Глава 1 О своеобразии братской помощи

      Архидьякон Жозасский Клод Фролло впервые в жизни видел своего брата Жеана в таком досадном состоянии. Херувимское лицо его омрачалось совершенно искренними отчаянием и смятением, и это точно не было прежней фальшивой скорбью, ранее помогавшей юноше выпрашивать средства. Клод вздохнул и нахмурился: он оставлял город пребывая вполне успокоенным за судьбу брата, что же опять пошло не так? Или легкомысленный Жеан принялся за старое и все-таки нажил неприятности гораздо большие, чем недостаток средств на кутежи? Скорее всего так оно и есть, а это означало новую головную боль вместо столь желанного чтения, запланированного на вечер и без того хлопотного дня. Эх, Жеан, Жеан! Сколько же он всегда доставлял волнений и тревог!       Пока архидьякон недоумевал и сетовал, его брат не терял времени: без приветствий и приглашений он прошел в келью и рухнул на единственный в ней стул. На котором и сидел теперь с обреченным видом приговоренного к смерти. На всякий случай выглянув и проверив, пуст ли коридор, Клод закрыл за Жеаном дверь, затем, подойдя к одной из полок, достал оттуда бутыль с очень крепким вином, припасенную для особых случаев. Он наполнил кружку и подвинул ее ближе к брату, молча предлагая тому выпить. Жеан охотно принял предложение, и пока вино делало свое дело, успокаивая нервы посетителя, Клод погрузился в воспоминания о недавних событиях.       И ему было что вспомнить. Чего стоит один только стыд за исключение Жеана из колледжа Торши! Когда не выдержав его выходок и слабого усердия к изучению наук и искусств, юношу попросили освободить место для кого-то поспособнее. Даже ходатайство Клода не выручило — все оказалось слишком запущено, и никто не подал голоса в пользу школяра. И ладно бы только это! Но вряд ли он забудет свое удивление от новостей о реальных суммах, потраченных веселым неучем на развлечения. Увы, под ангельской личиной таился совсем не ангел, а распущенный поклонник Бахуса и Венеры Но каким бы горьким ни было открытие, именно тогда его осенило: ведь кроме молитв, наук и телесных трудов есть и еще одно средство от ветреных нравов — средство надежное и старое, как сам этот мир! Спасительный крест семейных забот — вот верная защита от пороков! С женою и отпрысками, требующими защиты и пропитания, уже не побегать по дружкам и борделям как раньше. Потому, не ожидая больше чудес и не мешкая, он взял спасение брата в свои руки. И заявил Жеану, что до поры не даст ему ни гроша, пока несносный юнец не покажет серьезный настрой на исправление и не заключит брак с подобранной для него выгодной партией из числа парижских девиц.       Жеана, как и ожидалось, возмутил жестокий приговор. Оскорбленный, он попытался уйти к бродягам, но к счастью переживать было не о чем: не привыкший к работе, лишениям и особенно к обилию блох, юноша, как блудный сын, вернулся под милосердное крыло братской любви. Клод усмехнулся: каким же смиренным выглядел тогда Жеан! И, может быть, это не по-братски и не по-христиански, но в тот момент он ощущал торжество вместо сочувствия, наконец-то борьбе за школяра победил не Бахус, а здравый смысл, не без помощи старшего брата, конечно. Ну а после, немного поколебавшись, Жеан дал таки согласие на брак, убедившись, однако, перед этим, что девица соответствует его вкусам. Семьей девицы, особенно ее матерью, Жеан был принят благосклонно, что вместе с неплохим приданым невесты еще больше увеличивало шансы юноши на хорошую будущность.       