Часть 56

POV Екатерина Саша уехал в командировку на две недели, как раз тогда, когда начинается реабилитация. Я не обижаюсь, нет, но я очень скучаю по нему, однако за главную Александр оставил Кристину и Киру… Я пытаюсь иногда вспомнить все события, но психика как будто намеренно это блокирует. Я помню не сам полёт. Это странно звучит, да? Такое невозможно забыть, наверное. Люди думают, что падение с высоты — это один длинный крик, ветер, провал, ужас, который прожигает тебя насквозь. А у меня всё распалось на куски. Помню пальцы Андрея на моей руке — слишком крепко. Его лицо, чужое, искажённое, как будто это был уже не Андрей, а человек, которого внутри что-то окончательно сломало. А его сломали. Собственная семья его сломала и он понял это очень поздно. Потом помню голос Ромки. И даже его лицо. Он успел увидеть. Успел понять раньше всех. — Андрей! Не смей! И Александр. Мой Саша… Я до сих пор слышу, как он выкрикнул моё имя. Не Екатерина Валерьевна, не Пушкарёва, не смешное и колкое «наш президент», которым он иногда прикрывал свою тревогу. Просто: — Катя! А потом всё исчезло. Когда я очнулась, первое, что я поняла — я жива! Второе… лучше бы я этого сразу не понимала. Не потому что мне не хочется жить или ещё что-то. Нет. Просто когда я уже пришла в себя окончательно, меня пронзила боль. И боль была другая, более глубокая, огромная, как будто моё тело — совсем не моё тело. Уже потом я узнала, что мои рёбра были сломаны. Дышать приходилось осторожно, маленькими глотками воздуха. Я боялась кашлянуть, боялась засмеяться, боялась даже вздохнуть чуть глубже. Иногда боль в рёбрах продолжает периодически мучить, но уже не так сильно. Хуже всего был мой тазобедренный сустав. Врачи говорили это сухо, профессионально: — Осложнённый перелом. Восстановление будет долгим. Долгим… Какое удобное слово. В нём нет ни ночей, когда ты лежишь и не можешь повернуться. Ни стыда от того, что тебе помогают подняться. Ни ужаса, когда врач говорит: «Попробуем сесть», — а ты понимаешь, что даже это сейчас подвиг. В конце концов, мне даже меняли памперсы. Вот тут я и вовсе чувствовала себя совсем уязвимой. Александр был рядом со мной почти всё время. Он не был похож на себя прежнего. Не язвил, не прятался за холодностью, не спорил с врачами ради самого спора. Он просто был рядом. Слишком тихий. Слишком бледный. И он открылся для меня с другой стороны. И невольно я сравнивала его с Андреем. Поступил бы так Андрей? Был бы он рядом со мной в такой момент? Иногда мне казалось, что Саша боится моргнуть — вдруг я исчезну. — Саш, — сказала я однажды, когда он в очередной раз поправил плед на моих ногах, хотя плед и так лежал нормально. — Ты сейчас укроешь меня до подбородка, потом до носа, а потом я задохнусь от твоей заботы. Он замер. Посмотрел на меня. И вдруг улыбнулся — впервые по-настоящему. — Прости. У меня, кажется, временное помешательство. Просто… Просто я очень переживаю за тебя. — Временное помешательство? Точно? — я усмехнулась. — Надеюсь. Я хотела засмеяться, но рёбра тут же напомнили, что юмор — удовольствие для здоровых людей. Я скривилась, и Воропаев моментально побледнел. — Кать? — Всё нормально. Просто… не смеши меня. Это теперь запрещённый приём. Он осторожно взял мою руку. — Тогда я буду серьёзным. Очень серьёзным. До отвращения. — У тебя получится. Он наклонился и поцеловал мои пальцы. Так бережно, будто они были не моими пальцами, а чем-то хрупким, как хрусталь. Вообще, я считаю, что моя реабилитация началась не тогда, когда меня поставили на ходунки. Она началась раньше. Когда