчала. Вскоре действительно пришел целитель. Ей раскрыли рот, медленно влили теплую жидкость, горчащую на языке. Девушка закашлялась, но чужие твердые пальцы промассировали ей горло, и она смогла сглотнуть. Ощущения были странными. Конечности перестали ныть, но что-то внутри продолжало скулить, тихонько изводить на грани понимания. О да, позже Алина поймет, вкусит всю прелесть дарованной ей расплаты. Дальше снова пришла темнота. Страшная, пугающая неизвестность. Потому что Алина знала, что рано или поздно придется проснуться, ходить, разговаривать, что-то думать, делать… Хоть язык на месте, уже хорошо. Ей не было стыдно. Алина считала, что поступила правильно, что другого выбора, по большому счету, у неё и не могло быть. Она осознавала, что если не вмешаться, один убьет другого, и заклинательница просто не сможет жить с этим. При мысли же о настоящей гражданской войне ей становилось физически больно: она слишком хорошо помнила о том, что творилось во время войны с Фьордой, как беднели простаки, когда большая часть средств и провизии отправлялась на фронт, как нельзя было выехать за пределы Ос Альты, не боясь умирающих и больных, чья доля оказалась во сто крат хуже. Разорялись торговцы и предприниматели, а вместе с тем и их работники. В Большом дворце же почти ничего не изменилось, жизнь текла своим чередом — Женя рассказывала о богатых приемах, привозе новых драгоценностей и тканей для королевского туалета, о новых дорогостоящих забавах старшего принца. В такие моменты Алина понимала, почему Дарклинг так недолюбливает Ланцовых. Но правильно ли — утопить неправых в крови? Правильно ли оспаривать право Николая, законного наследника, смелого и мудрого человека, который мог бы сделать для Равки что-то действительно хорошее? Алина восхищалась им и водила нежную дружбу с тех самых пор, как они случайно столкнулись на пороге главных ворот перед Большим и Малым дворцами. Она тайно сбежала на одинокую прогулку, а когда затемно вернулась, обнаружила, что проход закрыт; знакомый стражник, который её выпустил, сменился. Старкова так и бы осталась в смятении, но на удачу ей подвернулся такой же лазутчик: незнакомец с лисьей улыбкой и неунывающим характером, в дурацком алом плащике. Словно дети, они сговорились, и он подсобил ей. Алина тогда взобралась на стену, убежала на поиски веревки, чуть не переполошив половину Малого дворца — ставленнице генерала позволялось многое — и помогла Николаю таким же изуверским способ пробраться внутрь. Это было так давно. Столько воды утекло — конец войны, почти отчаянное веселье, ожидание генерала, его последующая холодность, её подозрения, быстрая и ненужная свадьба… Алина была далека от политики. Но у неё имелось (хоть и почти и стершееся) понятие о порядочности, о правильном и неправильном. Сердце, в конце концов. Так могла ли она поступить иначе? Она не думала об этом, когда почти угрожала своему генералу. Произносила громкие слова о доверии, уважении. Ситуация быстро изменилась в момент. Стоило Дарклингу вслух порассуждать о том, как побыстрее избавиться от Николая самым решительным образом. Он говорил это просто, буднично. Ей виделось, что младшего принца ждет большое будущее, что авантюрный Николай и опытный Александр — огромная, чудовищная сила, способная на великие свершения. И за их спинами будет она. Иногда останавливающая своего генерала от чересчур резких действий. Как же она ошибалась. Дарклинг оказался непреклонен в делах серьезных. Помимо женской ловкости у неё почти не было рычагов воздействия. И ей пришлось стать такой — хитрой, двуличной, ускользающей из властных рук, которые хотели забрать своё. Наверное, Алина всё же любила его. Эта была не прежняя пылкая влюбленность, как раньше, что-то более глубокое, нежное, вдумчивое — то большое, что она могла отдавать, она отдавала. И этого оказалось недостаточно. Маленькая наивная девочка верила, что ей удастся покорить вечность. Что ж, теперь её вечность, закованная в латы из человеческого тела и острого упрямства, оплачивала старый долг сторицей. Когда забытье растворилось в бесконечных часах-днях-неделях, в её покои пришел он. Больше этого унизительного затворничества, а целителям запрещалось разговаривать с ней, больше странных вещей, что сделали с её телом, Алину поразил каменный холод его взгляда. Во взоре мраморных глыб было больше тепла. Разве раньше она это замечала — властность облика, непримиримость резкости походки, жестокость линии рта, который она так часто целовала в жаркие от сплавленных тел ночи? — Я пришел не за тем, чтобы справляться о твоем здоровье, — бесстрастно начал он, и этот тон она слышала от него впервые, — но всё же задам вопрос. Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — прохрипела. Голос почему-то пропал. — Значит, процедура прошла удовлетворительно, — заключил Дарклинг, с педантичностью труповоза осматривая её руки. Затем он сдернул покрывало с ног, оглядел щиколотки, хмыкнул. — Ты заметила в себе изменения? — спросил он, немного погодя. Почти черные глаза обратились к ней с равнодушным вниманием, которое отозвалось горечью и сожалением внутри. Алина сглотнула, несмело кивнула. Спросила задушенно, надеясь, что он развеет сомнения: — Что со мной сделали? Дарклинг замолчал. Поправил одеяло, выпрямился, прямой, как хлыст. — Перед процедурой я упомянул о кандалах дрюскеле. Во время войны наши прочники и алкемы активно изучали состав и механизм работы этого устройства. Мы получили похожее по функциям вещество из металла, успели испытать… его возможности. Не буду удручать тебя подробностями. — И что же? Говори, прошу тебя. Он смотрел на неё. Долго. Ей показалось, он пытался найти что-то в её лице, копался внутри мыслей, видно, глубоко задумавшись о своем. Алина вся превратилась в сжатую пружину, готовясь к удару, к пушечному выстрелу. Наконец Дарклинг отмер и сообщил свой приговор: — Теперь этот металл находится внутри твоего тела. И выстрел прозвучал.

