Часть 43

POV Екатерина — нам нужен ребёнок, — эти слова как обухом по голове. Насколько в Андрее нет того самого человечного, что он, забыв о Павлуше, предлагает мне такое?! Я смотрела на него и не сразу поняла, что он сказал. «Нам нужен ребёнок». Слово «ребёнок» ударило по голове, как если бы кто‑то резко открыл окно зимой. Мне аж стало холодно под кожей, хотя в комнате было душно. Ребёнок. Павлуша всплыл перед глазами сразу — не лицо, даже не имя, а ощущение: маленькая тёплая ладонь, крошечный комочек под сердцем, ночи с его дыханием рядом. И тот день. Когда я узнала, что моего сына не стало. И тишина после. Внутри что‑то провалилось. Ему. Нужен. Ребёнок. Ему. Который убил моего Павлушу. Сейчас Андрей сидел напротив, почти ласковый, спокойный, рассуждающий: — Мы уже всё пережили… Ты видишь, я изменился… Нам пора жить нормально, как все… Нам нужен ребёнок. Как все… Изменился… Я проверю, как ты изменился. Изменился ты потому, что я каждый раз подмешиваю тебе в твой ужин снотворное и ты засыпаешь до того, как я успеваю выйти из душа. А вообще… Он реально верит, что можно всё перемотать назад? Что, Павлик просто черновик, ошибка, которую можно переписать? Я смотрела на его руки. Те же самые. Которыми он избивал меня. Которыми потом подавал ей воду в больнице и шептал: — Прости, прости, прости, я так больше не буду!!! Ребёнок с ним — это как посадить малыша в дом, который уже горел, и верить, что огонь “исправился”, — пронеслось у меня в голове. Я не хочу детей. Вообще. У меня был один ребенок и я его не уберегла. Я не смогу быть матерью другого ребенка. Это будет предательством по отношению к сыну. Хотя я же сама хотела ребёнка. Я же тогда мечтала. Ведь глядя на чужих детей, как будто внутри что‑то сжимается. Но не с ним, Катя. Я ненавижу Андрея каждой клеточкой своего тела. Он сломал мне жизнь. Я почувствовала, что улыбаюсь. Улыбка вышла автоматической, привычной — той самой, которой я много лет встречала его настроение. Скорее это была просто защитная реакция. — Ты что молчишь? — спросил Андрей,— Я же вижу, ты тоже хочешь. Ты же сама говорила, что без ребёнка жизнь какая‑то… пустая. — Я не знаю, что мне ответить на твоё предложение, — я же не могу прямо сейчас сказать нет. Он ведь не знает, что я в курсе, кто причастен к смерти нашего сына,— я ещё не отошла от потери Павла. Даже года не прошло. Это ведь… Это трагедия, Андрюш. — А что такого? Мы же хотели. Ты же сама тогда… — он запнулся, — до этого… говорила, что мечтаешь. Пауза повисла между нами. Я смотрела на него и думала, он правда “до этого” сказал? — Скажи нормально, — тихо произнесла я, — До чего? Жданов раздражённо дёрнул плечом: — Ну до этого… случая. Зачем слова перебирать? Мы же договорились всё забыть и жить дальше. Я чуть усмехнулась, но в улыбке не было радости. — Ты забыл. Я — нет, — сказала я. — Для меня это не “случай”. Андрей, я знаю, что в смерти Паши замешан ты. — наверное я зря это сказала… Андрей нахмурился. — Опять начинаешь… Сколько можно это вспоминать? Сколько прошло времени? Почти год. Ты что, всю жизнь мне это припоминать будешь? Да, я виноват. Я готов сказать тебе, что в этом виноват я! Но я сделал это из-за тебя. Тебе не нужно было уходить от меня, я ведь предупреждал, а ты, упрямая дурочка, сделала как всегда всё по-своему. Если бы ты тогда не ушла, все бы остались живы, понимаешь? Я вдохнула глубже, словно собираясь с силами, усердно сделала вид, что не обратила внимания на эти дебильные обвинения и ответила: — Ты сейчас хочешь, чтобы я родила тебе ребёнка. Тебе. Человеку, от которого я уже однажды ребёнка потеряла. Точнее… который его убил. Он резко подался вперёд: — Не смей так говорить! — голос сорвался. — Я не убивал никого НАМЕРЕННО! Я психанул, да, но я же не хотел! И нет прямых доказательств, что это сделал я! Ты меня довела! — выкрикнул он. Андрей осёкся, увидев, как я на него смотрит. Без слёз, без истерики — как на чужого. — Спасибо, — тихо сказала я. — Только что ты очень ясно показал, почему я не могу даже думать о ребёнке с тобой. Жданов попытался сбавить тон, сгладить: — Да перестань, я сгоряча… Я тогда с ума сходил. Мне тоже было плохо, я тоже потерял ребёнка. Тебе удобно делать из меня монстра, а то, что я тоже страдал, тебе плевать, да? Я смотрела на его руки, сжатые в кулаки, и говорила медленно, подбирая каждое слово: — Страдал ты — после. А делал — до. Между тем, кто бьёт, и тем, кого бьют, — большая разница. Между тем, кто теряет ребёнка