Глава 6 О том, кто в доме хозяин

      Прихожане и священники больше не докучали архидьякону жалобами — через две недели «ремонт» окончился и в стенах собора воцарились прежние мир и покой. Но Квазимодо и не думал успокаиваться. Он с великим удовольствием возился со своим детищем — огромными кадками, куда он уже посадил некоторые растения. Лето было близко, он знал, что сильно опоздал со своей затеей, но не все еще потеряно. Колокольня теперь представляла собой непривычное зрелище: по периметру парапета стояли кадки, в углу появилась большая бочка с водой, а головы страшных гаргулий украсились широкополыми соломенными шляпами, тайком позаимствованными звонарем из одного чулана — надо же как-то отпугивать птиц. Эх, жаль, что брат Луи этого не видит, свет его глаз, мягкая улыбка и те моменты, когда они вместе проводили время — стали драгоценностью для памяти сердца. И вот ведь странно, охотно делившийся знаниями и всем, чем мог, монах Луи никак не походил на парижского собрата, бог знает отчего не позволявшего сыну касаться других книг кроме описывающих жития христианских святых.       Квазимодо вздохнул: он не святой, и никогда не хотел им быть, если бы он не отличался от других — этого ему было бы достаточно для счастья. Ведь не раз он замечал, как отец смотрит на своего брата Жеана, совсем не так, как на него. Жеан выглядел ненадежным и лукавым, и как будто не столько ценил любовь старшего брата, сколько возможность выманить у того денег, но никогда отец не одаривал Квазимодо настолько любящим взглядом, какой нередко почивал на красивом Жеане. Воспоминания возбудили злость и ревность, горбун взял в руки один из первых подарков отца - это были старые четки - и как с детства его научили, начал молиться об избавлении от искушений. Но спустя несколько минут бесполезных усилий четки были брошены в пыльный угол, и уже не впервые мелькнула кощунственная мысль — добрый бог не стал бы создавать уродов и заставлять их благодарить его за жизнь. Ничего не изменится — Жеан так и будет привлекать своей красотой, а он останется уродом, вызывающим лишь страх и жалость. Да и любил ли его когда-нибудь этот строгий монах? Или держал рядом только из-за веры, рассчитывая на небесное воздаяние? Которое, как сам он учил горбуна, получает творивший праведные дела на земле. Простая душа звонаря не выносила напора сомнений и противоречивых чувств, и он сделал первое, что пришло ему в голову — всеми силами избегал встреч с архидьяконом, уже не вызывавшим в нем прежнего благоговения. За годы жизни в соборе горбун изучил все тайные уголки: каждый чулан и каждую келью, каждый тайный проход, поэтому если кто и мог спрятаться здесь от лишнего внимания, то это он, Квазимодо. Ценное умение быстро и незаметно исчезать выручило и в этот раз, и опекун никак не мог застать звонаря, где бы его не искал.       Но их встреча, конечно, была неминуема и произошла она следующим образом.       Квазимодо давно хотел добавить в свой необычный сад еще несколько розовых кустов, найти и купить которые он уговорил одного церковного прислужника, отдав тому почти все свое месячное жалованье. Монах не стал уточнять, зачем это нужно горбуну, да и все в соборе знали, что Квазимодо верен архидьякону, как собака, и вряд ли что-то делает без воли своего приемного отца. Потому прислужник растерялся, когда в дверях собора его встретил рассерженный архидьякон и потребовал отчета, зачем он принес сюда саженцы. И только он собрался с духом, чтобы объясниться с недовольным начальником, как вдруг из дверей выбежал, а скорее выпрыгнул некто, едва не сбив и его, и архидьякона с ног. Неуклюжей помехой начальственной отповеди оказался Квазимодо, который храбро встал на защиту невинных кустов, закрыв собой державшего их монаха:       — Не отдам… Мое… Не отнимите…       Ответа на эти слова не последовало. Опекун и воспитанник стояли напротив друга друга в немом поединке, и, видимо, ни тот, ни другой не желали уступать. Не в силах вынести прямого строгого взгляда опекуна, звонарь весь как будто съежился и, опустив голову, глядел куда-то в сторону, но не сходил с места. Прислужник, невольный свидетель их противостояния, подметил про себя, что архидьякон, застывший у дверей мрачной черной тенью и грозно взирающий на воспитанника, стал сейчас весьма похож на одну из каменных статуй святых, украшавших собор.       Но Клод Фролло был отнюдь не холодная каменная статуя и не святой — он был взбешен: мало ему гуляки Жеана, растратившего здоровье с девками в кабаках, мало его собственной постыдной страсти к нищей цыганке, так еще и Квазимодо, выходит из послушания, имея наглость дерзить ему в лицо! Так больше не может продолжаться — он архидьякон, а не соломенный тюфяк!       — Квазимодо! — над площадью прогремел его сильный голос, — Ты должен слушаться меня, как и все без исключения в этом соборе! Или ты будешь наказан!       Слова возымели действие и горбун поднял голову, с недоумением глядя на противника:       — И как же я буду наказан? — спросил он, но скорее с любопытством, чем с вызовом.       Его интерес не был праздным — Квазимодо не помнил ни одного специального наказания в своей жизни кроме лишения и без того нечастых лакомств и нотаций от опекуна, редкие розги в детстве были не в счет.       — Нарушители порядка в этих священных стенах будут иметь дело с темницей и плетью! Если надо, мне поможет духовный суд. Но я могу быть милосерден и прощу тебя на этот раз, если ты прекратишь делать что-либо без моего позволения.       И без того кривое лицо горбуна стало еще более уродливым на вид, когда на нем отразился ужас. Он видел наказываемых подобным образом преступников, и даже с высоты колокольни хорошо просматривались некоторые отталкивающие подробности.       Все еще не веря в услышанное он спросил:       — Отец, и вы готовы отдать меня под плети? Вам все равно, что со мной будет? За что вы так ненавидите меня? И мои растения?       Архидьякон ничего не ответил, смутившись и немного поколебавшись, он отступил в сторону, пропуская внутрь бледного от страха прислужника, вслед за которым устремился Квазимодо. Но последний не смог пройти беспрепятственно — ему на плечо легла рука, останавливая его:       — Квазимодо, хватит бегать от меня. Я приду к тебе завтра после мессы, нам надо поговорить. Это мой приказ: будь на месте, не вздумай где-нибудь прятаться или запираться на колокольне. Иначе мне придется поступить с тобой по-другому. Ты меня понял?       Звонарь, по-прежнему отворачиваясь от воспитателя, хмуро кивнул, забрал стоящее у стены отвоеваенное им сокровище и понес его наверх, к себе, а Клод осмотрелся вокруг в поисках прислужника, желая и с ним побеседовать. Но тот, пользуясь случаем, уже убежал с глаз долой. Что ж, придется и его потом найти и назначить епитимию за участие в авантюрах без ведома начальства.       Задумавшись, он поглядел в сторону прохода на колокольню, откуда все еще раздавались и потом стихли тяжелые шаги — воспитанник дошел до цели. Не был ли он сейчас слишком суров с ним? Слова про суд и наказание плетью все-таки были лишними. Но он не вечен, если на должность архидьякона заступит другой человек, то Квазимодо, не привыкнув к послушанию, быстро наживет себе проблем. Клод отмахнулся от сомнений: глупости! он желает несчастному уроду только добра, хватает ему и бестолкового Жеана, которому прощалось слишком многое, и второй раз он не допустит подобной ошибки. В конце концов, завтра после мессы он все объяснит горбуну, а сегодня есть дела — посыльный еще утром принес письма.