Часть 44

POV Екатерина Заехала я во время работы к Малиновским. Со всей этой кутерьмой как будто бы забыла про них. Такой укол совести получила, решила, что нужно исправляться. Ромка уволился из нашей компании и теперь трудится маркетологом в компании своей жены. Его немного не хватает. В конце концов он всегда мог разрядить обстановку. Но его тоже можно понять: узнать, что друг такое вытворяет, плюс безопасность его семьи в приоритете. — Катя, проходи, что ты стоишь на пороге? Ты извини, — виновато улыбается Юлька, — в комнату пока не зову, мелкая спит. Поэтому я вся твоя. Ромка тоже скоро подъедет. Рассказывай, что у тебя нового? Вижу, что Жданов опять поднимал на тебя руку, — недовольно вздыхает бывшая Виноградова, параллельно заваривая чай. — Юль, я плохая подруга. Приезжаю каждый раз, когда мне так плохо. Я в тупике. Мне нужен совет. Это касается Андрея и того, что происходит внутри компании. — Дорогая, не хочу обсуждать Андрея без Ромки. Давай подождём его чуть-чуть совсем? На вот, попробуй пока тибетский чай. Кристинка привезла, она в травах знает толк. Как там Женя? — Да вроде нормально. У нас не получилось снова найти с ней того контакта, который установился ранее. Между нами как будто бы витало какое-то напряжение, она в один из дней пришла и сказала, что хочет жить с бабулей и дедулей. У Ждановых старших получилось найти к ней подход. А я и не против. Не могу я с детьми сейчас никак взаимодействовать. У меня в голове так и бьётся: мой сын мёртв, а его дочь жива. Ненавижу себя за такие мысли, — я делаю глоток чая и прикрываю глаза от удовольствия. Действительно, это очень вкусно. — Скажи, Кать, а что ещё тебя беспокоит? — она была проницательна как никогда. — Юль, умоляю, никому пока не говори! — Ты же знаешь, я могила, рассказывай, — Виноградова-Малиновская с большим интересом ожидает моего рассказа. — У меня есть подозрение, что я беременна. Но я не знаю, чей это ребёнок: Сашин или… — Ты спала с Андреем? — у Юлианы даже печенье изо рта выпало. — А ты как думаешь? Вчера было ровно три месяца, как я вернулась к нему. Юль, я не знаю как так получается. Я Жданову подмешивала всё, что можно было, чтобы минимизировать с ним постель: снотворное, слабительное, ещё Кристина дала какие-то травы, которые вызывают сильную головную боль. Но что-то, у нас всё же было. Одно знаю точно, я не хочу этого ребёнка. Если подтвердится, это сто процентный аборт. — Кать, ты уверена? Ребёнок ведь здесь совсем не при чём. И ты обязательно должна поставить Александра в известность. Так будет правильнее. Он ведь не дурак. Он тоже понимает, что ты не в карты в кровати со Ждановым играешь. — Во-первых, ещё ничего не подтвердилось. Во-вторых, я уже говорила, никаких детей. И… — договорить я не успела, как в дом вошёл Рома. — И что ещё? — весело спросил он, — привет, пропащая! Ну как ты? — он обнял меня, потом отстранился и начал рассматривать, — смотрю, проживание со Жданчиком украшает тебя. Ты знала, что шрамы украшают мужчин, а не женщин? — Тебе всё хиханьки да хаханьки, — уколола Юлиана, — руки мыл? — Да мыл-мыл, — садится за стол Малиновский, — Кать ты просто зашла или что-то в компании? — И просто, и в компании, — несмело улыбнулась я, — Ром, не хочешь вернуться? Мне тебя там очень сильно не хватает. — Нет! — резко ответил Ромио, — Кать, слишком много боли причиняет работа там. Я готов помогать тебе, Николя, но видеть там каждый день рожу Андрюхи выше моих сил. — Понимаю, пока не принимаю, но и не осуждаю. Ребят, я вот чего к вам заехала. Как вы знаете, и как ты, Ром, в самом начале, принимал участие в начале нашего расследования, мы вышли на казино, где играл и продолжает играть Андрей. Там фигурируют серьёзные люди. Очень серьёзные. Со мной связался один из этих людей. Лосев Олег Сергеевич. Держатель этого самого казино. — Только не говори, что ты с ним виделась, — взволнованно произнёс Роман. — Так, без меня ничего серьёзного не обсуждать, я сейчас вернусь, — ответила Юлиана и ушла к малышке, потому что та расплакалась из-за голода. Мы дождались, когда Юлиана выйдет и Рома продолжил. — Кать, я перманентно знаю этого Лосева. Он угрожал? Шантажировал? Он ни чем не гнушается. — Нет, не угрожал. И даже не шантажировал. Я действительно