Часть 57

POV Николай Я, честно говоря, очень не люблю больницы. Не потому что боюсь врачей. Хотя, если врач смотрит на меня поверх очков и говорит, что мне надо бы провериться, я сразу вспоминаю десять срочных дел и одно неотложное совещание. Просто больницы — это место, где даже самые сильные люди почему-то мне кажутся маленькими и беззащитными. А Катя не должна была быть маленькой и беззащитной. Хотя, Катя вообще никому ничего не должна, кроме себя. Просто Катя с детства была… ну, Катей. Такая девчонка, которая могла стоять во дворе в очках, с косичками, с этим своим серьёзным лицом и доказывать мальчишкам, что если они не умеют делить конфеты поровну, то им вообще рано вступать в цивилизованное общество. Я тогда ещё подумал: «Вот она вырастет — и либо станет учительницей, либо будет командовать миром». Миром она пока не командовала. Но Зималетто — вполне. И вот он я, взрослый человек, финансовый директор, почти руководитель модного дома, между прочим, ну, пока Кати нет, стоял в коридоре с пакетом фруктов и каждый раз боялся зайти. В пакете были яблоки, груши и какие-то дурацкие йогурты, потому что я не знал, что ей можно. Поэтому взял всё, что выглядело полезно и не слишком подозрительно. Перед дверью я остановился и сказал себе: — Так, Зорькин. Соберись. Ты не на похороны пришёл. Ты к Кате пришёл. А к Кате нельзя с лицом, как будто тебя только что уволили из жизни. Я постучал. Изнутри послышалось: — Войдите. Голос был слабее обычного. Но это был её голос. Я открыл дверь. Катя сидела. Не лежала. В кресле у кровати, укрытая пледом, немного бледная, худенькая, с усталым лицом, но сидела. Сама. Ну, может, не совсем сама, но сидела. И у меня внутри что-то как будто подпрыгнуло и врезалось в рёбра. — Катюха, — сказал я, и голос у меня предательски дрогнул. — Ты… ты сидишь? — это был в первый раз, когда я увидел её успехи. Она посмотрела на меня поверх очков — да, очки ей уже вернули, слава богу, а то без них это была не совсем Катя, а какая-то трагическая версия Кати. — Сижу, Коля. Представляешь? Достижение века. Я стоял на пороге с пакетом и глупо улыбался. — Ничего себе… Нет, ты понимаешь, да? Ты сидишь! — Коля, это пока не олимпийская медаль. — А я считаю, олимпийская. Даже две. Одну за посадку, вторую… за характер. Она улыбнулась. Осторожно, будто улыбаться ей тоже приходилось по инструкции врача. Но я помнил, шутить много нельзя, рёбра. — Проходи уже. А то ты сейчас пустишь корни в дверях. Я вошёл, поставил пакет на тумбочку и начал доставать покупки. — Так, я тут принёс фрукты. Яблоки. Груши. Йогурты. Правда, не знаю, можно тебе йогурты или нет. Если нельзя, я сам съем. В медицинских целях. Не пропадать же добру. Катя посмотрела на пакет. — Коля, ты принёс шесть йогуртов. — Я волновался. — И поэтому купил йогурты? — У каждого свои методы борьбы со стрессом. Она тихонько рассмеялась и тут же поморщилась. Я застыл. — Больно? — Коля, хотя бы ты не начинай. Я хочу улыбаться, хочу смеяться. Да, мне больно, но мир на этом не заканчивается. А то я тебе, когда выздоровею, сама пирожки испеку и заставлю тебя съесть. — Так, всё, больше не спрашиваю. Мой желудок мне дороже. Он всё ещё помнит твою шарлотку… Я сел рядом и наконец позволил себе нормально на неё посмотреть. Бледная. Уставшая. Но живая. И это «живая» было таким огромным, что никакие слова к нему не подходили. Я помнил, как мне сообщили, что произошло. Помнил этот ледяной провал внутри. Катя. Падение. Переломы. Остановка сердца. Больница. Я тогда сначала не поверил. Человек всегда сначала не верит в ужасное. Думает: «Нет. Перепутали. Не с ней. Не с нашей Катей». А потом понимает — с ней. И мир становится каким-то неправильным. — Ты чего так смотришь? — спросила она. Я моргнул. — Как? — Как будто я сейчас исчезну. Вы с Воропаевым как будто сговорились. Двое из ларца одинаковых с лица. Я сглотнул. — Извини. И не сравнивай меня с этим засранцем, вот ещё, ничего я тут не это самое. А то близнец у меня. Она смягчилась и слегка засмеялась. — Я здесь, Коль. — Знаю. — Правда здесь. — Знаю, — повторил я. — Просто мне надо пару минут, чтобы мозг догнал. Она протянула мне руку. Я осторожно взял её ладонь. Маленькая, тёплая, тонкая. Та самая рука, которой она когда-то в школе переписывала мне домашку по математике, потому что «Коля, ну нельзя же так позориться на дробях». — Как ты? — спросил я. Она фыркнула. — Это сложный вопрос. — Тогда коротко. — Коротко: жива. Злюсь. Учусь заново делать простые вещи. Иногда получается. — Садиться уже получается. — Да. — Это прекрасно. — Коля… — Нет, я серьёзно. Ты просто не понимаешь. Для тебя это «села в кресло». А для меня это… Катя возвращается. Она отвела глаза. — Медленно. — А куда нам спешить? Мы с тобой с детства знаем: ты если уж куда-то идёшь, то доходишь, хоть и с приключениями. Даже если по дороге всех замучаешь правильными расчётами. — Я никого не мучила. — Катя, ты в пятом классе составила график дежурств по двору. — Зато во дворе стало чисто. — Вот именно. Поэтому я не сомневаюсь: ты и реабилитацию превратишь в таблицу, график и план выполнения. Она посмотрела на меня виновато. — Уже превратила. Я хлопнул себя по колену. — Я знал! Господи, Катерина Валерьевна, как же я по тебе соскучился. Она улыбнулась — уже чуть свободнее. А я сидел рядом и думал, что, наверное, счастливые моменты бывают странными. Сидишь в больничной палате, рядом ходунки, лекарства, запах антисептика, а ты счастлив просто потому, что твоя подруга детства сидит в кресле и спорит с тобой. Потом она спросила: — Как там Зималетто? Я сразу сделал вид делового человека. — А вот тут, между прочим, есть новости. Дела идут неплохо. Она подняла брови. — Неплохо? — Не надо так удивляться. Мы там, знаешь ли, не просто кофе пьём и бегаем кругами с криками когда Пушкарёва вернётся. — Коля. — Ну… почти не бегаем. — и тут она снова рассмеялась. Она внимательно посмотрела на меня. — Честно? Я вздохнул. — Честно? Трудно. Очень трудно. Без тебя всё не так. Ты у нас была мозг, совесть и калькулятор в одном лице. — Зорькин! — Что? Это комплимент. Редкий, между прочим. Ты знаешь, я не любитель их делать. — И как Вика с тобой живёт? — Так, давай тут не Викай. Вика это другое! Я поправил очки, хотя они у меня и так сидели нормально. — Короче, мы справляемся. Рома вернулся в штат. Катя оживилась. — Роман? — Да. Наш Малиновский. Представляешь? Наш вечный источник сомнительных идей теперь вполне прилично