из‑за болезни, и тем, кто теряет его из‑за капризов — тоже. Он поднялся, начал ходить по комнате: — Ты не даёшь мне шанса! Я изменился! Я как шелковый! Я не пью, не ору, ничего! Сколько мне ещё искупать? Я же извинился, я всё для тебя делал! — я провела ладонью по коленям, словно успокаивая себя. — Извинился — это слово. Искупить — это признать, что ты сделал, а не так вышло. Ты до сих пор говоришь, что а этом виновата я, потому что спровоцировала тебя. Где ты пропадал полгода, когда меня буквально несколько раз вытаскивали с того света? Где ты был, когда я ходила под себя и не могла встать? Где ты был, когда Маргарита Рудольфовна кормила меня с ложечки и возилась со мной, как с маленькой девочкой? Где. Ты. Был. Всё. Это. Чёртово. Время? Почему ты объявился только спустя полгода? До этого тебе было плевать, что меня собирали по крупицам, а сейчас ты заявляешь мне, что хочешь нового ребенка, как будто это так просто и легко. Андрей замолчал на секунду, потом буркнул: — Ну да, я виноват. Я. Ты рада? Я же сказал тогда. Сто раз. Что ещё тебе нужно? — Мне нужно, — я подняла на него взгляд, — чтобы ты хотя бы раз по‑настоящему осознал, что просишь. Ты просишь меня доверить тебе ещё одну жизнь. После того, как с первой случилось то, что случилось. —Он фыркнул. — Значит, ты мне не доверяешь вообще? Зачем тогда согласилась ко мне вернуться? Удобно, да? Квартира, деньги, всё есть. Ты не привыкла быть одна. Сначала твою жопу подтирали твои родители, потом я, а потом все твои друзья. Чего ты можешь сама в этой жизни? Ты решила держать меня вечно виноватым, как собаку на цепи. Я чуть отвернула голову, в точку в стене: — Вот честно? — спросила я. — Я сама себе этот вопрос сейчас задаю. Почему я с человеком, которому боюсь доверить ребёнка? Он застыл, потом заговорил тише, почти уговаривая: — Катя… ну хватит. Сколько можно ковыряться в прошлом? Люди живут, ссорятся, бьют посуду, дерутся… У всех бывает. Главное, что я изменился. Я ж тебе говорил, что пойду к психологу, если надо. Давай ребёнка, и всё будет по‑другому. Ты сама увидишь. — “Давай ребёнка — и всё будет по‑другому”, — повторила я. — Ты понимаешь, как это звучит? Ребёнок не работа над ошибками и не твой сертификат “я нормальный мужик, у меня есть семья”. Ребёнок — это ответственность. И я сейчас смотрю на тебя и думаю: я могу спокойно оставить нашего ребёнка с тобой одного? Без страха, что ты сорвёшься?— Андрей снова раздражённо махнул рукой. — Да сколько можно про эти срывы? Я же не псих! Я просто… тогда перегорел, нервы. Ты сама была не сахар. — я кивнула. — Вот. В этом и дело. Ты всё ещё считаешь, что нервы могут стоить кому‑то жизни. И что в этом есть часть моей вины. А я считаю, что человек, который однажды перешёл грань насилия, а потом годами находит оправдания, это не тот, с кем я хочу рожать ещё одного. — Он сузил глаза. — То есть ты не хочешь ребёнка? Или ты не хочешь ребёнка от меня? Я замолчала. В комнате стало очень тихо. Потом снова раздался голос Андрея. — Может… ты хочешь ребёнка от Воропаева? — ну каков нахал! — Тогда пусть тебе родит Тропинкина,— злостно выплюнула я. — Причем здесь она? — но он явно не ожидал услышать эту фамилию в нашем диалоге. — Что, думаешь я не знаю, что ты с ней трахался все эти полгода, пока я буквально умирала? — попала в точку. Он даже побледнел от этого,— или что, снова скажешь, что не пойман, значит не было? Да один твой вид сейчас буквально кричит о том, что тебе было насрать на меня и ты утешался, а вернее, утешал свой жезл с другой,— главное не взболтнуть чего-то лишнего ещё. — То есть это всё? — зло усмехнулся Андрей,— Приговор? Один раз сорвался и крест на мне? Всю жизнь виноват? Зачем тогда вообще было оставаться? Надо было сразу уходить, раз я такой монстр. — Я не могу, — спокойно сказала я. — Я была в шоке, в боли, в вине. И есть в тебе что-то такое, что заставляет меня оставаться с тобой. Я всё ещё люблю тебя, но есть вещи, через которые я не могу переступить. — про любовь это ложь, но пока надо играть по его правилам. Андрей подошёл ближе, наклонился к моему уху. — Ты хочешь меня лишить шанса быть отцом? Серьёзно? Ты понимаешь, что делаешь? — Я подняла на него глаза: — А ты понимаешь, что уже один этот шанс был? И чем он закончился? — Значит, так? Ты всё решила? Я выдержала паузу: — Я решила одно: пока я тебя боюсь, то никакого ребёнка у нас не будет. Я либо когда‑нибудь буду рожать от человека, которому доверяю, либо… останусь без детей, но не буду каждую секунду ждать удара. Он почти выкрикнул: — Ты меня доводишь до этого! Ты специально всё оборачиваешь против меня! — И тут же спохватился, глянув на моё лицо. Я тихо сказала: — Вот. Ты даже сейчас не услышал, что сказал. “Ты меня доводишь”. Ты до сих пор веришь, что другие люди виноваты в том, что ты бьёшь, кричишь, теряешь контроль. Он отступил на шаг, уставился в пол: — И что ты собираешься делать?