с ним виделась. Вчера. А позавчера он отправил мне СМС, где сказал, что знает о наших действиях со стороны компании. — Ты дурочка? Вываливай, что он сказал. Юлиану мы не дождёмся, она после кормления всегда засыпает вместе с Ленкой. Я отфильтрую информацию и потом перескажу всё ей. — Малиновский понизил тон своего голоса. Ну, что же, начну рассказ. — Он говорил вежливо, даже уважительно. Не хамил, не угрожал. Это пугало по началу больше, чем если бы он кричал. Лосев сразу дал понять, что он в курсе. В курсе расследования, в курсе Зималетто, в курсе перевода денег через липовый счёт, более того, он сам же отговаривал Андрея от таких действий. И он в курсе пофамильно КТО конкретно копает под него в компании. — Обалдеть, — удивился Рома, — насколько я помню, то Кира тоже в игре. Никиту, Киру и их ребёнка нужно отправить в безопасное место. Куда-нибудь подальше. — Роооом, Юлиану и вашу дочь тоже. А тебе придётся остаться. Мне нужен человек, который в курсе ранних дел в компании и на всякий случай, мне нужна будет консультация. Он знает, что ты тоже приложил руку к выходу на них. — Ой мамочки. К…Кать, я… да хрен с ним. Юлька не дура, поймёт. Я буду рядом, не переживай. Что предложил Олег? — Он предложил перестать копать под них, потому что не хочет, чтобы его люди хоть где-то всплывали, то есть я должна вывести из игры тех, кто принимает участие в этом расследовании, а Сашку я не выведу. Мы оба с тобой это понимаем. Если я расскажу ему то, что я сейчас рассказываю тебе, он сто процентов запрёт меня где-нибудь и полезет напролом. Я не хочу жертв. Их было слишком много. После я должна буду выплатить долг Андрея, собрать на него досье и… Передать Андрея людям Олега. — Передать? В смысле отправить его на самосуд? — уточнил Роман. — На «отработку» долга. — но в целом, Рома прав в своём умозаключении. — Понимаешь, он надавил на мою болевую точку. Он произнёс имена. Моих родителей. Моего сына. Сказал это без нажима, но с такой точностью, что у меня внутри всё похолодело. И он в курсе, что это сделал Андрей. А ещё он заказал меня. Я так и не поняла, он заказал меня у Лосева или ещё у кого-то. Но факт остаётся фактом. — Мне сейчас даже нечего сказать на это, — отрешённо произнес Малина, — Кать… Наш Андрей? Наш Андрей Жданов? Я просто ушам не верю, какой гнидой он оказался. — Он сформулировал это так, словно я должна быть ему благодарна. Сделка с чёртом, но дипломатичным тоном. А самое главное, он не требовал прекратить копать под них. Он попросил. Но предупредил, что если мы зайдём дальше положенного, то будут потери. То есть мне предложили взять на себя его приговор. Своими руками привести его туда, откуда он уже не выйдет. — Что ты сама думаешь по этому поводу? Ты готова его отдать? — Ром, я не знаю, но как будто бы во мне просыпается моя тёмная сторона и я готова согласиться на эту чёртову сделку, понимаешь? И я даже готова собрать вещи и уйти от Андрея. Мне только нужно понимать, что я буду в безопасности и он не причинит мне вреда. Вчера он сказал, что хочет от меня ребёнка, что он нам просто необходим. Я отказала. Последствия моего отказа ты видишь на моей щеке. — Подожди. А как же наш план публично рассказать об издевательствах Андрея и его зависимости? — Никак. Мы не будем его исполнять. Мне чётко дали понять, как я должна себя вести. Если я это сделаю, то уже журналисты будут пытаться выудить всю информацию. И если они дойдут до дела с казино и обкрадыванием Зималетто, то это просто ахтунг, спасайся кто может. — Кать, ты вправе поступать так, как решишь. И я не буду осуждать тебя, говорить, что ты монстр, но месть — очень убедительная штука. Да, она шепчет: «Сделай это, и станет легче». Но я знаю: не станет. Даже если Андрея убьют. Ты очень совестливая. Ты разве сможешь потом спокойно жить, зная, что одно твоё слово разрушило человеческую жизнь? Проблема в том, что если ты согласишься, ты перестанешь иметь моральное право вообще что-то называть убийством. Потому что тогда уже и ты будешь частью этого — добровольной доставкой Андрея в их руки. Он ведь знает, куда бить. Возможность отомстить за смерть своих родителей и сына — это крючок, на который он рассчитывает поймать тебя. Он думает, что сильнее боли нет. Он