После свадьбы непутевого Жеана, Клод впервые за много лет покинул Париж — брат под присмотром жены и ее матери, беспокоиться стало не о чем. Причиной отъезда стало желание наконец-то навестить знакомого епископа, который проводил свои дни на покое в одном из монастырей, и, что важно, покой этот включал в себя и любезные архидьякону занятия алхимией. Здесь можно было предаваться изысканиям вожделенного философского камня с утра и до вечера, в компании единомышленника и в огромной комнате со всем необходимым. Это была не тесная келья собора, где не развернуться, а рай для любого алхимика! Клод впервые смог погрузиться в одно из своих самых любимых увлечений, не отвлекаясь ни на что другое, а епископ Эдмон Ренье оказался просто кладезем алхимической премудрости, что ещё больше усиливало восторг. Квазимодо, которого пришлось взять с собой по его настойчивым просьбам, тоже нашел там свои интересы: с одним из монахов, добрым и кротким Луи, он увлеченно занимался огородничеством.       Монахи, вопреки опасениям Клода, делали вид, что вообще не замечают происходящее, и как уверил его Эдмон — они не распространяли слухов о «чернокнижии» настоятеля и его «паломников». Такая лояльность братии, естественно, не возникла сама по себе — она стала плодом мудрого управления епископа Ренье, намеренно смотревшего сквозь пальцы на некоторые уставные нарушения, за которые прежний настоятель мог спустить с провинившихся три шкуры. Клод сомневался, способствует ли подобная мудрость спасению душ ввереных епископу монахов, но в конце концов, в каждом монастыре свой устав, и возражения его совести на удивление быстро утихли. Утихли, вероятно, еще и потому, что это место значительно успокоило его страсть к цыганской танцовщице Эсмеральде, мысли о которой приходили теперь только по ночам, все так же его смущая, но уже не до мучительного отчаяния, как было раньше. И за одно это на многое можно было закрыть глаза, все равно война с самим собой уже не оставляла сил на войну за порядок и благочестие.       Покидая гостеприимную обитель, он ощущал себя как будто возвращающимся на каторгу. Епископ, в свою очередь, также сожалел, что отпускает такого замечательного компаньона по занятиям алхимией. Потому, высказав дорогому гостю горячую благодарность, и, явно питая надежду на еще одну скорую и такую же интересную встречу, епископ дал Клоду несколько книг из его личной библиотеки, которые тот не успел дочитать в монастыре. При этом хитро улыбаясь, сказал, что такие ценные книги архидьякон непременно должен вернуть, причем исключительно сам, при следующем его визите в монастырь, с которым лучше не затягивать.       Одну из книг Клод хотел открыть сегодня ночью, чтобы успокоится от тягостных мыслей, и тут брат-шалопай со своими тревогами отнял время на желанный досуг. Сам бедолага Жеан, уже размякший и развалившийся на стуле, выглядел теперь значительно лучше.       — Что случилось, Жеан? — спросил архидьякон своим обычным спокойным тоном, приготовившись внимательно слушать.       — Случилось то, что я не могу обрюхатить свою жену! — зло выпалил Жеан в ответ, — Что делать мне, брат, прошу, посоветуй ради Бога, ты же столько книг прочел!       — Чем же я могу помочь?       Жеан глубоко вздохнул и сильно покраснев, перешёл на шепот:       — Соседи уже судачат о нас, мерзавцы, жена тоже злится. Я не просто не могу обрюхатить ее, я совершенно лишён мужской силы! А она как назло почему-то очень хочет детей, хотя ко мне холодна как лёд! Ее мать уже едва не каждую неделю бывает у нас дома и спрашивает свою дочь, не кружится ли у ее дорогой Арлетты голова и не тошнит ли ее! Слушать это нет уже сил! А с меня скоро штаны снимут при всех, если Арлетта пожалуется и захочет прекратить наш брак! Все к этому идёт, она вчера об этом прямо мне сказала, я не переживу такого позора! Будь оно все проклято! — Жеан почти выкрикнул эти последние слова, так что Клод сделал ему знак быть потише, все-таки собор не место для таких богохульных заявлений.       — Говорил я тебе, дураку, не греши смолоду, не бегай по девкам, — архидьякон с нескрываемой досадой посмотрел на брата.       — Ты не грешил, и что? Вон, за цыганками теперь волочишься всем на потеху! — Крепкое вино развязало юноше язык, но лишило осторожности в словах.       