***

Мне знакомо неодобрение и даже ненависть, направленная на близкого человека. В какой-то период своей жизни я пропитался глубоким презрением к Багре, её образу жизни и методам; мне остро виделось, что она плавает в безделии, тленной и отравляющей бездеятельности. Данный случай можно сравнить с карточным игроком, держащем в руке все козыри, но не пускающим их в ход. С божеством, которое способно одарить всю свою паству, но не снисходящим до этого, несомненно, доброго и правильного поступка. Она могла бы вертеть королями и королевами как пешками, завоевывать царства и империи, но вместо этого предпочитала прозябать на задворках мира, столетиями прячась в тенях собственного могущества. Единственным исключением всегда был я. Ради меня она лгала и убивала, стирала людей с лица земли, не выбирая, кто это — отказник или гриш. И вся эта мощь, ум и опыт пряталась в её теле, неиспользованные и ненужные. Когда я беззаботно мечтал об свободном месте для гришей, душу мою отравляло отвращение к матери. Я не понимал, не хотел понимать, что Багра уже давно познала мрачную радость лишения сладких иллюзий, да и волновало её одно, нечто приземленное и практическое — наше выживание. Когда мы примирились с демонами друг друга, между нами появилась холодное понимание, какое бывает между супругами, вырастившими выводок детей и живущими в разных спальных. Мы как бы смирились, что преследуем разные цели, и что от этого наше разделенное на двоих одиночество никуда не денется. И в тот момент я понял, что ненависть, направленная на близкого, может быть обращена на тебя самого. — Знаешь, — со смешком заключил я, когда Багра наконец успокоилась и осела в своем кресле, — раньше я боялся стать слишком похожим на тебя, доказывал самому себе всякие глупости, нахально шел наперекор. Это забавно — ведь я стал ещё хуже тебя. — Сложно поспорить, — желчно ответила мадрая. Иногда мое общение с дражайшей матушкой можно сравнить с тычком палки в ядовитую гадюку, если вы понимаете, о чем я. Мы помолчали. Почти уютно потрескивал очаг, но я чувствовал очень недовольный темный взгляд на себе. — Ты с удивительной легкостью нарушаешь правила, воздвигнутые Малой Наукой. Когда-нибудь до тебя доберется Большая. — О, ты теперь пугаешь меня природными стихиями? Она пожала плечами. — Почему бы и нет? Ты бы желал исчезнуть под землей или захлебнуться в водах? — Я бы предпочел немного вина в твоей компании, мадрая. Она тяжело вздохнула. — Там, — она указала рукой на припрятанный в нише шкаф, — наверху. На самой верхней полке обнаружилась открытая бутылка сухого белого — видимо, припрятанная от маленького слуги. Я нашел пару бокалов, наполнил их и вернулся на место. Багра молча приняла напиток. — И как ты намерен убирать эту гадость, когда тебе понадобится сила? Если даже прочник с трудом способен что-то сделать. Я покачал бокалом — золотистый ободок вина дрогнул, пошел рябью. Я отпил, поморщился. Кислятина ужасная. — Есть средство. Я не пошел бы на такое, не имея отступной путь. У меня есть рецепт безопасной фторной смеси, растворяющий то вещество — между прочим, на вкус такая же гадость, как это вино. О, кажется, я придумал название. Как тебе «Разрушитель белый»? Багра молча закатила глаза. — Девчонка, разумеется, не в курсе? — Да. Она спросила про Каньон. Я рассказал ей про альтернативу — люмию, которая дает свет. Работа идет, конечно, когда будут результаты — неизвестно, но пусть немного помучается. — Поставил свою обиду выше нужд общих, — прокомментировала Багра, — что ж, с другой стороны это собьет спесь с вас обоих. С неё — уже, а с тебя, когда ты прибежишь к ней за помощью. Кто-то же должен обуздать твое мерзкое творение. Я ответил не сразу. Расстегнул ворот рубашки, допил бокал залпом. — Кто-то должен, — повторил задумчиво. — И? Ты пришел похвалиться своими подвигами над беспомощной девчонкой? — Нет. Посоветоваться. Багру сложно удивить. Но мне, кажется, удалось: она приподняла в неверии брови, усмехнулась с пренебрежением. Да, моя редкая покорность. Подарок, что старуха не видела так давно. — И о чем же? — Что мне делать с властью, которая пришла в мои руки? Убить принца или сделать мой приход на престол менее болезненным? Рисковать ли своим положением? — Не смеши меня, мальчик. Скорее ты хочешь узнать, будет ли у тебя в запасе ещё один гриш. — Я серьезен. Дворцовые интриги, когда надо, ты плетешь не хуже меня. Забыла Керчию, которую ты лишила последнего короля? — Он охотился за мной. Затем произошла маленькая смерть маленького человека. Забудем об этом, — ответила она непринужденно, спрятав рот за стеклом бокала. Я покачал головой. — Так что ты думаешь? Она вздохнула. Глаза её неотрывно следили за огнем — слова Багра ведьма, умеющая читать по языкам пламени, горячим и опасным, как она сама. Затем она выдает ответ, в своем стиле, неопределенный и бьющий сталью под ребро: — Делай выбор, о котором ты будешь меньшего всего сожалеть. В тебе и так достаточно ненависти к себе. Вот и всё.