прав. Но мне кажется, что твои родители жили не для того, чтобы ты становилась палачом… Я вот так тебе скажу. — Спасибо, Ром. Я подумаю над твоими словами. — Опять же, я не в праве давить на тебя и точно могу сказать, что твоё решение никак не повлияет на наши взаимоотношения. А Павел Олегович или Марго как-то вообще проявляются? — После смерти Павлика как-то я им стала не особо нужна. Марго недавно звонила, сначала говорила, что очень рада моему возвращению к Андрею, что Саша тоже был неплохой вариант, однако Андрей моя семья несмотря ни на что и мы вместе «повязаны» до конца жизни. Павел только интересуется делами компании и всё. Просил не жестить с наказанием Андрея, ведь он его сын. Андрей в компании появляется изредка. Но завтра нагрянет сто процентов. Я уволила Машу Тропинкину. — О как, — удивился Рома, — она всегда была идиоткой. Не могу понять, у вас же с ней такая дружба была… — Как и у вас с Андреем, — подмигнула я. — Один один, — усмехнулся Ромка, — Кать, может как всё закончишь, к нам с Юлианой в контору вернёшься? Там у неё должность есть. Не с пиаром будешь взаимодействовать, а с цифрами, как любишь. У неё сейчас нет постоянного финансового директора, а цифры, сама понимаешь, любят порядок. — Может лучше Коле предложить? — Коля твой сказал так, если ты уйдёшь из Зималетто, он уйдёт тоже, ну и Вика уйдёт за ним. Но их к себе пригрел уже твой Сашенька. Я понимаю, он и о тебе позаботится, но мне было приятно снова приходить к тебе чаёвничать и сплетничать. У меня там хотя бы свой человек будет. — Если Юлиана будет не против, я приму приглашение как только всё закончится. Мне уже пора, обязательно ещё заеду, у меня назначена встреча с Кирой и Кристиной. Надо как-то теперь уже их уговорить отвезти Сашу далеко-далеко. — А Арнольду ты сообщила, что прекращаешь расследование? — интересуется Рома. — Ещё с утра, но он на подхвате и контролирует. Я не совсем идиотка, чтобы отказываться от услуг детектива полностью. Допив чай, Роман меня проводил до машины и я снова отправилась в Зималетто. Предложение пойти финансовым директором в компанию Юлианы стало для меня совершенно неожиданным, но приятным. А Зималетто? Это семейный бизнес, а я так и не смогла стать полноценным членом семьи Ждановых. И меня так обдало воспоминаниями о прошлом… Какая я туда пришла? Наивная девчонка, которая всё ещё хотела верить этому жестокому миру. Нелепая девочка с косичками и в круглых очках. Вот с этого всё и началось. Смешная, наивная, безумно влюблённая в своего шефа — будущего мужа. Я ведь тогда вообще не думала ни о карьере, ни о власти. Только о том, чтобы быть рядом, чтобы он был доволен, чтобы не разочаровать. Выполняла все поручения, как робот. Никаких почему, только да и сейчас сделаю. И эти отчёты… Будь они неладны! Как же глупо я тогда гордилась: — Мне доверили! Я нужна! Андрей просил — я делала. Подчищала цифры, переставляла акценты, замазывала дыры красивыми формулировками. Не думая, не анализируя. Не желая видеть, что так компания катится в пропасть. Я радовалась, что меня хвалят, конечно чувствовалось угрызение совести, но оно было ничем, по сравнению с тем вниманием, которое я получала от тогда ещё своего шефа. А мы с каждым новым липовым отчётом скатывались в ещё большее дерьмо, чем было. После случилась инструкция, мой нервный срыв, предоставление реальных отчётов компании и увольнение. Я вылетела из Зималетто так, как будто меня вычеркнули не только из компании, но и из жизни. Смешная девочка с косичками и круглыми очками, которая так старалась, — оказалась крайняя. Никого тогда не интересовало, почему она делала эти отчёты, кто просил, кто давил, кто направлял. Ответственной сделали её. И она молча всё приняла. Наверное, потому что чувствовала: да, виновата. Не мозгами — сердцем. Юлиана оказалась рядом и помогла мне. Предложила работу её помощником, помогла мне понять себя, изменить стиль… Работа у неё казалась для меня глотком воздуха. Никаких фальшивых цифр, никаких совещаний до ночи. Никакого Жданова. Пресс-релизы, мероприятия, интервью. Лёгкая, даже приятная суета. И никто не смотрел на меня, как на источник проблем. И вот тогда, когда я уже почти успокоилась и попыталась забыть Зималетто, как страшный сон, раздался