Клод сразу понял, на что намекает брат и пришел в негодование. Однажды, в порыве священной ревности, он снова прогонял цыган от собора и случайно наступил на подол юбки какой-то сидящей на ковре цыганки. Одно ее резкое движение в попытке встать — и юбка наполовину порвалась. К счастью, на любой цыганке несколько юбок и дамская честь не пострадала, но девушка весьма бурно высказала ему все на своем цыганском наречии, вызвав гогот у сородичей, а остряки, ставшие свидетелями конфуза, сочинили непристойные шутки и распустили их по всему Парижу. Этот случай, несколько дней веселивший народ, стал непростым испытанием для благочестивого монаха и вспоминать его он не любил.       Уж не решил ли и Жеан, что старший брат существует только для того, чтобы бесконечно терпеть его насмешки и выходки?! Да, лучше бы Жеан промолчал. Не понял он, какую боль сейчас причинили эти слова, пронзившие душу архидьякона словно копьем и заставившие вспыхнуть от стыда и гнева его впалые и обычно всегда бледные щеки. Эсмеральда, его цыганское проклятие, и здесь смогла его уязвить, будто сам дьявол вложил в уста любимого им брата столь неприглядную правду. Та синяя юбка, властно занимающая его сны и мечты, принадлежала именно ей. И именно тогда он погиб и телом, и душой, когда один его неосторожный взгляд встретился с диким взглядом юной чаровницы. С тех пор он не гонял цыган от собора, хотя и мог позвать городскую стражу. Вместо этого он каждый день ждал, когда бубен и лютня позовут его к окну его одинокой кельи, чтобы еще раз насладиться запретным зрелищем в виде танцующей цыганской нимфы.       Конечно, Жеан не виноват, он ничего не знал, и сказал все это из глупости и по юношескому чувству противоречия. Но не всякая дурь простительна, оскорблений он не будет терпеть ни от кого! Поэтому, немного придя в себя от охватившей его душевной бури и благополучно забыв свое собственное наставление о подобающей тишине в стенах собора, архидьякон Жозасский не остался в долгу и гневно прогремел в ответ, как будто оглашая приговор Страшного суда:       — Тебе, блуднику и пьянице, не дано понимать моих забот о благе добрых христиан, которых могут совратить эти язычники! Уже все улицы заняты этими оборванцами! А я, в отличие от тебя, обязан думать не только о себе! Но даже я, как видишь, умыл руки! Похоже, я ошибался, и нет в этом городе ни благочестия, ни разума, чтобы их отстоять! Хочешь еще раз опорочить доброе имя своего брата? Давай, иди, разнеси свои басни обо мне и цыганках по всему Парижу! Только потом не смей просить у меня никакой помощи! Твое бесстыдство — именно оно погубит тебя, Жеан! Даже если я помогу!       Жеан, как будто не услышавший его гневную тираду, резко встал со стула, и, схватив брата за ткань сутаны, начал его трясти, выкрикивая ему в лицо в порыве чувств:       — Какие еще басни, мне не до басен! Ты же мне поможешь, Клод?! Поможешь?! Да?!       Рассерженный архидьякон чуть было не выгнал не к месту язвительного братца, если тот хочет помощи — пусть сперва научится смирять наглый язык! Но все же сдержался, и на ум пришло одно решение.       Негоже было портить репутацию дома Фролло известием о мужском бессилии Жеана, тем более родители молодой Арлетты ясно дали понять, что хотят видеть потомков, и Клод, не подозревавший ни о чем, всех уверил, что брат его обрюхатит не то что жену, даже самого Папу Римского, если надо. Нет, скандал был не нужен, нужны были потомки, и как можно быстрее.       