физиотерапевт сказала: — Сегодня попробуем сесть. Помню, что посмотрела на врача так, будто поступило предложение мне пробежать марафон. — Сесть? — Сесть. — То есть… просто сесть? — Для начала. В тот момент рядом стояла Кира. Она пришла ко мне почти сразу, как только её пустили. У неё самой на лице долго держалась эта тень… Как бы это назвать… вина выжившего человека. Хотя она ни в чём не была виновата. Её тоже держали. Её тоже пугали. Просто ей повезло остаться целой. И почему-то именно это её мучило. Странная женщина. — Кать, — сказала она тихо, — я рядом. Я кивнула. — Только если я начну ругаться, сделай вид, что не слышала. Кира попыталась улыбнуться. — Пушкарёва, ты думаешь, я не слышала как в прошлый раз орала на Милко? Не думай, что я испугаюсь, у тебя язык похлеще моего братца будет. Физиотерапевт помогла мне повернуться. Я вцепилась в край кровати так, будто от этого зависела моя жизнь. Хотя, наверное, так и было. Каждое движение отзывалось в боку, в спине, в ноге. Таз словно собирали заново, а он был против. Мне казалось, что тело предало меня. Или я его. Мы с ним лежали в одной палате, но не разговаривали. — Дышим, Екатерина, — сказала врач. — Не задерживаем дыхание. — Я стараюсь. — Хорошо. Ещё чуть-чуть. Я села. Всего лишь села. И заплакала. Потому что я смогла. Но в то же время пришло понимание, что меня ждёт очень долгая реабилитация и пути назад уже нет. Кира испугалась. — Кать… — Ничего, — выдохнула я. — Я просто… сижу. Она опустилась рядом на стул и тоже заплакала. — Ты сидишь, — сказала она. — Да. Ты сидишь, дура невероятная. — Спасибо за поддержку. — Всегда пожалуйста. Потом Александр сообщил, что ему нужно уехать в командировку. Он говорил об этом так, будто признавался в преступлении. — Это всего на несколько дней. Я смотрела на него внимательно. — Саша. — Я пытался перенести. — Саша. — Там ситуация с контрактом, если я не появлюсь… — Александр Юрьевич. Он замолчал. Я редко называла его так теперь. Обычно только когда хотела, чтобы он перестал носиться вокруг меня как взбесившийся хирург без диплома. — Ты поедешь, — сказала я. — Потому что компания не должна рухнуть только потому, что я временно решила освоить профессию лежачего философа. Он нахмурился. — Не шути так. — Я шучу ровно настолько, насколько могу без вреда для рёбер. — Я не хочу оставлять тебя. — Ты меня не оставляешь. Саш, ты не можешь постоянно сидеть около меня, тебе тоже нужно куда-то выбираться, а не курсировать между работой и больничными стенами, и я была бы полной эгоисткой, если бы обиделась на то, что ты уезжаешь в командировку. Дорогой, я ценю всё, что ты делаешь для меня: отдельная палата, за которую, я уверена, ты отстёгиваешь не малые деньжища, постоянное изобилие фруктов и витаминов, твои рассказы перед сном, чтобы я уснула, ты почти каждую ночь подрываешься ко мне, когда мне снятся кошмары. Это всего на пару недель? И что? Разве я умру без тебя? Он отвернулся к окну. Я видела, как у него напряглись плечи. — Я уже однажды не успел, Катя. Вот тогда я замолчала. Потому что с этим спорить было нельзя. Он видел, как я лечу вниз. Видел и не мог остановить. А потом моя остановка сердца. Двойная. И я понимала: моя боль была в теле, а его — где-то глубже, там, куда не наложишь гипс и не назначишь обезболивающее. Я протянула руку. — Подойди. Он подошёл сразу. — Саша, посмотри на меня. Он посмотрел. — Я здесь. Я жива. Я ужасно злая, потому что мне запрещают кофе, я пока не умею ходить, и мне больно даже от твоих трагических взглядов. Но я здесь. Он усмехнулся одними губами. — Мои