этот звонок. Павел Олегович. Слова были вежливые, интонация — привычно властная. Просьба приехать в компанию. Тогда у меня сердце ушло в пятки. Зачем? Что он ещё хочет? Досказать, что я разрушила компанию? Добить? Потребовать чего-то? Я приехала. И получила то, чего меньше всего ожидала — предложение стать президентом. Президентом компании, из которой я ушла. Президентом, чтобы вывести Зималетто из кризиса. Потому что именно я сделала безупречный бизнес-план. Я тогда даже не сразу поверила, что это не розыгрыш. Сидела, слушала и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Но факт оставался фактом: Я сделала план. Я действительно его продумала до мелочей. Не для того, чтобы блеснуть, а потому что не могла по-другому. И я согласилась. С трудом. С огромным трудом… Потом была эта бешеная, но удивительно чёткая работа с Малиновским и Ждановым, с Колькой и Кирой, несмотря на все наши разногласия. Эти ночные посиделки на производстве. Вечный запах ткани, кофе и усталости. Мы ходили по цехам, листали отчёты, спорили до хрипоты, искали ошибки. Не чьи-то персональные, а системные. В логистике, в закупках, в маркетинге. Мы реально жили этим. Не просто делали работу, а вытаскивали из болота то, что уже почти утонуло. Помню, как они чертили на доске новые стратегии: — А если сменить линию? — А если пересмотреть модель ценообразования? — Давайте уберём то, что не продаётся? Были провалы, были срывы, были слёзы. Но был результат. Зималетто вышло из кризиса. Не за один день, не чудом — а этим вот рванием жил, ночами в цехах, бесконечными перепроверками. И это было, как ни странно, счастливое время. Потому что я чувствовала себя на своём месте. Наконец-то не девочка с косичками, которая слепо подчищает отчёты, а профессионал, у которого есть голова, интуиция, ответственность. А потом всё закончилось. Быстро, как будто кто-то выключил свет. Там, где только что были командные совещания, совместные победы, идеи, — начались недосказанности, холод, напряжение. Семья. Свёкор. Свекровь. Сначала я не хотела думать об этом. Не связывала. Павел Олегович, который когда-то так уверенно сказал: — Ты спасёшь компанию, — вдруг стал другим. Формально всё было ровно, корректно, но что-то в его взгляде изменилось. Как будто он перестал видеть во мне Катю. Видел должность. И только. Сейчас, оглядываясь назад, я могу честно признаться себе: его интересовала не я. Не его невестка, не женщина, не человек, который ночами работал ради компании его семьи. Его интересовало моё президентство. Его интересовало, чтобы я пришла домой и сказала: — В Зималетто всё хорошо. Чтобы он мог спать спокойно. Чтобы имидж, влияние, статус семьи оставались непоколебимыми. Не Катя, а функция. Живая гарантия стабильности бизнеса. А Маргарита… Маргарита меня, по-своему, но приняла. Всё вроде правильно, по-матерински. Но между строк всегда звучало невысказанное: «А вот Кира…» Кира — эталон, призрак, планка. Неважно, что мои решения вытащили Зималетто. Неважно, сколько проектов я дотянула до результата. Важно, что Кира существовала как идеальный образ, удобный для сравнения. Умная, эффектная, ровная, всепрощающая… И пусть Маргарита никогда прямо не говорила: «Кира была лучше», — я это чувствовала. В том, как та невольно сжимала губы, когда мне становилось тяжело. В том, как иногда всплывало: «Вот Кира всегда так уверенно держалась…». Нет, Маргарита не была злой. Но для неё я всегда была «не Кира». И, наверное, всегда ею и останусь. Теперь Малиновские зовут меня в свою компанию финансовым директором. Финансовым! Не пиар, не имидж, не красивые тексты и мероприятия. А цифры, бюджеты, ответственность за всё, что течёт, ломается, рушится или строится. И я действительно хочу согласиться. Но есть одно обстоятельство… Беременность. Когда-то от этого слова у меня внутри всё заливалось теплом. Сейчас — леденящим холодом. Я сидела в ванной в руках держала тест, смотрела на эти две полоски — такие тонкие, такие наглые — и не понимала, да и всё ещё не понимаю, плакать мне или смеяться. Похоже, я беременна. И сразу два вопроса, которые душат: от кого и нужен ли он мне? Если он от Андрея… От человека, который уже однажды убил моего ребёнка… Нет, даже не хочу об этом думать. Эта рана