— я смотрела на него долго. —Пока рядом со мной человек, которого я боюсь, никакой ребёнок здесь появиться не должен. — Андрей замолчал. Шум часов на стене в спальне вдруг стал слишком громким. Я встала, подошла к туалетному столику, взяла крем для рук и продолжила: — Ты хотел честный ответ. Ты его получил. Если когда‑нибудь я стану матерью, то это будет там, где нет страха, ударов и оправданий. Хочешь ты этого слышать или нет, это уже твой выбор. Я пошла на кухню, оставив его в комнате — одного, впервые по‑настоящему один на один не с якобы несчастным случаем, а с тем, что он сделал. Но у меня есть ощущение, что сегодня Жданов сорвётся. Мысли прервал звук СМС, наверное, это либо Коля, Либо Саша. Хотя… Саша не будет так открыто со мной связываться. — У меня появилась информация, что Ваша компания, Екатерина Валерьевна, очень неприлично под меня копает. Свяжитесь со мной по этому телефону, когда будет время. У меня для Вас есть предложение, от которого ВЫ явно не сможете отказаться. Главное, никому не говорите, что я с Вами связался, это в Ваших же интересах. Лосев. Прекрасно. Я сохранила этот номер в контакты, пометила как маникюр, на случай, если Жданов будет проверять мой телефон, а смс благополучно удалила. Заварила чай, села на маленький диванчик, который располагался на кухне, только сделала глоток, как в кухню вошел и Андрей. Уже явно не в лучшем расположении духа. Хорошо, что Женя захотела вернуться к Павлу и Маргарите. Что же, раз мы с Андреем один на один в квартире, то ночка обещает быть жаркой. Жданов встал напротив, опёрся ладонями о стол. — Значит, всё решила, да? — голос был странно спокойный, но в нём что‑то звенело. — Я, выходит, убийца, монстр, и ребёнка мне нельзя, да?— Я не отвечала. Просто смотрела. — Молчишь? — он усмехнулся. — Удобно. Ты скажешь пару фраз и уйдёшь думать о своей безопасности, а я тут с ярлыком останусь. — на это я ответила достаточно тихо. — Я никому ничего не навешиваю. Я просто больше не могу делать вид, что ничего не было. — Он хмыкнул, немного наклонившись ко мне. — Болтать ты научилась красиво. Психологию свою начиталась? Про насилие, границы, да? Решила стать жертвой до конца, чтобы все тебя жалели? — я слегка поморщилась, но голос не повысила. — Я не хочу быть жертвой. Именно поэтому и говорю сейчас это вслух. Он резко выпрямился: — А ты понимаешь, Кать, что если ты решишь свалить, то ты без меня никто? Куда ты пойдёшь? На съёмную халупу? Думаешь, кто‑то тебя с распростёртыми объятиями ждать будет? Женщину с “историей”, с нервами? — Я почувствовала, как внутри кольнуло старое знакомое чувство… страх, что он прав. Но оно уже не накрывало с головой, как раньше. — Я справлюсь, — сказала я коротко. — Может, будет тяжело, но я справлюсь. — Он фыркнул: — Справишься… Ты даже за коммуналку сама ни разу не платила. Всё мы, мы. А как до дела, так сразу “я, моя безопасность, мои страхи”. Знаешь, сколько женщин живут и не истерят так? Им и в голову не приходит мужика шантажировать ребёнком. — Это не шантаж, — спокойно ответила,— я никого не держу. Я просто говорю: я не рожу здесь ребёнка. И точка. Он резко придвинул к себе табурет, сел, наклонился ближе: — А если я скажу, что так просто ты не уйдёшь? — голос стал ниже. —Думаешь, выбросишь меня из своей жизни как старую вещь? Я в тебя вложился, ясно? Я тебя тащил, а теперь решила, что всё, спасибо, свободен? Я ответила после короткой паузы: — Я себя сделала сама. Ты не приложил к этому никаких усилий, Жданов. Президентское кресло я заняла своими мозгами, а не легла под твоего отца. Где же ты меня тащил? — В его глазах что‑то дёрнулось. Андрей отодвинул мою кружку, со стуком поставил её к раковине. — Ты понимаешь, что если кому‑то начнёшь эту чушь про “он убил ребёнка” рассказывать, то я тебя уничтожу? — говорил он почти шёпотом. — Никто тебе не поверит. Полиции нет. Всё — несчастный случай. А вот у меня есть свидетели, как ты психовала, таблетки жрала, срывалась. Я из тебя психичку сделаю раз плюнуть. Я сжала пальцы ещё сильнее, но удержала ровный