помогает руководить модным домом. — Рома помогает? Вы его там под дулом пистолета что ли заставили вернуться? — Помогает. И, что самое страшное, иногда говорит разумные вещи. Я сначала думал, походу температура. У него или у меня. Катя тихо улыбнулась. — Он многое пережил. — Да, — сказал я уже серьёзнее. — Он изменился. После всего этого… Рома уже не тот балагур, который раньше мог любую катастрофу превратить в анекдот. Хотя анекдоты всё равно пытается. Но теперь он правда включился. Встречи, поставщики, показы, финансы, переговоры. Иногда, конечно, его заносит, и мне приходится говорить что мы серьёзная компания, а не цирк на выезде, но в целом он молодец. Катя слушала внимательно, и я видел, как ей важно это знать. Что компания не развалилась. Что её работа не погибла. Что после всего этого кошмара жизнь всё равно продолжается. — А Александр? — спросила она тихо. Я хмыкнул. — Ну вот. Дошли до твоего Воропаева. Она прищурилась. — Моего? — А чей он ещё? Он же теперь ходит по Зималетто с таким лицом, будто лично отвечает за судьбу каждой пуговицы. Катя чуть покраснела. И тут я заметил кольцо. Сначала просто блеснуло на пальце. Я замолчал. Посмотрел внимательнее. Кольцо. Кольцо было такое… говорящее. Я медленно поднял глаза на Катю. — Это что? Она поняла сразу. Рука у неё чуть дрогнула, но она не спрятала её. Наоборот, посмотрела на кольцо с такой мягкой улыбкой, что у меня внутри сразу начался настоящий финансовый кризис. — Саша сделал мне предложение. Я уставился на неё. — Что сделал? — Предложение. — Какое предложение? — Коля. — Нет, я уточняю. Предложение руки и сердца? Или предложение по реструктуризации долгов? — Первое. Я откинулся на спинку стула. — Так. Подожди. Мне нужно сесть. — Ты уже сидишь. — Тогда мне нужно сесть морально. Катя улыбалась, а я смотрел на неё и пытался подобрать правильную реакцию. — Нет, Пушкарёва, — я подорвался с места и начал ходить туда-сюда, — ты конечно крысятина редкостная! Тебе сделали предложение, а ты, своему лучшему другу, своему, можно сказать, не кровному брату, не сказала? Тебе при падении мозги отшибло что ли? — Коль, Коля, а мне Кира принесла пирожки, с малиной. Коль, ну я просто не успела, честно-честно. — Да пошла ты, Катерина Вареньевна, точнее, Валерьевна, пирожки сюда давай, тебе фигуру беречь надо, всё равно тут бездельничаешь, — обиженно произнёс я, а потом кашлянул. — Ну, хрен с тобой, ты прощена… Однако надо хорошо подумать над этим предложением. Я бы не стал торопиться с ответом Катя приподняла бровь. — Началось. Коль, может ты просто завидуешь, что предложение сделали не тебе? Давай я Вику сподвигну на этот шаг? — Дура, да? Катерина Валерьевна, это серьёзное дело. Замуж же, это не йогурт выбрать. Тут надо смотреть на состав, срок годности и условия хранения. — Ты сравнил Александра с йогуртом? — Я волнуюсь, у меня метафоры страдают. Ну хочешь с пирожками сравню. Вот твой Александр точно не пирожок от тёти Лены. Я бы такой даже есть не стал. Она рассмеялась, а я сразу поднял палец. — Не смей смеяться, у тебя рёбра. — Тогда не говори смешно. — Я вообще-то драматически выступаю. Она протянула руку и показала кольцо. — Красивое? Я посмотрел. Кольцо действительно было красивое. Не кричащее, не вульгарное, не кричащее, что оно дорогое. Тонкое, аккуратное, очень Катина вещь. Пришлось признать: — Красивое. Она просияла. И вот тут я окончательно понял: всё. Сопротивление бесполезно. Наш боец окончательно потерян. — Он приехал сразу после командировки, — сказала она. — Даже домой не заехал. — Конечно, не заехал. У него же теперь тут главное министерство. — Николай Антонович! — Да что опять? Я между прочим признаю его заслуги. Я почесал затылок. — Ладно. Слушай. Я всё ещё не доверяю твоему Воропаеву полностью. Он у меня всё ещё подозрительный. — Почему? — Потому что слишком собранный. Слишком умный. Слишком хорошо смотрит на людей, как будто уже знает их слабые места и прикинул, куда нажать. Катя молчала. Я вздохнул. — Но. Она посмотрела на меня внимательнее. — Но если ты с ним счастлива, чёрт с тобой, выходи. Правда. Я вижу, как ты говоришь о нём. И как он смотрит на тебя, я тоже видел. Даже мне, человеку с естественной аллергией на Воропаевых, понятно, что он тебя любит. Она тихо сказала: — Любит. — Вот. Поэтому я благословляю. Не официально, конечно. Я тебе не батюшка и не дядя Валера… Но как друг детства, который видел тебя с косичками, в очках и с портфелем больше тебя самой, заявляю: если он сделает тебя счастливой, я буду за. Скрипя сердцем, конечно, но за. Катя смотрела на меня с таким выражением, что я поспешил добавить: — Но если он тебя обидит, я его прибью. — Коля! — Я уже дцать лет Коля. Я не буквально. Ну… почти. Я человек мирный, но за тебя могу стать очень неприятным финансовым инструментом. Она прикрыла лицо ладонью. — Господи. — И передай ему: я буду следить. — Передам. — Нет, лучше не передавай. Я сам скажу. Посмотрю ему в глаза и скажу: «Александр Юрьевич, одно неверное движение — и я вам устрою такой аудит личной жизни, что вы сами попроситесь в налоговую». Катя смеялась уже беззвучно, чтобы не болели рёбра. Я сидел и чувствовал, как у меня самого отпускает. Потому что она смеялась. После всего Катя смеялась. Потом мы ещё долго говорили о Зималетто. Я рассказал ей, что производство удалось удержать, что с поставщиками договорились, что часть проблем с коллекцией закрыли буквально на честном слове, Роминой наглости и моих таблицах. — Таблицы спасают мир, — сказал я. — Я всегда это знала. — И Александр, — признал я, не без внутреннего сопротивления, — тоже очень хорошо участвует в делах компании. Катя посмотрела на меня с лёгким удивлением. — Ты это сказал без сарказма? — Сам в шоке. Я наклонился ближе. — Если честно, Катя, без его помощи мы бы и половины дел не разрулили. Он подключил юристов, выбил нормальные условия по нескольким договорам, поговорил с инвесторами. Причём так поговорил, что они вышли с лицами людей, которые только что поняли смысл жизни и подписали нужные бумаги. — Это похоже на Сашу. — Да уж. Он иногда страшный человек. Полезный, но страшный. — Коля. — Что? Я хвалю твоего жениха как умею. Она посмотрела на кольцо и тихо сказала: — Жениха. И от того, как она произнесла это слово, я вдруг почувствовал ком в горле. Катя выходит замуж. Моя Катя. Во второй раз. И надеюсь этот раз будет удачный и окончательный. Та самая девочка, с которой мы ели мороженое на