до сих пор не зажила. Я просто научилась с ней жить. Научилась не думать об этом каждую минуту, не сворачиваться в комок от одной мысли. Но она никуда не делась. И если сейчас во мне его ребёнок… Как я буду с этим жить? Как смотреть на малыша и не вспоминать Павлика? А если ребёнок от Александра. От того, кого я действительно люблю. От человека, рядом с которым я впервые за долгое время не боялась быть собой. Не женой с определённой фамилией, не президентом компании, не удобной исполнительницей, а просто Катей. Уставшей, ранимой, иногда смешной, иногда слабой. От того, с кем я почувствовала: меня можно не использовать, а беречь. Если этот ребёнок от Воропаева — это другая история. Не компенсация за прошлую боль, а что-то новое, живое, чистое. Но я не знаю. Я ловлю себя на том, что мне сейчас почти всё равно, от кого беременность — мне в принципе страшно быть беременной в этой точке жизни. В этом хаосе. С этим браком. С этим прошлым. Я думаю об аборте. Мой рациональный, уставший мозг шепчет: — Сделай. Так будет проще. Ты не готова. Ты не знаешь, от кого ребёнок. У тебя нестабильные отношения, куча боли и подорванное доверие к мужчинам. Ты не обязана снова проходить через это. Логика жёсткая: убрать ребёнка — убрать проблему. Но я уже знаю, что это не убрать. Это сделать внутри себя ещё одну могилу. Первая уже есть. Павлуша, которого не стало. Я помню, как потом лежала ночью, уставившись в потолок, и думала: — Я даже не смогла его защитить. Я боюсь, что второй раз такой боли я могу не выдержать. Не боли тела — боли души. И всё-таки мысль об аборте не уходит. Потому что вокруг — сплошная нестабильность. Ребёнок — это не «авось разберёмся потом». Это навсегда. Я закрываю глаза и спрашиваю себя честно: — Ты хочешь этого ребёнка? Неважно, от кого он. Ты — хочешь быть беременной сейчас? Хочешь стать мамой снова? И где-то очень глубоко поднимается тихий голос: — Да. Я хочу. Я всю жизнь этого хотела. Я всегда мечтала быть мамой. Не идеальной, не книжной, а живой. Со своими ошибками. Но мамой. И сразу рядом другой голос, громкий, тревожный: — А ты потянешь? Ты сможешь его защитить? Ты сможешь не позволить никому больше решать за тебя? Ты не повторишь того, что уже было? Для меня аборт сейчас — не просто медицинская процедура. Это выбор о том, верю ли я себе и миру хоть немного. И в то же время я боюсь другого: что, родив ребёнка от мужа, я каждый день буду смотреть на него и вспоминать тот первый раз. Что во мне всё равно будет жить злость на отца этого ребёнка — независимо от того, кто он. Но есть одна мысль, от которой я не могу отмахнуться: «Ребёнок ни в чём не виноват». Он не виноват, что его отец — человек, который уже однажды убил его старшего брата. Не виноват, что я застряла между долгом и любовью. Не виноват, что я так долго жила чужой жизнью, под чужие правила. И я понимаю: аборт для меня — это не только про страх перед будущим. Это ещё и попытка сбежать от решения. Потому что если беременность прервана, не нужно решать, с кем я, как дальше жить, как всё объяснить. Можно снова сказать себе любимое: — Не время. Не те обстоятельства. Но я уже не та девочка с косичками, которая делает, как сказали. За моими плечами — фальшивые отчёты, увольнение, «Зималетто», кризис, восстановление, семейные игры, предательство, чужой контроль над моей жизнью. Я знаю, как больно бывает, когда позволяешь другим решать за тебя. И как страшно, но правильно — когда решаешь сама. Наверное, самый честный вопрос сейчас звучит не делать аборт или нет, а: — Готова ли я взять ответственность за эту жизнь — и за свой выбор, любой? Пока я стою посередине. Между прошлым ребёнком, которого у меня отняли. Настоящей беременностью, в которой слишком много вопросов и ни одного чёткого ответа. И будущим, которое либо придёт в виде маленьких ручек и глаз, либо — в виде ещё одной тихой боли, о которой я буду молчать годами. Я понимаю только одно, какой бы выбор я ни сделала, назад дороги не будет. И я не имею права принимать это решение из страха или ради чьего-то спокойствия. Мне нужно хотя бы один раз в жизни сделать выбор честно — перед собой и перед тем, кто, возможно, уже живёт внутри меня. И, наверное, я всё-таки должна рассказать Саше о беременности.