тон: — Я это тоже понимаю. Поэтому я слишком хорошо знаю, на что ты способен. И тем более не могу доверить тебе ребёнка. — Андрей резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. — Ты меня до ручки доводишь, — сказал он уже не скрывая злости. — Я стараюсь спокойно, по‑хорошему, а ты всё крутишь и крутишь. Думаешь, разок что‑то там в книжках прочитала, то стала умнее всех? Он сделал пару шагов в сторону окна, потом обратно. Дыхание стало тяжёлым. Он явно закипал. — Знаешь, что меня больше всего бесит? — он повернулся ко мне,— Что ты считаешь себя тут единственной пострадавшей. Как будто мне легко жить с клеймом того, кто убил ребёнка. Ты хоть понимаешь, ЧТО ты сейчас мне в лицо сказала? Я спокойно ответила: — Я наконец сказала то, что было правдой всё это время. Он остановился в полушаге от меня. Руки чуть вздрагивали. Смотрел сверху вниз. — Повтори, — выдавил он. — Повтори мне в глаза сейчас, что я убил. Я очень тихо, но отчётливо произнесла: — Ты убил Жданова Павла Андреевича. — Он стоял слишком близко. Воздух между нами был густой, как перед грозой. — Повтори, — выдавил он. — Скажи ещё раз, что я убил. — я смотрела прямо. — Ты. Убил. Жданова. Павла. Андреевича. Своими собственными погаными руками. В это мгновение что‑то в нём словно оборвалось. Лицо дёрнулось, челюсть перекосило. Рука пошла вверх — резко, отработанным движением. Я успела только увидеть знакомый жест плеча и кисти. Удар пришёлся вскользь — по щеке, ближе к скуле. Не так сильно, как в какой-то раз по животу, но достаточно, чтобы голова рванулась в сторону, а во рту появился вкус металла. Мир на секунду стал глухим. Словно кто‑то выключил звук. Я почувствовала, как горячо запеклось в месте удара, и как по шее медленно побежал тонкий поток тепла — то ли слюна, то ли кровь, я ещё не понимала. Потом вернулся звук — короткий мой выдох, его сиплое: — Заткнись… просто заткнись. Он уже отдёрнул руку, будто обжёгся. Смотрел на свои пальцы так, как будто это не он ими только что ударил. На лице мешались шок, злость и что‑то похожее на страх. — Ты… ты сама… — начал он по инерции, но осёкся. Я медленно выпрямилась, опираясь ладонью о стол, чтобы не пошатнуться. Мой голос был хриплым, но удивительно ровным: — Вот. Вот он. Тот самый случай. Только сейчас без ребёнка. Только я. Я провела пальцами по щеке, посмотрела на руку: на кончиках — тонкая красная полоска. Он дёрнулся ко мне, но я остановила его взмахом руки. — Кать, я… я не хотел, ты меня вывела… я… — слова сыпались, как всегда. Я отодвинулась буквально на полшага, но этот крошечный шаг был очень чётким. — Не подходи, — сказала я тихо. Он застыл, рука повисла в воздухе. — Я… — он сглотнул. — Я же не сильно… Ты… ты сама меня к этому подтолкнула. Ты понимаешь, ЧТО ты мне сказала? Любой бы сорвался! Я посмотрела ему в глаза. Взгляд был уже другой — не испуганный, не умоляющий. Усталый и ясный. — Любой — нет, — ответила она. — Ты — да. И вот сейчас, в этот момент, ты только что окончательно доказал, почему я не имею права рожать здесь ребёнка. Андрей замахал руками: — Да хватит тебе драму устраивать! Я сгоряча! Я уже руку убрал, всё, чего ты раздуваешь? Ничего же не случилось! Я коснулась пальцами щеки — боль прострелила резче. Андрей метался по кухне, словно загнанный. — Ты всё испортила, — резко бросил он. — Мы могли нормально поговорить, могли жизнь наладить, ребёнка завести, а ты полезла в это дерьмо! Ты сама всё ломаешь! Я вдохнула глубже. Внутри что‑то стало очень твёрдым, как лёд. — Послушай меня сейчас очень внимательно, — сказала она медленно. — В прошлый раз я потеряла ребёнка. В этот раз я потеряю тебя. Осознанно. Он остановился: — Это угроза? — Нет, — ответила я. — Это решение. Я достала из кармана телефон, разблокировала экран. Его глаза сузились. — Ты что делаешь? — Фотографирую, — спокойно сказала я. — Щеку. Синяк, если выйдет. На этот раз не будет “ничего не записали”. Жданов сделал шаг вперёд: — Ты мне угрожаешь ментами? После всего, что я для тебя сделал? — Защищаю себя, — просто ответила я. — Хватит делать вид, что это против тебя. Он зло усмехнулся: — Да кому ты там нужна со своими синячками? Ты думаешь, тебя там кто‑то слушать будет? Скажут: семейная ссора. Нечего выносить сор из избы. — Возможно, — кивнула я, — Но теперь у меня будут доказательства. Для тебя. Когда ты в очередной раз забудешь, что причинил мне физическую боль. Он снова подошёл ближе, но теперь я сама встала, отодвигая стул. Между ними