лавочке, ругались из-за задач, мечтали о будущем, которое казалось большим и непонятным. Она столько всего пережила. Слишком много для одного человека. И всё-таки сидит здесь, в больничном кресле, с кольцом на пальце и говорит «жених» так, будто это слово про надежду. Я хотел сказать что-то умное. Очень хотел. Но вместо этого сказал: — Только платье выбирай удобное. Катя моргнула. — Что? — Ну а что? Ты же у нас восстанавливаешься. Никаких этих платьев, где дышать нельзя. И каблуки потом. Сначала здоровье, потом красота. — Спасибо, Коля. Очень романтично. — Я практичный друг. Романтика у тебя теперь от Воропаева. А я отвечаю за безопасность, здравый смысл и тревожные замечания. Она улыбнулась. — Я рада, что ты приехал. Я отвёл взгляд к окну. — Я тоже. — Ты очень переживал? — Нет, конечно. Я просто за это время чуть не поседел, три раза поругался с кофемашиной и начал разговаривать с финансовыми отчётами. — Значит, переживал. — Ужасно, — признался я. Она протянула руку, и я снова взял её ладонь. — Я выберусь, Коль. — Я знаю. — Не сразу. — А мы никуда не торопимся. — Мне ещё ходить учиться. Я кивнул. — Будешь. И тогда она сказала: — Я уже начала. Я не сразу понял. — Что начала? — Ходить. Первые шаги. С ходунками, конечно. Немного. Но уже. Я замер. Слова дошли до меня не сразу. Первые шаги. Катя. После перелома. После боли. После всех этих страшных врачебных фраз, от которых у меня внутри всё сжималось. Я хотел улыбнуться. Хотел сказать что-нибудь бодрое. Вроде: «Ну вот, я же говорил!» или «Скоро будешь бегать по кабинетам и всех строить». Но почему-то ничего не получилось. Глаза защипало. Я отвернулся. Катя тихо сказала: — Коль? — Сейчас, — пробормотал я. — Подожди. У меня… аллергия. — На что? — На героизм. Видимо, от Кристины Воропаевой заразился. Но слёзы уже покатились сами. Глупо, неловко, по-настоящему. Я закрыл лицо рукой. — Чёрт, Катя… Иди нахрен! Она молчала. А я сидел рядом с ней и плакал, потому что только сейчас до конца понял: она не просто выжила. Она возвращается. — Коля, ну ты чего, — сказала она мягко. — А ты чего? — всхлипнул я и тут же разозлился на себя. — Ты понимаешь вообще, что ты делаешь? Ты… ты после всего этого встаёшь. Ходишь. Пусть чуть-чуть, пусть с этими железными штуками, но ходишь. — Ходунками. — Да всё равно. Хоть с табуреткой на колёсиках. Главное ходишь. Она тоже заплакала. Совсем тихо. — Мне страшно иногда. — Конечно страшно, — сказал я, вытирая лицо рукавом. — Только дураку было бы не страшно. — Иногда кажется, что я не смогу. — Сможешь. — Ты так уверен? — Абсолютно. Потому что я знаю тебя дольше всех этих ваших Воропаевых, Ждановых, Малиновских и прочих драматических мужчин. Она улыбнулась сквозь слёзы. — И что ты знаешь? — Что Катя Пушкарёва после смерти родителей и сына, после неудачных попыток суицида, после такого падения наконец не опустила руки, а борется за себя, за свою жизнь. За свою счастливую жизнь, потому что моя Катя Пушкарёва этого заслуживает как никто другой! И если бы ты умерла тогда в скорой, как Жданов, я бы умер вслед за тобой и пошёл бы тебе уже там мозги вправлять. Катя рассмеялась — опять осторожно. — Так. Всё. Сентиментальная часть визита окончена. Теперь деловая. — Деловая? — Да. Я должен выяснить, когда тебя можно будет кормить нормальной едой, кто отвечает за твой график реабилитации и почему у тебя на тумбочке так мало шоколада. — Мне нельзя много шоколада. — Кто сказал? — Врач. — Подозрительный человек. — Ты невозможен, Коль. — Ладно, врачей не трогаем. Пока. В этот момент дверь приоткрылась, и в палату заглянула Кира. — Можно? — Конечно, — сказала Катя. Кира увидела мои красные глаза и сразу всё поняла, но, к её чести, не стала комментировать. Только мягко спросила: — Николай, вы уже знаете про первые шаги? Я поднял палец. — Знаю. И официально заявляю: это главное событие недели. Нет, года. Нет, десятилетия. Кира улыбнулась. — Кристина сказала примерно то же самое, только громче. — Уважаю Кристину. Женщина понимает масштаб. Катя посмотрела на нас и покачала головой. — Вы все сговорились. — Конечно, — сказал я. — У нас коалиция по возвращению Екатерины Валерьевны в вертикальное положение. Кира рассмеялась. — Кристине понравится название. — Пусть пользуется, но с указанием авторства. Потом пришёл Александр. Вот уж кого я не ожидал увидеть так быстро. Хотя, если честно, должен был. Он вошёл спокойно, но взгляд у него сразу нашёл Катю. Не комнату, не меня, не Киру. Катю. И это был тот самый взгляд, из-за которого мне очень хотелось продолжать ему не доверять, но получалось всё хуже. — Николай Антонович, — сказал он. — Александр Юрьевич. Мы обменялись рукопожатием. Крепким и очень содержательным. Катя посмотрела на нас с подозрением. — Только не начинайте. Я невинно поднял брови. — Мы ничего. Александр тоже сказал: — Абсолютно ничего. Кира тихо хмыкнула. Я посмотрел на Воропаева. — Я узнал новости. Он чуть повернулся к Кате, потом снова ко мне. — Про предложение? — И про предложение, и про первые шаги. — Понятно. Я прищурился. — Сразу скажу: я за Катю рад. Очень. Но к тебе у меня всё равно будут вопросы. Катя простонала: — Коля… Воропаев, к моему удивлению, не стал ни раздражаться, ни холодеть лицом. Он просто кивнул. — Это справедливо. Я даже немного растерялся. — Справедливо? — Да. Ты её друг. Имеешь полное право беспокоиться. Ну вот как с таким человеком спорить? Я кашлянул. — Тогда предупреждаю: если обидишь её… — Знаю, — сказал Александр. — Нет, не знаешь. — Догадываюсь. — Я тебя прибью. Катя закрыла глаза. — Господи, Коля. Кира отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Александр посмотрел на меня совершенно серьёзно. — Если я её обижу, я сам тебе помогу. И вот тут я окончательно понял, что Воропаев опасный человек. Потому что на эту фразу у меня не нашлось ни одной нормальной придирки. Я только буркнул: — Ладно. Посмотрим. Катя тихо сказала: — Спасибо. Я сделал вид, что не понял, за что. Потому что если бы понял, опять бы начал плакать, а я уже исчерпал лимит слёз на сегодняшний визит. Перед уходом я наклонился к Кате. — Ты давай там… не геройствуй сверх нормы. — Постараюсь. — Делай, что врачи говорят. — Буду. — Ешь нормально. — Да. — И не позволяй Воропаеву смотреть на тебя слишком трагично. Это вредно для нервной системы. Александр за моей спиной сказал: — Я работаю над этим. — Работайте лучше, Александр Юрьевич. Катя улыбнулась. Я поцеловал её в лоб — очень осторожно, как младшую сестру, которой она мне, в общем-то, всегда и была. Хотя младшей она никогда не казалась. Слишком умная. — Я ещё приеду, — сказал я. — Я буду ждать. — И в следующий раз ты мне покажешь эти свои шаги. Уже полноценные. Катя посмотрела на меня чуть испуганно, но потом кивнула. — Покажу. Я вышел из палаты и остановился в коридоре и задумался: за столько лет дружбы мне удалось увидеть Катю разной. Смешной с косичками и круглыми очками, упрямой, влюбленной, слабой, обиженной, раздавленной и невероятно сильной. Но такой — возвращающейся к себе шаг за шагом — я ещё не видел. И, наверное, это было самое важное. Кира с Кристиной будут рядом. Я тоже. А Катя… Катя снова будет ходить.