трагические взгляды причиняют боль? — Невыносимую. Больше, чем физиотерапия. — Тогда я постараюсь смотреть оптимистично. — Не надо. Это будет ещё страшнее. Он сел рядом и осторожно коснулся моего лица. — Кира будет рядом. И Кристина. Я моргнула. — Кристина? — Да. — Твоя сестра Кристина? — У меня, насколько я знаю, одна старшая сестра Кристина. — Саша, она же… — Что? — Она может ворваться в палату, назвать врача «дядькой с фонендоскопом» и устроить переворот в отделении. Он впервые за день почти рассмеялся. — Именно поэтому я и оставляю её за главную. Кристина появилась на следующий день. Я услышала её раньше, чем увидела. — Так, дядьки и тётьки в белых халатах, где тут наша героиня? Не надо делать вид, что вы не понимаете, я вижу по глазам, понимаете прекрасно. Дверь открылась, и в палату вошла Крис. Я раньше, за долго до всего этого, видела её несколько раз, но сейчас она выглядела как человек, который пришёл не в больницу, а на штурм маленького государства. Яркий шарф, решительное лицо, пакет фруктов в одной руке и какая-то папка в другой. За ней — Кира, чуть смущённая, но уже почему-то спокойнее. — Катерина! — объявила Кристина. — Я назначена главным надзирателем по восстановлению твоей вертикальности. — Моей чего? — Вертикальности. Будем возвращать тебя в стоячее положение. Лежачая Катя, конечно, концептуально, но скучно. Кира тихо сказала: — Кристин, может, помягче? — Я мягко. Я вообще сегодня плюшевая. Я посмотрела на неё и неожиданно почувствовала облегчение. Потому что все вокруг говорили шёпотом. Смотрели осторожно. Двигались рядом со мной так, будто я могла рассыпаться от громкого звука. А Кристина вошла и сразу сделала вид, что я не хрустальная. Что я не трагедия. Что я человек, который просто временно оказался в сложных обстоятельствах и теперь будет из них выбираться. Очень шумно. Очень по-воропаевски. — Александр уехал? — спросила я. Кристина кивнула, и её лицо на секунду стало серьёзным. — Уехал. Но перед этим вынес мне мозг, Кире мозг, врачу мозг и, кажется, охраннику на входе тоже чуть-чуть досталось. Велел докладывать ему обо всём. — Обо всём? — Ну, я не буду писать ему, сколько раз ты моргнула. Хотя он бы хотел. Кира села ближе ко мне. — Он очень переживает. — Знаю, — сказала я. Кристина поставила пакет на тумбочку. — Но пока он там спасает контракты и страдает красивым мужским страданием, мы тут займёмся делом. — Делом? — Реабилитацией, Пушкаридзе. Великий путь от «не трогайте меня, я мебель» до «держитесь все, президент идёт». Я улыбнулась. Осторожно. С учётом рёбер. Первый раз меня поставили на ноги через несколько дней. Не сразу ходить. Нет. Просто встать. Я раньше никогда не думала, что стоять — это навык. Казалось, человек встаёт так же естественно, как дышит. Просто берёт и встаёт. Оказалось, нет. Иногда нужно, чтобы тебя учили. Сначала кровать подняли. Потом мне помогли сесть. Потом передо мной поставили ходунки. Я посмотрела на них с ненавистью. — Они выглядят унизительно. Физиотерапевт спокойно ответила: — Они выглядят устойчиво. Кристина, сидевшая в кресле, подняла палец. — Вот! Устойчивость теперь новый тренд на сексуальность. Кира закашлялась. — Кристина! — Что? Я мотивирую. Я держалась за ходунки. Руки вспотели. Сердце колотилось так, будто я снова стояла у края. И вдруг я поняла: я боюсь не боли. Я боюсь упасть. Смешно, наверное. После того, что уже случилось, обычное падение на пол не должно было пугать. Но тело помнило. Оно не рассуждало. Оно не знало, что вокруг врачи, Кира, Кристина, поручни, страховка. Для тела любое движение вниз