стало чуть больше пространства. — Сядь, — приказал он. — Давай нормально поговорим. Я извинился. Всё, забыли. Не начинай вот это. — Нет, — сказала я. — Мы не забыли. Я никогда не забуду. В прошлый раз я промолчала. В этот — нет. — Что ты собираешься делать? — Андрей говорил уже хриплым голосом. — Бежать сейчас? Вся в синяках, с дурацкими фотками, с истерикой? Я посмотрела на дверь, потом обратно. — Я собираюсь уйти. Не сейчас, а так, чтобы у меня был план, документы, деньги, поддержка. Но после этого удара — это уже вопрос не “если”, а “когда”. Полагаю, я зря решила вернуться к тебе. Как бы я тебя ни любила, это не изменит твоего отношения ко мне. Я изменилась, Андрюша. Перед тобой больше не та Катя, которая станет терпеть такое отношение к себе. — Ты никуда не уйдёшь, — выдохнул он. — Без меня ты никто. Я тебя сотру. Я всё расскажу, про твои истерики, про таблетки. Друзьям, на работе. Я сделаю так, что ты сама приползёшь обратно. Я неожиданно спокойно кивнула: — Может быть, ты и попробуешь. Ты и раньше давил на вину и страх. Сейчас на репутацию. Но есть одна разница: раньше я верила, что это я всё разрушила. Сейчас… Я видела, как твоя рука поднимается и опускается. И слышала, как ты ищешь виноватую не в себе. Он молчал. Дышал тяжело, будто после бега. — Это был твой выбор, — сказала я. — Ударить. Мой выбор больше не принимать этого. И добавила, уже почти шёпотом, но он услышал: — Ни один ребёнок не обязан жить в доме, где мать боится его отца. Он словно споткнулся о эти слова, потом резко повернулся и вышел, хлопнув дверью — на этот раз ещё сильнее. В коридоре что‑то грохнуло, возможно, полка или вешалка. Я ещё несколько секунд стояла посреди кухни, слушая, как бешено стучит сердце. Щёка ныла, к горлу подступали слёзы — но они не лились. Было ощущение странной, ледяной ясности. Я медленно подошла к зеркалу в прихожей. На щеке уже проступало красное пятно. Я ещё раз сняла — при нормальном свете, поближе, под разными углами. И отправила эти фотографии Коле. Вернулась на кухню и заново заварила чай. Андрей больше не заходил. Но тут опять телефон потревожила СМС. Теперь это уже был Александр. А: — Он снова тебя ударил? Ты обработала рану? Я сейчас скажу Кристине, она приедет за тобой и привезёт ко мне. К: — Не надо. Всё в порядке. Он не причинит мне больше вреда. Сегодня. Я больше не та Катя, которая будет строить из себя жертву. А: — Умоляю, не играй в героиню. Катя, мы можем помочь. К: — Всё под контролем. Саша, я тебя очень люблю. И передай Коле, что язык у него без костей, но я тоже его люблю. Не пиши сегодня. Я удалю нашу переписку. До встречи в Зималетто. А Лосеву я отправила смс с адресом места встречи. А сейчас спать. Вечер очень вымотал.                                                                                                                                                 *** Дверь в кафе тихо звякнула колокольчиком. Я вошла, машинально отметив: дешёвый линолеум, старые столы, запах кофе и подгоревших пирожков. Место действительно неприметное — мимо такого проходят, не запоминая. Именно поэтому я и выбрала это место. Чтобы без лишних глаз и ушей. У окна сидел мужчина лет пятидесяти, в тёмной рубашке без галстука. Не похож на «киношного» бандита — скорее, на спокойного, уставшего бизнесмена. Только взгляд цепкий, тяжёлый. Перед ним — чашка эспрессо и стакан воды. Он поднялся, когда увидел меня. — Екатерина? — уточнил он. — Да, — кивнула она. — Вы… Лосев? — Можно просто Олег, — он жестом предложил мне сесть. — Спасибо, что пришли. Сразу виден деловой подход. Я села напротив, поставила сумку рядом, так, чтобы до неё было легко дотянуться. Внутри всё было насторожено: человек из мафии хочет просто поговорить — уже звучит как тревога. Он внимательно на меня посмотрел, не по-хамски, а скорее оценивающе. — Не переживайте, — сказал спокойно. — Я не из тех, кто устраивает показательные сцены в кафе. Я не стал бы с Вами связываться, если бы хотел Вам зла. — я чуть усмехнулась. — Обычно, когда так говорят, как раз и ожидаешь плохого. — Лосев кивнул. — Имеете право так думать. Но я вас позвал не угрожать, а объяснить. И… сделать предложение, которое для Вас, по-честному, лучше, чем все остальные варианты. Официантка молча поставила передо мной чай, который Олег заранее заказал. Он кивнул ей, дождался, пока она отойдёт, и только тогда продолжил. — Давайте так, — сказал он. — Без долгих прелюдий. Я знаю, что Вы копаете под схему, где фигурирую