***

Я приехал к Кате через пару дней после нашего последнего разговора. Вообще я часто к ней приезжаю, Вика говорит, что мне стоит там прописаться, не в обиду, конечно же. Она не ревнует меня к Кате, она прекрасно понимает, насколько Катя мне дорога. Всю дорогу до больницы я убеждал себя, что не буду спрашивать прямо, просто зайду, узнаю, как она себя чувствует, оставлю фрукты, посижу немного, пораздражаю её и уйду. В конце концов, человек лежит в больнице, а не на заседании совета директоров. Но чем ближе я подходил к её палате, тем яснее понимал: я всё равно спрошу. Не потому что хотел поторопить, а потому что мне нужно было знать, где быть мне. Я остановился у двери и несколько секунд смотрел на табличку с номером палаты. В руках у меня был небольшой пакет: яблоки, виноград, йогурты без сахара. Да, за очередные йогурты она меня убьет, но это уже традиция. Во второй руке я держал книгу, которую купил по дороге. Постучал тихо. — Можно? Из палаты донёсся её голос: — Коля, если ты тоже с какими-то документами, я делаю вид, что сплю. Я невольно улыбнулся и открыл дверь. Катя сидела на кровати, подложив под спину подушку. Выглядела она лучше, чем в прошлый раз. Всё ещё бледная, уставшая, но взгляд уже был живее. На тумбочке стояла чашка с недопитым чаем, рядом лежала расчёска и несколько журналов, которые она, кажется, даже не открывала. — Документов нет, — сказал я и поднял руки, показывая пакет и книгу. — Можешь проверить. — Даже одного маленького отчётика? — Даже одного. — Подозрительно. Я подошёл ближе и поставил пакет на тумбочку. — Я работаю над собой. Вообще, я бы уже давно сбагрил тебе половину бумаг, ты наверняка скучаешь по ним. Катя посмотрела на книгу. — Это мне? — Да. Там нет ни одной таблицы. — Тогда уже интересно. Катя провела ладонью по обложке. — Спасибо. — Не за что. На этом разговор как будто должен был стать обычным. Про самочувствие. Про врачей. Про погоду. Про то, что в больнице невозможно нормально спать. Но я слишком плохо умел делать вид, что у меня ничего не крутится в голове. Катя заметила это почти сразу. Она положила книгу на одеяло и посмотрела на меня внимательнее. — Коля. — Что? — Ты сидишь так, будто пришёл сообщить мне что-то страшное. Будто у вас сломалась духовка и Вика больше не может печь тебе различные булочки. — Ооой, ха-ха, Пушкарёва, тебе всё хиханьки да хаханьки. Нет, — быстро сказал я. — Ничего страшного. — Тогда что? Я поправил очки, хотя они и так сидели нормально. — Я хотел поговорить. Она чуть заметно вздохнула. — О Зималетто? Я опустил взгляд. — Да. Катя отвернулась к окну. За стеклом был серый день, такой ровный и тихий, что казалось, время снаружи тоже взяло паузу. — Я думала, ты спросишь раньше, — сказала она. — Я не хотел давить. — А сейчас хочешь? — Нет. Она повернулась ко мне. — Но всё равно спросишь. Я кивнул. — Да. Катя молчала. И мне вдруг стало ужасно неловко. Будто я пришёл не к человеку, который мне дорог, а к президенту компании на приём по срочному вопросу. Я поспешил сказать: — Катюх, ты только не подумай… Я не от совета директоров. Не от компании. Не от кого-то ещё. Меня никто не присылал. И если бы прислал, то я бы всё равно не пошёл. — Очень на тебя похоже, — тихо сказала она. — Я пришёл от себя. — Знаю. Я сцепил руки, чтобы перестать теребить край рукава. — Просто там все зависли. Все ждут. Кто-то делает вид, что ничего не происходит, кто-то уже строит планы, кто-то боится, что всё снова начнёт разваливаться. Но это всё не главное. — А что главное? Я посмотрел на неё. — Ты. Катя опустила глаза, будто это слово оказалось слишком прямым. Я продолжил, пока не струсил: — Мне нужно понять, что ты решишь. Остаёшься ли ты президентом Зималетто или нет. Но не для того, чтобы спорить. И не для того, чтобы уговаривать. Я приму любое твоё решение. Она долго смотрела на свои руки. — Любое? — Любое. — Даже если я уйду? — Да. — Даже если это будет выглядеть как бегство? — Это будет выглядеть так только для тех, кто ничего не понял. Катя усмехнулась, но без радости. — Таких всегда много. — Знаю. Но они не имеют значения. — Имеют, Коля. В компании имеют. В бизнесе имеют. В репутации имеют. — Может быть, — сказал я. — Но они не должны иметь значения больше, чем ты сама. Она молчала. Я видел, как ей тяжело. Не физически — хотя и физически тоже. Но главное было в другом: Катя привыкла отвечать за всё. За компанию, за людей, за ошибки, которые часто были не её. Она могла быть на больничной койке, под капельницами, уставшая до прозрачности — и всё равно думать о Зималетто так, будто без неё там в ту же минуту обрушится потолок. Наверное, поэтому я и боялся этого разговора. Потому что знал: она способна выбрать не себя. — Катя, — сказал я мягче. — Я не спрашиваю, потому что мне нужен ответ прямо сейчас. Если ты не готова, так и скажи. Я просто хочу, чтобы ты знала: у тебя есть право не оставаться. Она подняла на меня глаза. — А если я хочу остаться? — Тогда оставайся. — Так просто? — Нет, конечно, не просто. Будет тяжело. Будут совещания, долги, поставщики, коллекции, чужие амбиции, чужие обиды. Будут люди, которые начнут проверять тебя на прочность. Будут те, кто скажет, что ты слишком мягкая. Или слишком жёсткая. Или вообще не такая. Фактически, новым главой Зималетто будешь ты. Не просто президент, а главный акционер, это куда выше, чем твоя нынешняя должность. Но кредиторы, поставщики, которые в работе с тобой уже миллион лет, конечно, ждут твоего возвращения, они не знают деталей, но смерть Ждановых их не отпугнула от компании. Да, по началу акции стали проседать, и компанию даже уже кто-то пытался делить между собой из конкурентов, но тем не менее. Все ждут тебя. И твоего решения. — Ты меня прекрасно