теперь было катастрофой. — Не могу, — прошептала я. В палате стало тихо. Даже Кристина молчала. Физиотерапевт не торопила. — Можете. Но не обязаны прямо сейчас. Вот это почему-то ударило сильнее всего. Не обязаны. После всего, что случилось, мне всё время казалось, что я обязана. Быстрее восстановиться. Быть сильной. Не пугать Александра. Не расстраивать Киру. Не давать Павлу Олеговичу и Андрею победить даже в воспоминаниях. Обязана. А тут мне сказали: не обязана. И я впервые позволила себе честно сказать: — Мне страшно. Кира подошла ближе. — Я знаю. Я посмотрела на неё. — Ты тоже боишься? Она кивнула. — Иногда. Когда слышу резкие голоса. Когда кто-то закрывает дверь на ключ. Когда вижу Андрея… даже по телевизору, в старых записях. Она сглотнула. — Но ты же мне тогда сказала, что страх, это не приказ. Помнишь? Я не помнила. Наверное, сказала что-то в тот кошмарный день, чтобы удержаться самой. Кристина поднялась с кресла. Без шуток. Без своих «дядек» и «тёток». — Катя, ты не должна сегодня стать героем. Не надо. Просто перенеси вес. Чуть-чуть. Мы рядом. Если что, обязательно поймаем. Я вообще старшая Воропаева, я людей ловлю профессионально. Особенно тех, кто пытается рухнуть из гордости. Я выдохнула. Раз. Ещё раз. Рёбра отозвались болью, но терпимой. Я перенесла вес на здоровую сторону. Потом — чуть-чуть на больную. Мир качнулся. Я вцепилась в ходунки. — Больно. — Знаю, — сказала физиотерапевт. — Но вы стоите. Я стояла. Несколько секунд. Может, десять. Может, меньше. Но я стояла. Кира закрыла рот ладонью. Кристина отвернулась к окну и подозрительно долго рассматривала подоконник. — Кристина, — сказала я с трудом, — ты плачешь? — Ничего подобного. У меня аллергия на героизм. Вечером позвонил Александр. Я уже лежала, выжатая, злая, гордая и совершенно обессиленная. Кристина держала телефон у моего уха, потому что мне было лень даже это. — Катя? — голос Александра звучал напряжённо. — Как ты? Я посмотрела на Киру. Она улыбалась. На Кристину. Та одними губами сказала: «Скажи ему». Я закрыла глаза. — Я сегодня стояла. На другом конце стало тихо. Слишком тихо. — Саша? Он ответил не сразу. — Сколько? — Недолго. — Сколько, Катя? — Несколько секунд. Он выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Господи… — Не начинай трагический взгляд по телефону. — Я сейчас не смотрю трагически. — Врёшь. — Да. Я улыбнулась. — Я стояла, Саша. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я горжусь тобой. И вот тут я чуть не расплакалась снова. Потому что днём я держалась. При враче, при Кире, при Кристине. Я была храброй пациенткой. Упрямой Катей Пушкарёвой. А от его «я горжусь тобой» внутри всё размякло. — Я очень устала, — призналась я. — Тогда спи. — А ты? — Я тоже попробую. — Не будешь всю ночь звонить Кире и Кристине? Кристина тут же громко сказала: — Передайте этому дядьке, что если он будет звонить после полуночи, я поставлю телефон в режим «покойники спят»! Александр, кажется, услышал. — Это Кристина? — Она самая. — Скажи ей, что я всё понял. — Он всё понял, — передала я. — Не верю, — сказала Кристина. — Но оценим попытку. Дни пошли один за другим. Реабилитация оказалась не прямой дорогой, а лестницей, где иногда тебя сбрасывает на пару ступенек вниз. Были хорошие дни. Когда я могла сесть уже без помощи. Когда удавалось сделать движение ногой, и физиотерапевт говорила: — Отлично, Екатерина. Ещё раз. Были плохие. Когда я просыпалась уже уставшей. Когда казалось, что нога никогда больше не станет моей. Когда хотелось швырнуть подушку в стену, но рёбра не позволяли