И поэтому совсем скоро в дом молодоженов Фролло зачастил некий монах Анри, который как мог старался поделиться своими тайными знаниями по привлечению детородных сил. Род, из которого, как монах уверял, он происходил, неспроста отличался завидной плодовитостью и живучестью потомства, и по словам Анри он тоже знал эти особые секреты его семейства, передаваемые втайне от отцов детям. Этими-то случайно услышанными рассказами Анри и привлек внимание Клода, обещавшего монаху в случае успеха помимо немалого задатка и более щедрое вознаграждение. Этот Анри был новым лицом в Нотр-Даме, он прибыл сюда недавно с рекомендательным письмом от самого епископа Эдмона Ренье, просившего принять на постой весьма надёжного брата, имевшего некоторые дела в Париже в том числе и по его личному поручению, за что брат обязуется выполнять любые возложенные на него архидьяконом послушания. Архидьякон не помнил такого брата, в монастыре он занимался алхимией, а не новыми знакомствами, но личную подпись и печать своего друга он узнал сразу, что в разы повышало доверие к монаху, епископ Ренье, как архидьякон успел убедиться, при всем своем мягком обхождении с братией не доверял слепо и не приближал к себе ненадежных людей.       Однако, мало было найти хорошего лекаря, надо было убедить Арлетту подождать с разводом, которого до такой великой скорби страшился Жеан. Весьма красивая молодая девушка при попытке поговорить с нею почему-то без радости восприняла новость о лечении супруга, ее ледяное отношение к Жеану и его судьбе сквозило в каждой мелочи! То, что Клод по первому впечатлению посчитал благочестивой сдержанностью, как оказалось, имело совсем другую природу — это была холодная ярость.       В разговоре с Арлеттой он с удивлением заметил ее упорство в желании расторгнуть брак: — …Какое ещё лечение?! — Арлетта была взбешена, — Я не хочу ждать ни дня! Что ещё там можно вылечить, если ваш брат, господин архидьякон, с первой брачной ночи оказался бессильным?! Он только и смог что лишить меня невинности, — сказала она уже тише, чуть потупив в смущении взгляд, — Как тут же мужская сила неожиданно покинула его и больше не возвращалась. Это оскорбление для меня, которой добивались столь многие, а мой муж, видимо, не чувствует ко мне желания и женился только из-за приданого! Бедная моя матушка так хочет внуков, но с вашим братом, увы, это совершенно невозможно!       На это архидьякон парировал, что развод дело непростое и небыстрое, и бывает, что с непривычки к новой жизни и брачному ложу некоторые мужчины временно теряют любовный пыл. Жеан человек молодой, возможно, его сильное тело сможет одолеть недуг, надо только приложить старание, а хорошее отношение жены, безусловно, ускорит этот процесс, и тогда счастье стать матерью ещё не раз ее посетит. Арлетта, поколебавшись, согласилась помедлить лишь три месяца с требованием своего права на развод, большего от нее архидьякон добиться пока не смог, к великому огорчению ее мужа.       Только вот мужская сила непутёвого Жеана никак не желала пробуждаться, несмотря на горькие отвары каких-то трав и кореньев с ужасным запахом, которыми щедро поил его Анри. Жеан мрачно думал, что скоро при очередном вопросе от матушки Арлетты, не тошнит ли ее девочку по утрам, Жеан ей скажет, что его несколько раз в день тошнит за них обоих. Но ладно бы только это, самое ужасное состояло в том, что монах заставлял его оголять срамное место, и после обнажения довольно сильно и долго тёр и резко стегал непослушный воле юноши орган, используя пучок сорванных со двора тонких веток с первыми нежными весенними листьями, едва ли смягчавшими жёсткие удары. По сравнению с розгами в колледже Торши это была сущая пытка, да ещё и ежедневная! Кусты вокруг дома стремительно лысели, а Жеан все чаще терял терпение, и ходил жаловаться к брату, естественно, немного приукрашивая силу своих мучений. И все-таки даже яркие рассказы про то, как Жеан почти не может есть от тошноты и каким острым тернием лютый монах истязает его мужское естество не произвели сильного впечатления на архидьякона как на практика суровой аскезы. Клод только руками разводил, что не знает, можно ли заменить эти способы лечения другими, он же алхимик и священник, книг по врачеванию столь деликатных недугов не изучал, у безбрачных, в общем-то, и не может быть подобных проблем, если так подумать. Лишь советовал довериться монаху и всё-таки набраться терпения, в конце концов, исцеление от запущенных хворей никогда не бывает простым и быстрым.