утешил. — грустно вздохнула Пушкарёва. — Я стараюсь быть честным. — Вижу. Я чуть наклонился вперёд. — Если ты останешься, я буду рядом. Я помогу. Возьму на себя всё, что смогу. Финансы, расчёты, переговоры, бумаги, проверки, что угодно. Я буду спорить с тобой, если увижу ошибку. Буду защищать тебя, если начнут давить. Буду напоминать тебе есть, спать и иногда выходить из кабинета. Катя посмотрела на меня с усталой улыбкой. — Последнее звучит как самая сложная задача. — Я готов к трудностям. Улыбка исчезла. Она снова стала серьёзной. — А если я уйду? Я почувствовал, как внутри всё сжалось, хотя именно к этому вопросу я готовился с той минуты, как вошёл. — Тогда я пойду за тобой, — сказал я. Катя резко посмотрела на меня. — Коля. — Что? — Не говори так. — Почему? — Потому что это неправильно. — Неправильно, это когда человек остаётся там, где ему больше нечего делать, только потому что боится показаться нелогичным. Она нахмурилась. — Тебе есть что делать в Зималетто. — Возможно. — Ты нужен компании. — Возможно. — Ты не можешь просто взять и всё бросить из-за меня. Я вздохнул. — Катя, я не мальчик, которого можно сбить с толку красивыми словами. Я прекрасно понимаю, что такое работа, ответственность и последствия. Я не говорю, что завтра демонстративно хлопну дверью и уйду в закат с папкой под мышкой. — А как ты говоришь? — Я говорю, что моё место не определяется только должностью. Если ты остаёшься, тогда я остаюсь рядом с тобой в компании. Если ты уходишь, то я не буду делать вид, что для меня ничего не изменилось. Она тихо сказала: — Я не хочу быть причиной твоих решений. — Ты не причина. Ты человек, ради которого я наконец честно смотрю на свои решения. Катя замолчала. Я не знал, правильно ли сказал. Может быть, слишком прямо. Может быть, слишком много. С Катей всегда хотелось быть осторожным, особенно теперь, когда она лежала в больнице и пыталась собрать себя заново. Но осторожность иногда превращается в трусость. А я не хотел снова прятаться за расчётами, цифрами и «объективными обстоятельствами». — Коля, — сказала она через минуту. — Ты понимаешь, что я сама пока не знаю? — Кать, но ты ведь знаешь ответ. Иначе бы я не интересовался. — Тогда зачем спрашиваешь? Я посмотрел на её руку, лежавшую на одеяле. Хотел взять, но не решился. — Чтобы ты сказала это вслух. Хотя бы мне. Что ты действительно знаешь. Она медленно выдохнула. — Коль, я много раз прокручивала в голове все варианты насчёт Зималетто. Я кивнул. — Это же хорошо. Катя удивилась. — Хорошо? — Да. — Это не ответ. — Это честнее, чем любой срочный ответ. Она отвернулась, но я успел заметить, как у неё дрогнули губы. Не от слабости. От напряжения, которое она, кажется, держала в себе все эти дни. — Иногда мне кажется, что я должна вернуться, — сказала она. — Потому что иначе всё, что было, окажется зря. Все эти нервы, страхи, ночи без сна. Все решения, которые я принимала. Все разговоры, после которых хотелось просто закрыться в комнате и никого не видеть. — Это не будет зря. — Будет. — Нет, Катя. Она посмотрела на меня почти сердито. — Почему ты так уверен? — Потому что ты уже изменила Зималетто. Даже если уйдёшь. Даже если больше никогда не сядешь в президентское кресло. Ты показала им всем, что компанией можно управлять не криком, не интригами и не красивыми обещаниями, а головой и совестью. Катя молчала. Я продолжил тише: — И ещё ты доказала это себе. Хотя, по-моему, именно себе ты всё ещё не веришь. Она опустила глаза. — А если я останусь не потому, что должна, а потому что хочу? — Тогда я буду первым, кто скажет: «Катерина Валерьевна, какие будут распоряжения?» Она неожиданно улыбнулась. — Серьёзно? — Абсолютно. Даже голос сделаю официальный. — Не надо. Я терпеть не могу, когда ты становишься слишком официальным. — Значит, буду неофициально выполнять распоряжения. — Это как? — С ворчанием, но качественно. Катя тихо рассмеялась. И от этого смеха мне стало легче, будто в палате открыли окно. Потом она протянула руку. Я всё-таки взял её ладонь. Очень осторожно, почти невесомо. Она была тёплая, живая. И мне вдруг стало всё равно, что будет с должностями, кабинетами, советами директоров и всеми этими громкими словами. Главное было здесь. — Я боюсь, — призналась она. Я сжал её руку чуть крепче. — Чего? — Ошибиться. Если останусь, я боюсь сломаться окончательно. Если уйду, то боюсь потом всю жизнь думать, что сбежала. — Тогда не решай из страха. — А из чего? — Из того, где ты сможешь дышать. Пушкарёва посмотрела на меня внимательно, будто эти слова были не моими. Честно говоря, я сам удивился, что сказал именно так. Обычно у меня получалось проще: проценты, графики, риски, последствия. А тут вдруг — дышать. Но это было правдой. — Сейчас я могу дышать только здесь, — сказала Катя. — В тишине. Без звонков. Без людей, которые ждут от меня немедленных ответов. — Значит, пока остаёшься здесь. — А Зималетто? — Подождёт. — Оно не умеет ждать. — Научится. Она покачала головой. — Ты говоришь так, будто всё просто. — Нет. Я говорю так, будто ты важнее. Катя замолчала. Потом медленно, будто взвешивая каждое слово, сказала: — Я не отказываюсь от поста. Но… Внутри у меня что-то дрогнуло. Я не понял сразу — это облегчение или тревога. — Но? — переспросил я. — Да. Я не хочу принимать окончательное решение из больничной палаты. Это неправильно. Я восстановлюсь. Вернусь. Посмотрю на компанию не из состояния паники, а нормально. Если пойму, что могу и хочу быть президентом, тогда останусь. — А если поймёшь, что нет? Она посмотрела прямо на меня. — Тогда уйду. Я кивнул. — Хорошо. — И ты не будешь меня отговаривать? — Нет. — Не будешь говорить, что я нужна компании? — Ты нужна. Но не ценой себя. Она долго смотрела на меня, а потом тихо сказала: — И ты правда пойдёшь за мной? Я ответил не сразу. Не потому что сомневался. Просто хотел, чтобы она поняла: это не красивая фраза и не порыв. — Правда. — Куда? Я улыбнулся. — Куда скажешь. — Это опасная формулировка. — Я знаю. — А если я скажу, что хочу вообще уйти из моды? Из бизнеса? Из всего этого? — Значит, будем думать, что дальше. — «Будем»? — Да. Если ты позволишь. Катя опустила взгляд на наши руки. — Я не привыкла, чтобы кто-то так говорил. — Как? — Будто я не одна. У меня перехватило горло. Я хотел сказать что-то умное. Что-то точное. Но всё умное внезапно исчезло. Поэтому я сказал просто: — Пушкаридзе, я дружу с тобой с детства, мы с тобой проходили через такую