я, моё казино и Ваш… уже бывший муж, — он чуть помедлил на этом слове, — Андрей Жданов. Я чуть напряглась, но не отступила: — Я копаю не под Вас конкретно. Я копаю под схему, через которую уводили деньги компании. В которой, к сожалению, участвуете и Вы. У меня, как у руководителя этого холдинга, были огромные вопросы. — Верно, — спокойно согласился Лосев. — Я не обижаюсь за формулировки. Но есть проблема: Вы сейчас лезете туда, где люди обычно долго не живут. И я бы не хотел, чтобы вы оказались в их числе. — Я прищурилась: — Заботитесь? — Он чуть усмехнулся. — У меня есть одно золотое правило, — сказал Лосев, уже серьёзно. — Не трогать женщин, детей и пожилых родителей. Ни своих, ни чужих. Не потому что я святой, а потому, что я видел слишком много грязи, и где-то граница должна быть. Он сделал глоток кофе, поставил чашку на блюдце. — А ваш Андрей, — продолжил он, — эту границу давно перешёл. Я замерла. Он говорил его полным именем — «Андрей», не «Жданов» — и в этом было что‑то пугающее: как будто знает больше, чем положено. — Что Вы имеете в виду? — спросила я. — Олег Сергеевич не стал обходить углы: — Я знаю, что он причастен к смерти Вашего сына. И к смерти ваших родителей тоже. Более того, Андрей Жданов пару месяцев назад заказал Ваше собственное убийство. Я почувствовала, как земля под ногами на секунду поехала. Голос внутри сразу зашептал: «Он блефует. Он манипулирует. Не верь». Но другой голос хрипло ответил: «А если нет?» — Докажите, — выдавила я. — Не играйте на этом. — Я не буду размахивать перед Вами бумажками, это не суд, — спокойно ответил Лосев. — Но кое-кого после тех… событий мы находили. И кое-что нам люди рассказывали. Например, то, что ВЫ не виноваты ни в аварии, ни в потере сына, которая унесла Ваших… — он чуть склонил голову, — соболезную, — Ваших родителей. Я сжала пальцы на чашке так, что побелели костяшки. — Вы хотите сказать, что Андрей… всё это… И я… — от шока даже запнулась. — Зачем Вы мне это говорите? — Потому что Вы имеете право знать, — жёстко сказал мужчина, — И потому что ему Вы где-то в глубине души по‑прежнему верите больше, чем себе. Это видно. Андрей — из тех, кто вечно сорвался, не хотел, так вышло. Но люди, которые не хотели, обычно вовремя останавливаются. А он нет. Он на секунду отвёл взгляд в окно, как будто что‑то вспоминая. — Знаете, как он к нам попал? — спросил он. — В наш “кружок по интересам”. — Я молчала. Он воспринял это как приглашение продолжить. — Сначала было всё банально, — начал Лосев. — Казино, ставки, “я просто попробую, я под контролем”. Он пришёл не сам, его привёл один из ваших общих знакомых по бизнесу. Молодой, амбициозный, с хорошей должностью и больной уверенностью, что жизнь ему обязана. Но этот человек в вашей компании не работает. Ветров. Эта фамилия наверняка Вам о чём-то говорит. — Он чуть усмехнулся. — Поначалу Андрей даже вёл себя осторожно. Маленькие ставки, пару раз выиграл, словил адреналин. Потом подключились вещества. Сначала потому что все так делают, чтобы “не уставать”, “лучше соображать”. Такие ребята у нас на виду всегда. Я тихо спросила: — Какие вещества? — Наркотики, — без обиняков сказал Лосев. — Сначала лёгкие, чтобы весело, чтобы бодро. Потом посерьёзнее. И вот тут он поехал. Не сразу по финансовой части, сначала по голове. Паранойя, срывы, агрессия. Но при этом железное чувство собственной безнаказанности. Это худшая смесь. — Он чуть наклонился вперёд. — Он начал проигрывать. Много. Суммы, которые обычный человек не потянет. Сначала тащил своё, а потом чужое. И вот тут у нас и появилась ваша Зималетто. Левый счёт. Транзиты. Все эти красивые схемы, которыми вы сейчас занимаетесь. И, не притворяйтесь, Вы наверняка подозревали, что Ваш Андрюша что-то употребляет. Сорвите с себя маску наивной овечки. Давайте вести диалог по честному, Катенька. Я тихо спросила: — Вы знали, что он ворует у компании? — Конечно, — кивнул он. — Мы всегда знаем, откуда идут крупные пополнения. Я больше скажу: я лично несколько раз ему намекал, что так делать не стоит. Не потому что мне жалко вашу компанию, меня волнуют только наши договорённости. Но он уверял, что всё под контролем. Что его никогда не поймают. Что он решит. Он помолчал и добавил: — И параллельно, — посмотрел мне прямо в глаза, — у него дома уже шёл свой ад. Не так ли? Скандалы. Срывы. Удары. Я узнаю такие «сплетни». Когда мне потом рассказали, как Вы потеряли ребёнка, и как всё это подали как несчастный случай, я