даже нормально размахнуться. Однажды я сорвалась. — Я не могу больше! — сказала я резко. — Не могу! Сколько можно? Один шаг — и все радуются, как будто я Эверест покорила. А я просто хочу дойти до двери без этих железяк! Кира замерла. Кристина, которая обычно в таких ситуациях начинала говорить что-нибудь невозможное, вдруг подошла и села рядом. — Злись, — сказала она. Я посмотрела на неё. — Что? — Злись. Нормально. Ты не обязана быть милой больной девочкой, которая всем благодарно улыбается. Тебя сломали. Теперь ты собираешься обратно. Это больно. Это бесит. Так что злись. — Я не хочу быть сломанной. — Ты не сломанная, — сказала Кира вдруг твёрдо. — Ты заживаешь. Это разные вещи. Я отвернулась. Эта фраза осталась со мной. Ты не сломанная. Ты заживаешь. Потом начались первые шаги. Настоящие. Физиотерапевт стояла сбоку. Кира — впереди, словно могла взглядом удержать меня на ногах. Кристина — сзади, готовая поймать, подхватить, отругать весь мир и при необходимости лично отменить гравитацию. — Один шаг, — сказала врач. Я посмотрела на ходунки. На свои руки. На пол. Пол казался слишком далёким и слишком близким одновременно. — Катя, — тихо сказала Кира, — смотри на меня. Я подняла глаза. — Не вниз. На меня. Я сделала вдох. Первый шаг был жалким. Маленьким. Неуверенным. Нога слушалась плохо, больная сторона тянула, тело дрожало от напряжения. Но это был шаг. Мой. Я не упала. И это всего за пару недель! — Есть, — сказала врач. — Хорошо. Очень хорошо. — Второй? — спросила Кристина. — Не командуй пациентом, — сказала Кира. — Я не командую, я вдохновляю. Я усмехнулась. — Второй. И сделала второй. Когда Александр вернулся, я уже могла пройти несколько шагов с поддержкой. Мы решили не говорить ему заранее. Кристина назвала это «операция: добить Воропаева счастьем». Кира сказала, что название ужасное, но план поддержала. Он вошёл в палату быстро, почти резко. С дорожной сумкой, уставший, небритый, с тем самым лицом человека, который ехал всю дорогу и думал только о том, успеет ли. — Катя. Я сидела на краю кровати. — Привет. Он подошёл, поцеловал меня в лоб, потом в руку. — Как ты? — Сейчас покажу. Он нахмурился. — Что покажешь? Кристина за его спиной шепнула: — Тётьки, дядьки, внимание, исторический момент. — Кира шикнула на неё, а я взялась за ходунки. Александр сразу напрягся. — Катя, осторожно. — Вот только не начинай. Физиотерапевт кивнула мне. Я поднялась. Медленно. С усилием. Не красиво, конечно. Не так, как в кино, где героиня после трагедии встаёт под музыку, и у неё даже волосы лежат идеально. У меня дрожали руки. Болело бедро. Рёбра ещё ныли. Я боялась. Но я стояла. А потом сделала шаг. Один. Второй. Третий?! Воропаев смотрел на меня так, будто я действительно шла не по больничной палате, а возвращалась к нему с того самого края, откуда меня однажды не смогли удержать. Хотела сделать и четвертый, но сил уже не хватало. — Всё, — сказала я. — Пока хватит. Не будем портить драматургию падением в финале. Он подошёл ко мне, но не бросился хватать. Просто встал рядом, ожидая, пока я сама разрешу. И я разрешила. Он обнял меня осторожно, очень осторожно, как тогда в больнице. Но теперь я стояла. Пусть с ходунками. Пусть недолго. Но стояла. — Ты вернулась, — сказал он мне в волосы. Я закрыла глаза. — Я ещё возвращаюсь. — Я подожду. Кристина громко всхлипнула. — Всё, я официально отменяю цинизм на пять минут. Кира засмеялась сквозь слёзы. — Только на пять? — Не наглей, младшая. Я улыбнулась. Наверное, реабилитация — это не только про мышцы, кости и суставы. Не только про то, как