жопу и ты всё это время думала, что одна?! Боже, верни этой идиотке мозги. Катя прикрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них блестели слёзы. Она не плакала — только держалась, как всегда держалась. Но теперь хотя бы не делала вид, что ей совсем не больно. Катя тихо сказала: — Зорькин, вот чтобы я делала без тебя? — и тепло улыбнулась, — Я вернусь, когда смогу. Посмотрю. Решу сама. — Именно сама. — А ты? — А я буду рядом. В любом варианте. Она слабо улыбнулась. — Даже если я стану ужасным бывшим президентом? — Особенно если станешь ужасным бывшим президентом. За такими нужен присмотр. — Коля. — Что? — Спасибо. Я пожал её руку и улыбнулся, хотя внутри у меня было совсем не смешно. — Не благодари. Просто выздоравливай. Она кивнула и чуть удобнее устроилась на подушке. Я остался сидеть рядом. И понял, что получил ответ. Не тот, за которым формально приехал. Не «да» и не «нет». Но, наверное, самый правильный. А я уже давно выбрал: какое бы решение она ни приняла, я пойду за ней. Потом от Кати поступила неожиданная просьба. — Коль, я просила Александра, но мне кажется, это будет немного неправильным, если это сделает он. — Когда ты так говоришь, у меня уже начинается паника. Особенно, если ты собираешься сделать что-то в тайне от своего любимого Воропаева. Тут тогда мне придётся выкапывать могилу на двоих, а лучше сразу двойную сделать, потому что если твоя идея авантюрная, Воропаев нас с тобой убьёт. Особенно меня. — Ну ты же готов умереть за меня? — ухмыльнулась Катя. — Говори уже. — Коль, сегодня Воропаевы ко мне не должны приехать, они там чем-то заняты. А я хочу съездить на могилу к родителям и сыну, а потом… Я хочу съездить на могилу к Жданову. — К Жданову? Родителей и Пашку я принимаю, а Жданов? Кать? — Мне это очень надо. — Катя. — Мне нужно съездить к ним. Я промолчал. А потом ответил. — Тебе нельзя, — сказал я тихо. Она посмотрела на меня. — Мне многое нельзя, Коль. Но мне нужно. — Врачи не разрешат. — Значит, ты уговоришь. — Катя… — Пожалуйста. Вот это «пожалуйста» меня добило. Не приказ. Не просьба президента. Не каприз больного человека. Просто Катя. Моя Катя, которая слишком долго держалась и теперь просила не обезболивающее, не шоколад, не новости из компании. Я вздохнул и сел рядом. — Ты понимаешь, что я сейчас официально становлюсь соучастником? Мне пиздец от твоего благоверного. — Ты всегда был соучастником. С первого класса. — В первом классе мы максимум воровали мел у учительницы. — Ты воровал. Я просто хранила. — Вот именно. Организованная группа. Она едва улыбнулась. И от этой маленькой улыбки я понял: едем. Даже если мне придётся лично подписать расписку кровью, убедить главврача, медсестру, санитарку, охранника и все цветы в больничном холле. Я пошёл договариваться. Сначала с медсестрой. — Ей нужен воздух, — сказал я максимально уверенным голосом человека, который сам не уверен ни в чём. — Небольшая прогулка. На коляске. Я буду рядом. Всё аккуратно. Медсестра посмотрела на меня так, будто я уже пытался украсть пациента в ковре. — Николай Антонович, Екатерине Валерьевне нельзя переутомляться. — Я понимаю. — Нельзя тряску. — Будет машина мягкая, я уже договорюсь. — Нельзя долго сидеть. — Мы ненадолго. — Нельзя нервничать. Вот тут я чуть не рассмеялся. Нельзя нервничать… После всего, что с Катей случилось, это звучало как рекомендация не мокнуть человеку, которого уже выбросили в море. Но я только кивнул. — Я сделаю всё, чтобы она была в порядке. Потом был врач. Врач оказался сложнее. Он слушал меня молча, с таким лицом, будто перед ним не Коля Зорькин, а ходячее нарушение режима. — Прогулка по территории больницы возможна, — сказал он. — За пределы, конечно, нежелательно. И вообще, я могу сообщить Александру Юрьевичу. Я сглотнул. Вот тут надо было решать: говорить правду или выкручиваться. Я вспомнил Катин взгляд. И сказал честно: — Она хочет на кладбище. Врач снял очки. — Это не прогулка, Николай Антонович. — Знаю. — Это эмоциональная нагрузка. — Знаю. — После такой травмы… — Я всё знаю, — перебил я и тут же осёкся. — Простите. Я понимаю. Правда понимаю. Но она не успокоится. Она будет лежать здесь и всё равно будет там. Головой там. Лучше я буду рядом, лучше мы всё подготовим, чем она будет мучиться и представлять, что не успела сказать. Когда она полноценно начнёт ходить, поверьте, она сама поползёт туда. А зачем Вам потом проблемы от Александра Юрьевича? Он же потом разнесёт больницу вашу к чертям собачьим. Врач долго молчал. Я уже приготовился спорить, унижаться, обещать пожертвование на отделение, продать душу и пару костюмов из Зималетто. Но он вдруг сказал: — Максимум два-три часа. Инвалидная коляска. Фиксация. Плед. Лекарства с собой. Без переохлаждения. Без лестниц. Без толпы. Если ей станет плохо, сразу назад. Молитесь, чтобы Александр Юрьевич или кто-то из его сестёр сюда не приехал, не обессудьте, но я скажу, что Вы не послушали мой запрет. Я выдохнул. — Спасибо. — И, Николай Антонович. — Да? — Это на вашей совести. Я кивнул. — Я знаю. Спасибо Вам! Когда я вернулся в палату, она всё поняла по моему лицу. — Разрешили? — С условиями. — Какими? — Я должен быть суровым надзирателем, а ты послушной пациенткой. Она скептически посмотрела на меня. — Сразу вижу слабое место плана. — Да, я тоже не верю в твоё послушание. Поэтому будем импровизировать. Её собрали долго. Помогли пересесть в коляску. Укрыли пледом. Проверили лекарства, подушку под спину, фиксацию ноги, всё, что только можно было проверить. Я стоял рядом и делал вид, что контролирую процесс. На самом деле у меня потели ладони. Катя была бледная, но спокойная. Слишком спокойная. Вот это меня и пугало. Когда человек ругается, плачет, спорит — он здесь. А когда он молчит и смотрит куда-то внутрь себя, ты уже не знаешь, как его удержать. — Готова? — спросил я. Катя кивнула. — Готова. Я взялся за ручки коляски и мы поехали, сначала по больничному коридору, где на нас смотрели медсёстры, потом через холл, а потом на улицу. Катя прищурилась от света. Я остановился. — Нормально? Она вдохнула. Осторожно, неглубоко, потому что рёбра ещё не прощали ей резких движений. — Воздух другой. — Уличный, — сказал я. — Редкий сорт. По рецепту. Она не улыбнулась. Просто смотрела на небо. И я понял, что для неё это уже было событие. После палаты, стен, капельниц и графиков реабилитации — просто небо. Просто холодный воздух на лице. Машину я подогнал максимально