очень хорошо понял, что это было. У меня пересохло в горле. — Кто Вам рассказал? — Свои люди. У нас длинные руки, Екатерина. И длинная память. Он сделал глоток воды. — Что касается Ваших родителей, — продолжил он, — там всё грязнее. Представьте ситуацию, человек, который должен денег, у которого огромные долги в казино, проблемы с веществами, и которому очень мешают близкие, которые могут вас от него забрать. И их квартира. Которую можно заложить. Я смотрела на него почти стеклянным взглядом. — Вы хотите сказать, что он специально…? Лосев поднял ладонь. — Я не был там лично. Я не стану брать на себя роль следствия. Но я знаю людей, которых он просил “помочь” с одной проблемой. А “проблемой” был старый дом и родители, которые были слишком… — он подбирал слово, — честными и неудобными. Тут Вы для себя сделайте выводы сами. Я свои уже сделал. Ваш фаворит, запамятовал его фамилию, кажется, Воропаев... Андрей знает, что родительскую квартиру Вы переписали на него "на всякий случай". И именно поэтому заказал Ваше убийство. Он посмотрел на меня пристально: — Важно другое: он с тех пор для меня человек, который перешёл все нужные границы. Я могу работать с вором, с игроком, с должником, это рабочие моменты. Но с тем, кто идёт по женщинам, детям и родителям, нет. Я чуть наклонилась вперёд: — Зачем Вы всё это рассказываете мне? Вы же понимаете, что я могу потом пойти в полицию? Что это может ударить и по вам? Лосев чуть усмехнулся: — Во‑первых, всё, что я Вам говорю, Вы и Ваши друзья, по сути, и так могли бы докопать, если пойдёте по цепочке. Просто гораздо дольше и с куда большим риском для жизни. Во‑вторых, на меня это ударит сильно меньше, чем на него. Я свои хвосты обычно подчищаю. В‑третьих… — он пожал плечами, — у меня есть личное отношение к таким, как Андрей. И сейчас у нас с Вами, как ни странно, общий интерес. Он переплёл пальцы на столе. — Вы копаете под схему, — продолжил он. — Под казино, под левый счёт, под меня, под людей, которые в этом участвуют. В каком-то смысле вы все делаете свою работу честно. Но тут вот какая история: если вы дойдёте до той границы, где всплывут конкретные имена и фамилии моих людей, — вас всех просто… уберут. Без пафоса. Просто как помеху. Я хрипло усмехнулась: — И Вы хотите меня “уберечь”? И уберечь моих друзей? Серьёзно? — Да, — спокойно сказал Лосев. — Именно. Не из сентиментальности. А потому что есть очень простой и логичный вариант, в котором выигрывают все, кроме Андрея. Я молчала. Олег продолжил. — Я предлагаю вот что. Вы перестаёте копать под казино и под меня. Вы не лезете в нашу схему глубже, чем уже залезли. Вы не таскаете по судам и проверкам наши счета и наши фамилии. Он постучал пальцем по столу: — Взамен, Вы получаете возможность законно и безопасно закрыть все долги, которые Андрей навесил на Вас и на вашу компанию. Не за него, а вместо него, Вы отдаёте нам самого Андрея. Я говорю прямо. Вы не прячете его, не покрываете, не помогаете ему выворачиваться. Наоборот: вы содействуете тому, чтобы он оказался в наших руках. После этого вы свободны. От долгов. От угроз. От него. Я переспросила: — То есть вы предлагаете мне… сдать его Вашим людям? — По сути да, — кивнул Лосев. — У нас с ним разговор давно назрел. Он нам должен. Много. Не только деньгами. И, как Вы, возможно, уже поняли, система, где Вы сейчас пытаетесь найти справедливость, с такими, как он, не всегда справляется. Он слишком гладкий, слишком умеет делать из себя жертву и уходить от ответственности. У нас… инструменты другие. Я вгляделась в него: — Что вы с ним сделаете? Лосев не отвёл взгляд: — Это уже не Ваша зона ответственности, — сказал он. — Скажу только одно: я не буду трогать ни Вас, ни кого-либо из Ваших близких. А с ним мы разберёмся по нашим правилам. И ещё раз повторю: у меня есть правило: женщин, детей и родителей не трогать. Его это не касается. Он взрослый мужик, который сделал слишком много дерьма. Я медленно выдохнула. — А долг? — спросила я. — Вы сказали отдать долг за Жданова. — Да, — кивнул он. — Часть долгов уже и так повисла на вашей компании. Часть он оформлял “по-серому”, но мы понимаем, откуда ноги растут. Я предлагаю компромисс: вы закрываете официально лишь ту часть, что легла на фирму, через понятные вам механизмы. Остальное Андрей отработает с нами лично. И да, я могу сделать так, что на вас больше ничего не повиснет. Ни через суды, ни через коллекторов, ни через какие‑то мутные перепродажи долгов. Я