заново учиться ходить после осложнённого перелома. Не только про дыхание, боль и расписание процедур. Это про доверие. К своему телу, которое выжило. К людям, которые стоят рядом и не требуют от тебя невозможного. К будущему, которое сначала выглядит как два шага с ходунками, а потом — как дверь, до которой ты однажды дойдёшь сама. Я пока не бегаю. Не врываюсь в кабинет Коли вихрем, но каждое утро я просыпаюсь и учусь заново. Когда Коля с Викой ко мне приезжали, я показала свои умения. Не думала, что первые шаги могут доводить людей до слёз, однако… Коля даже сказал: — Пушкарёва, если ты ещё раз выйдешь замуж за какого-то мудака, который сломает тебе жизнь, поверь, спокойной жизни на том свете у тебя не будет! Женская часть Воропаевых спешно с нами распрощалась и мы с Сашей остались вдвоем. — Ты приехал прямо сюда? — спросила я. — Да. — Даже домой не заехал? — Нет. — Александр Юрьевич, вы нарушаете элементарные правила гигиены после дороги. — Я потом исправлюсь. — Сумку хотя бы в гостиницу отвёз что ли... — Катя. — Что? Он посмотрел на меня так, что все мои слова застряли где-то в горле. — Я не мог сначала поехать куда-то ещё. Я никогда не была красоткой, особенно сейчас. Я одета была в растянутую пижаму, голова... явно не с причёской, а с волосами, которые Кира утром кое-как собрала, а Кристина назвала это «интеллигентным гнездом». У меня болели рёбра. Ныла нога. На тумбочке стояли лекарства, вода и стаканчик с трубочкой. И всё равно, когда Сашка наклонился и поцеловал мои пальцы, мне показалось, что ничего прекраснее со мной никогда не происходило. — Как прошла командировка? — спросила я тихо. — Успешно. — Это значит, ты всех победил? — Почти. — Почти? — Некоторых пришлось просто убедить. — Убедить по-воропаевски? — Очень вежливо. — Страшно представить. Он улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Я всё время думал о тебе. — Саша… — Когда сидел на переговорах. Когда подписывал документы. Когда ночью возвращался в номер. Я ловил себя на том, что слушаю телефон, даже если он не звонил. — Кристина сказала, что если ты позвонишь после полуночи, она… — Поставит телефон в режим «покойники спят». Да. Она сообщила мне потом лично. Я не выдержала и тихо рассмеялась. Боль в рёбрах тут же напомнила о себе, но уже не так резко. Или я просто привыкла, что радость тоже иногда немного болит. Александр тут же насторожился. — Больно? — Терпимо. — Точно? — Саша, если ты будешь спрашивать это каждый раз, когда я улыбаюсь, мне придётся запретить тебе присутствовать при моём хорошем настроении. Он осторожно коснулся моей щеки. — Не запрещай. Я замолчала. Он тоже. За окном темнело. В палате горела только небольшая лампа у кровати, и от этого всё казалось мягче: белые стены, медицинские приборы, даже металлические ходунки выглядели не такими чужими. Александр вдруг поднялся. — Я кое-что должен сделать. Я насторожилась. — Если ты сейчас достанешь из сумки очередной список рекомендаций от европейского специалиста… — Нет. — Или будешь убеждать меня поехать в реабилитационный центр в Швейцарии… — Не сейчас. — То есть позже будешь? — Катя. Он произнёс моё имя так, что я замолчала. Саша подошёл к своей сумке. Открыл её. Я сначала не поняла, что происходит. Он достал не папку, не документы, не ноутбук. Маленькую тёмную коробочку. Я перестала дышать. Совсем. Он вернулся ко мне и остановился рядом. — Саш… — Подожди, — тихо сказал он. — Если я сейчас не скажу, то опять начну подбирать идеальный момент. А я понял, что идеальных моментов не бывает. Он опустился передо мной на одно колено. Очень