близко. Водитель помог аккуратно разместить Катю. Я сел рядом, хотя мог бы впереди. Не хотел оставлять её одну даже на метр. Она всю дорогу молчала. Я тоже. Иногда тишина — это не пустота. Иногда это единственное, что можно выдержать. На кладбище было тихо. Слишком тихо. Такая тишина бывает только там, где даже ветер ведёт себя осторожно. Я заранее купил цветы. Для Валерия Сергеевича — строгие, светлые. Для Елены Александровны — нежные, тёплые, как она сама. Для Павлика… Вот с Павликом я долго стоял у цветочного ларька и не мог выбрать. Какие цветы покупают ребёнку? Мальчику, которого больше нет? Я взял маленький букет белых цветов. И ещё маленькую игрушечную машинку. Сам не знаю зачем. Просто рука потянулась. Когда мы подъехали к могилам её родителей и Павлика, Катя сжала пальцами край пледа. Я заметил. — Может, не надо сразу? Посидим? Пушкарёва покачала головой. — Надо. Я поставил коляску так, чтобы ей было удобно видеть все три памятника. Валерий Сергеевич Пушкарёв. Елена Александровна Пушкарёва. Павлуша. Валерий Сергеевич когда-то грозно спрашивал меня: — Николай, ты Катю опять в свои авантюры втянул? Хотя чаще всего всё было наоборот. Просто Катя умела выглядеть так невинно, что взрослые сразу подозревали меня. Елена Александровна кормила меня пирожками и говорила: — Коля, ты худой совсем, тебя дома кормят? Меня дома кормили. Просто её пирожки были лучше. А Павлик… Павлика я помнил слишком маленьким для могилы. Катя долго молчала. Я стоял чуть позади, держал ручки коляски и не знал, куда деть глаза. Хотелось уйти, дать ей побыть одной. И одновременно я боялся отойти даже на шаг. Потом она тихо сказала: — Здравствуйте, Мам, Пап. Я приехала. Я отвернулся, но не потому что не хотел слушать. Потому что боялся, что она услышит, как у меня ломается дыхание. Катя говорила негромко, почти спокойно. — Простите, что так долго не была. Я… не могла. Сначала не могла прийти сюда. Потом всё стало так… сложно. А потом я думала, что успею. Пап, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты бы, наверное, ругался. Сказал бы: «Катерина, что же ты опять всё на себя взвалила?» А я бы сказала, что всё под контролем. И ты бы не поверил. Она тихо усмехнулась. — И правильно бы сделал. Я прикрыл глаза. Я почти слышал Валерия Сергеевича. Его недовольное, заботливое ворчание. Почти видел, как Елена Александровна кладёт руку Кате на плечо и говорит: «Доченька, ну что же ты всё терпишь?» Катя продолжила: — Мам, мне тебя очень не хватает. Очень. Я иногда думаю: вот сейчас бы ты вошла, поправила мне волосы, сказала, что я похудела, что мне надо есть суп, и всё стало бы легче. Она подняла руку, но тут же опустила — больно было тянуться. Я осторожно обошёл коляску. — Хочешь, я положу? Она кивнула. Я взял букет для Елены Александровны и положил к памятнику. Потом цветы Валерию Сергеевичу. Катя смотрела, как я это делаю, и губы у неё дрожали. А потом она повернулась к маленькой могиле, к своему сыну. И вот тут я почти перестал дышать. Потому что одно дело — слушать, как человек говорит с родителями. И совсем другое — как мать говорит с ребёнком, которого пережила. Я бы отдал всё, чтобы не слышать это. И одновременно понимал, что должен быть рядом. — Павлик, — прошептала Катя. В этом имени было столько боли, что мне захотелось сесть прямо на землю. — Мой маленький. Она закрыла лицо рукой. Но не заплакала сразу. — Я не знаю, что тебе сказать. Я столько раз представляла, что скажу, когда приеду. А теперь… ничего не получается. Я сжал ручки коляски так сильно, что заболели пальцы. Катя наклонила голову. — Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что не должна просить прощения за то, что не смогла удержать твою жизнь. Мне все это говорили.Дядя Коля говорил. Врачи говорили. Но я всё равно прошу. Потому что я мама. А мама должна была защитить. Я хотел сказать: «Катя, нет». Хотел. Но не сказал, потому что это был её разговор. Не мой. Я стоял и чувствовал себя совершенно бесполезным. В детстве, если Катю обижали, я мог хотя бы попытаться заступиться. Пусть смешно, пусть неловко, пусть получал сам. А здесь я не мог ничего. Мог только стоять за её спиной и держать коляску, будто это хоть что-то значило. — Я учусь ходить, — сказала Катя Павлику. — Представляешь? Твоя мама опять учится ходить. Как маленькая. Только теперь все вокруг радуются каждому шагу, а я делаю вид, что не боюсь. Она всхлипнула. — Я очень боюсь, малыш. Но я стараюсь. Правда стараюсь. Я достал из пакета маленькую машинку. — Кать, — сказал тихо. — Я тут… Она посмотрела. И всё поняла. На секунду её лицо изменилось так, что я пожалел. Подумал: дурак, Зорькин, зачем? Зачем надо было лезть со своей машинкой? Но она протянула руку. — Дай. Я подал ей. Катя держала машинку на ладони, как что-то драгоценное. Потом отдала обратно. — Положи ему. Я положил машинку рядом с цветами. И вот тогда Катя заплакала. Тихо, без звуков. Слёзы просто текли по лицу, а она сидела в коляске, не в силах ни наклониться, ни обнять холодный камень, ни сделать то, что хотелось бы любой матери — прижать ребёнка к себе. Я отвернулся и вытер глаза. Не помогло. Я всё равно плакал. И впервые за долгое время не пытался шутить. Потому что бывают минуты, когда любая шутка — предательство. Мы пробыли там долго. Может, двадцать минут. Может, час. Время на кладбище вообще странное: оно вроде идёт, а вроде стоит рядом и молчит. Наконец Катя сказала: — Коль. — Да? — Теперь к Андрею. У меня внутри всё резко сжалось. Я знал, что этот момент будет. Но надеялся, что она передумает. Глупо надеялся. — Может, не сегодня? — спросил я осторожно. Она не посмотрела на меня. — Сегодня. — Катя, ты устала. — Да. — Тебе тяжело. — Да. — Тогда… — Коля, если я не поеду сейчас, я снова буду откладывать. А он будет стоять между мной и всем остальным. И это будет нечестно по отношению к Саше. Я понял, о чём она… Андрей, который когда-то был частью её жизни… Человек, который потом мучил её, бил, держал в страхе. Человек, который схватил её и прыгнул с ней вниз с заброшенного здания. Я не знал, какое слово к нему подходит. Я повёз Катю к другой могиле. Дорога между рядами казалась бесконечной. Колёса иногда застревали в неровностях, и каждый раз я замирал. — Больно? — Терпимо. Я ненавидел это слово. Сколько всего она уже назвала терпимым, хотя другой человек давно бы кричал? Могила Андрея была ухоженной и меня это почему-то разозлило. Глупо, наверное. Могила не