какое-то время просто сидела молча. Потом спросила: — Почему я должна Вам доверять? Он спокойно ответил: — Вы не должны. Вы можете всё сделать по-своему: пойти в полицию, собрать досье, подать в суд, поднять СМИ, докопаться до схем, влезть в зачистку мафии. Знаете, чем обычно всё это заканчивается? Либо “ничего не доказано, не хватает улик”, либо “несчастный случай” уже с тем, кто копал. Я говорю не из теории. Он наклонился чуть ближе: — Я вам не друг. Я не хороший человек. У меня много крови на руках, это правда. Но конкретно Вы мне сейчас важны по двум причинам: первое, Вы не переходили тех границ, которые для меня критичны; второе, Вы можете помочь мне законно и чисто убрать с доски человека, который эти границы перешёл. Лосев откинулся на спинку стула. — Вам не нужно меня любить, — спокойно сказал он. — Не нужно принимать меня. Нужно просто понять: в этой ситуации справедливость, как ни странно, на одной стороне и у нас с вами. Андрей не случайно оступившийся. Он последовательно разрушал всё вокруг. Вас. Вашего ребёнка. Ваших родителей. Вашу работу. И сейчас вы стоите на развилке: либо Вы продолжаете играть в честную игру против системы, которая им давно куплена и запугана, либо вы используете тех, кого он сам выбрал себе в партнёры, против него же. Я дотронулась пальцами до края стола, словно проверяя реальность. — Что Вы от меня конкретно хотите? — тихо спросила я. Лосев кивнул, будто ждал этого вопроса. — Вы прекращаете любые действия, направленные лично против меня и моего заведения. Не передаёте документы, где фигурируем мы, не поднимаете наши фамилии. Все собранные вами материалы о Андрее, его переводах, его связях, Вы передаёте мне. Копии можете оставить себе, если так спокойнее. Когда я скажу, Вы поможете организовать момент, когда Андрей окажется там, где нам нужно. Без охраны, без лишних глаз. Под любым предлогом, который он купит из Ваших уст. — Он сделал паузу. — Взамен вы получаете: закрытие всех хвостов по вашей компании; гарантии, что к вам мои люди больше не подойдут с вопросами; и самое главное, Вы больше не будете жить с человеком, который убил Вашего ребёнка и Ваших родителей, и который продолжает рушить вашу жизнь. Я долго смотрела в чашку, где чай уже остыл. Внутри шёл тяжёлый спор: «Ты переходишь границу. Ты отдаёшь человека на расправу мафии» против: «Он уже забрал у тебя почти всё. И заберёт ещё, если его не остановить». И ещё — тихий, почти беззвучный голос: «Никто за тебя его не остановит». Я подняла взгляд на Лосева. — Если я соглашусь, — сказала я, — Вы действительно оставите в покое меня и всех, кто рядом со мной? — Да, — без тени сомнения ответил он. — Я не святой, но слово держу. Тем более в таких вопросах. Говорю ещё раз: женщин, детей и родителей мои люди не трогают. Это не обсуждается. Я медленно кивнула. — Хорошо, — сказала я. — Не поймите меня неправильно, но мне нужно подумать. Более того, я в любом случае должна буду рассказать своим людям о том, что встречалась с Вами. Обещаю, что никакого урона они Вам не нанесут. Лицо Лосева едва заметно смягчилось — не в улыбке, а в каком‑то спокойствии. — Умный выбор, — сказал он. — И, поверьте, если согласитесь, не самый грязный из всех возможных. С Андреем всё, что будет происходить дальше, он сам выбирал годами. Вы всего лишь перестаёте за него платить собой. Он потянулся к карману пиджака, достал визитку, положил на стол. — Это номер, по которому Вы будете выходить на меня, — сказал он. — Не светите его нигде, не пишите имя. Сначала вы подготовите для меня всё, что у вас есть по Андрею, аккуратно, без шума. Потом мы договоримся о “встрече”, куда он должен будет прийти. Остальное — уже не ваша история. Я уверен, что Вы согласитесь. Вы очень умная женщина, я наслышан о Ваших талантах. Я взяла визитку, посмотрела на сухие цифры, будто в них было что‑то фатальное. — И ещё, Екатерина, — добавил он, уже вставая. — Не мучайте себя вопросом: “имею ли я право так поступить?”. Вам это право дал он сам, в тот момент, когда решил, что жену можно бить, ребёнка — терять, родителей — убирать, а чужие деньги — тянуть. Вы сейчас не мстите. Вы выживаете. И ставите точку за всех, кто её до вас так и не поставил. Он кивнул мне, оставил деньги за оба заказа под блюдцем и направился к выходу. Я осталась сидеть одна, с визиткой в руке и остывшим чаем перед собой. Впервые за долгое время у меня была не просто боль и злость — а конкретный, жёсткий план. И я знала: назад дороги уже нет.