аккуратно, рядом с моим креслом, так, чтобы быть со мной на одном уровне. У меня дрогнули губы. — Александр Юрич… — Нет, — он улыбнулся едва заметно. — Сегодня можно без «Юрьевича». Я прижала руку к груди, потому что сердце билось так, будто решило восстановиться быстрее всего остального тела. — Катя, — сказал он. — Я много раз представлял, как это будет. Не здесь. Не в больничной палате. Без этого запаха лекарств, без твоих ходунков рядом, без моего дорожного вида и полного отсутствия романтической подготовки. Он посмотрел на коробочку в своей руке. — Я думал, что сделаю всё красиво. Ресторан. Цветы. Музыка. Может быть, глупый пафосный вид, который мне, как ты сказала бы, совершенно не идёт. — Согласилась бы, — прошептала я. Он улыбнулся, но глаза у него были серьёзные. — А потом я понял: мне не нужен красивый фон, чтобы сказать тебе главное. Мне нужна ты. Живая. Упрямая. Невероятная. Та, которая плачет от боли, а потом всё равно делает ещё один шаг. Та, которая боится и всё равно учится стоять. Та, которая может ругать меня за трагический взгляд, когда сама держится из последних сил. У меня уже текли слёзы. Тихо, без рыданий. Просто катились по щекам, и я не успевала их вытирать. — Я не хочу больше ждать момента, когда всё станет «как положено», — продолжил он. — Потому что как положено, хм, это не ресторан и не музыка. Как положено, это... это честно. Это рядом. Это когда человек знает твой страх, твою боль, твою слабость и всё равно смотрит на тебя так, будто ты самое сильное, что он видел в жизни. Он открыл коробочку. Внутри было кольцо. Тонкое, светлое, с небольшим камнем, который поймал ламповый свет и дрогнул, как крошечная звезда. Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Александр взял мою руку. — Екатерина Валерьевна Пушкарёва, — сказал он, и голос его чуть сорвался. — Катя. Любимая моя. Выйди за меня замуж. Я закрыла глаза. На секунду передо мной снова возник тот день. Чужие руки. Закрытая дверь. Голос Павла Олеговича. Лицо Андрея. Край. Падение. А потом — всё исчезло. Потому что здесь был Александр. Мой Саша. На колене передо мной. С кольцом. С глазами, в которых было столько любви и страха меня потерять, что мне захотелось не плакать, а жить. Очень сильно жить. Я открыла глаза. — Саша… Он замер. — Я сейчас не могу красиво встать, броситься тебе на шею и сказать «да» так, чтобы это выглядело эффектно. Он тихо засмеялся сквозь напряжение. — Мне не нужен эффект. — Я не могу пока танцевать на нашей свадьбе. — Подождём. — Я буду долго восстанавливаться. — Я знаю. — Иногда я буду злиться. — Я тоже умею. — Иногда мне будет страшно. — Тогда я буду рядом. Если ты позволишь. Я посмотрела на него и кивнула. — Да. Он не сразу понял. — Да? — Да, Александр Юрьевич. Я выйду за тебя замуж. Его лицо изменилось так резко, что у меня перехватило дыхание. Будто он только что услышал не ответ, а приговор к счастью. — Катя… — Только надень кольцо, пока я не начала говорить что-нибудь глупое от волнения. Он взял кольцо. Его пальцы дрожали. И это почему-то растрогало меня сильнее всего. Александр Воропаев, который мог одним взглядом заставить замолчать половину совета директоров. Который умел быть холодным, точным, безупречным. Который вёл переговоры так, будто родился с контрактом в руках. Сейчас он дрожал, надевая мне кольцо. Кольцо легко скользнуло на палец. Я посмотрела на него. На свою руку. На его руку поверх моей. И вдруг тихо сказала: — Красивое. — Я боялся, что не угадаю с размером. Но я помнил твой наказ, ты не ёлка. — Угадал. Везде. — Правда? — Правда. Оно не кричит. Не доказывает. Просто… моё. Он наклонился и поцеловал мою руку уже с кольцом. Потом поднялся, осторожно обнял меня, так бережно, чтобы не задеть рёбра. Я уткнулась лицом ему в плечо и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной. Просто быть. В его руках. — Я люблю тебя, — прошептал он. Я закрыла глаза. — Я тоже тебя люблю. Он чуть отстранился, посмотрел на меня и вдруг спросил: — Можно я тебя поцелую? Я улыбнулась сквозь слёзы. — После предложения руки и сердца спрашивать уже поздно. — Я всё равно буду спрашивать. — Тогда можно. Он поцеловал меня осторожно. Сначала почти невесомо, будто боялся, что я исчезну. Потом глубже — но всё равно бережно, с такой нежностью, что у меня внутри что-то расправилось. Не больное. Не сломанное. Живое. В этот момент дверь распахнулась. — Так, я просто проверить, не умерли ли вы тут от романтики, — заявила Кристина и застыла на пороге, - а вообще, я забыла свою сумочку, и кажется, не зря. За её плечом появилась Кира. — Кристина, ну я же сказала постучать… Кира замолчала, увидев коробочку в руке Александра и кольцо на моём пальце. Тишина длилась ровно две секунды. Потом Кристина выдохнула: — О-о-о. Дядька всё-таки решился. Александр повернулся к ней. — Кристина. — Что «Кристина»? Я старшая в семье, я имею право на торжественный комментарий. Кира прикрыла рот ладонью. — Катя… Я подняла руку с кольцом. — Я сказала да. Кира расплакалась сразу. Без попыток скрыть. Кристина сначала подняла глаза к потолку, будто пыталась сохранить достоинство, потом махнула рукой. — Всё. Обниматься нельзя, потому что у нас тут рёбра, суставы и прочая медицинская бюрократия. Поэтому я обнимаю вас всех мысленно. Очень крепко. Прямо душу выжимаю. Я рассмеялась. — Кристина… — А ты, — она ткнула пальцем в Александра, — молодец. Наконец-то сделал что-то без совета директоров. — Я старался. — Видно. Даже кольцо нормальное выбрал. Не кирпич на палец, а человеческое. Кира подошла ко мне и осторожно поцеловала в щёку. — Я так рада, Кать. — Я тоже, — сказала я. И это было самое простое и самое точное, что я могла сказать. Позже, когда Кира и Кристина окончательно ушли, оставив нас одних, Александр сел рядом со мной и снова взял мою руку. Он будто не мог перестать смотреть на кольцо. — Теперь ты точно никуда от меня не денешься, — сказала я. Он поднял глаза. — Это я должен был сказать. — Поздно. Я первая. Он улыбнулся. — Тогда я останусь. — Сейчас? — Сейчас. Завтра. Потом. Насколько позволишь. Я посмотрела в окно. Там уже совсем стемнело, но в стекле отражались мы: я в кресле, бледная, уставшая, с пледом на коленях; он рядом, всё ещё в дорожной одежде, с лицом, на котором наконец появилась не тревога, а покой. И кольцо на моей руке. Маленький светлый круг. Обещание. Не того, что больше не будет больно. Не того, что всё сразу станет легко. А того, что теперь каждый мой шаг — даже самый трудный — будет не в пустоту. — Саша, — сказала я тихо. — Да? — Когда я снова смогу ходить нормально… мы потанцуем? Он сжал мою руку. — Обязательно. — Даже если я буду наступать тебе на ноги? — Особенно если будешь. — А если я устану через минуту? — Тогда мы остановимся. — А если я испугаюсь? Он наклонился и коснулся лбом моего лба. — Тогда я просто буду держать тебя крепче. Я улыбнулась. И впервые после падения подумала не о том, как долго мне ещё восстанавливаться. А о том, что однажды я действительно встану. Сделаю шаг. Потом ещё один. И где-то впереди будет музыка, его руки и наша жизнь, в которую я буду возвращаться медленно, больно, упрямо. Но уже не одна.