виновата. Мёртвые вообще уже ничего не могут исправить и ничего не могут испортить. Всё, что они сделали, остаётся живым. В нас. Я поставил коляску на расстоянии. Не близко. Сам не знаю почему. Наверное, мне хотелось, чтобы даже после смерти он не был рядом с ней слишком близко. Катя долго смотрела на фотографию Андрея. На его лицо. Я тоже посмотрел — и сразу отвёл глаза. Слишком сильным было желание сказать что-нибудь злое. Очень злое. Но это снова был не мой разговор. — Андрей, — сказала Катя. Голос был совсем другой. Не как с родителями или сыном, ведь там была нежность, вина, тоска. Здесь — пустота. И дрожь…?! — Я приехала не потому, что простила. Я замер. Катя сжала пальцы. — И не потому, что хочу простить. Может быть, когда-нибудь я смогу. А может, нет. Я больше не буду заставлять себя быть хорошей для всех. Даже для мёртвых. У меня перехватило горло. Вот это была Катя и её новая версия, та, которая наконец имела право сказать правду. — Ты сделал мне больно, — продолжила она. — Не один раз. Не в тот день только. Раньше тоже. Словами. Руками. Страхом. Ты хотел, чтобы я перестала быть собой. Чтобы я осталась там, где тебе удобно. Я стоял за её спиной и чувствовал, как внутри поднимается злость. Я хотел, чтобы Андрей услышал. Хотел, чтобы ему стало стыдно, больно, страшно. Но он был мёртв. — Ты прыгнул со мной, — сказала Катя тише. — Но я не умерла. Она сделала паузу. — Слышишь? Я не умерла. Ветер прошёл по кладбищу, шевельнул сухие листья у памятника. Я смотрел на Катину спину и вдруг понял: это не разговор с Андреем. Это она говорит себе и своему страху, тому краю здания, который до сих пор жил внутри неё — Я учусь ходить, — сказала она. — Я буду жить. Не тебе назло даже. Просто буду. Потому что моя жизнь, это не то, что ты мог забрать с собой. Я вытер лицо ладонью. Чёрт. Я думал, что плакать буду только у Павлика, но нет. Потому что это было страшнее и сильнее любого крика. Катя не проклинала его, не билась в истерике и не просила объяснений. — Я была твоей женой, — произнесла она. — И я долго не знала, что делать с этим словом. После всего. Мне казалось, оно как цепь. Но теперь я понимаю: это было. Это часть моей жизни. Но это не вся моя жизнь. Она опустила глаза на свои руки. На кольцо Александра. Я заметил этот блеск даже отсюда. Маленький светлый круг на её пальце. Не как замена прошлому, а как доказательство, что после ада всё ещё может быть будущее. — Я выхожу замуж, — сказала Катя. У меня невольно сжалось сердце. Не от ревности, конечно. Господи, какая ревность. Просто от масштаба этой фразы здесь, перед могилой Андрея. — За Александра. Он… он рядом. Он не лечит меня любовью, как лекарством. Он просто не уходит. Даже когда я злюсь. Даже когда мне страшно. Даже когда я сама не знаю, какая я теперь. Она вдохнула. — Я не знаю, что бы ты сказал. Наверное, ничего хорошего. Но теперь это не важно. Ты больше не решаешь. Я тихо, почти беззвучно выдохнул. Вот за это я бы, наверное, обнял её, если бы мог. — Ты больше не решаешь. — Как же долго ей нужно было это сказать. Как же сильно я хотел, чтобы она поверила в каждое слово. Катя подняла голову. — Я не буду приходить к тебе часто. Может быть, вообще больше не приду. Не знаю. Но сегодня мне нужно было сказать: я жива. Я не твоя вина. Не твоя жертва. Не твоя тень. Она замолчала. Потом добавила совсем тихо: — И я больше не падаю. Я сжал губы, чтобы не издать ни звука. Потому что в эту секунду я видел перед собой не больную женщину в инвалидной коляске. Я видел человека, который стоит. Да, физически она сидела. Да, она ещё не могла пройти без поддержки. Да, впереди были месяцы боли, реабилитации, страха, усталости. Но внутри она стояла ровнее всех нас. Я понял это именно там, у могилы Андрея Жданова. Через несколько минут она сказала: — Поехали. Я кивнул. — Конечно. Я не стал спрашивать, хочет ли она оставить цветы. Она не попросила. И я был этому рад. Может быть, это было некрасиво, кто-то сказал бы, что мёртвых надо прощать. Но я не хотел, чтобы она сегодня делала хоть что-то «как надо». Я повёз её обратно к машине. На полпути она тихо сказала: — Ты молчишь. — Боюсь сказать что-нибудь не то. — Ты? — Представляешь, бывает. Она чуть повернула голову. — Скажи как есть. Я остановил коляску. Прямо на дорожке между могилами. — Как есть? — Да. Я посмотрел на неё. — Я ненавижу его. Катя не удивилась. — Знаю. — Я знаю, что он мёртв. Знаю, что всё сложно. Знаю, что он был твоим мужем. Но я ненавижу его за то, что он сделал с тобой. За то, что ты теперь учишься ходить. За то, что ты просыпаешься от страха. За то, что ты должна приезжать к его могиле и объяснять мёртвому человеку, что он больше не имеет над тобой власти. Она слушала молча. Я сглотнул. — И ещё я очень горжусь тобой. Так сильно, что не знаю, куда это деть. Ты сегодня… Катя, ты сегодня сделала больше, чем просто приехала на кладбище. Она опустила глаза. — Мне было страшно. — Я видел. — И стыдно. — За что? — Не знаю. За всё. За то, что выжила. За то, что не смогла спасти. За то, что иногда думаю о себе, а не о них. Я присел перед ней на корточки, чтобы видеть её лицо. — Слушай меня. Очень внимательно. Валерий Сергеевич и Елена Александровна хотели бы, чтобы ты жила. Павлик… — у меня сорвался голос, и я кашлянул. — Павлик тоже. А Андрей не имеет права ничего хотеть от тебя. Уже не имеет. Поняла? Она смотрела на меня долго. Потом кивнула. — Поняла. — Не верю, но зачёт поставлю авансом. Её губы дрогнули. — Спасибо, Коль. — Не за что. — Нет. Есть за что. Я хотел отмахнуться, но не смог. Потому что у меня самого уже не было сил прятаться за шуточки. — Я рядом, — сказал я. — С детства рядом. И дальше буду. Хоть в больницу, хоть в Зималетто, хоть на кладбище, хоть к твоему дурацкому Воропаеву на свадьбу. Она тихо засмеялась. — Он не дурацкий. — Катя, не порть мне картину мира. Он дурацкий, и подозрительный, просто полезный и, кажется, тебя любит. — Кажется? — Ладно. Любит. Но я всё равно наблюдаю. Мы вернулись в машину. Обратная дорога была тише. Катя устала. Это было видно по тому, как она закрыла глаза и почти не двигалась. Я сидел рядом и следил за каждым её вдохом. Иногда мне казалось, что если я перестану смотреть, с ней что-нибудь случится. Глупость, конечно. Но после всего, что произошло, я стал суеверным в самых обычных вещах. Когда мы подъехали к больнице, я сказал: — Сейчас мы официально были на прогулке. Катя открыла глаза. — Конечно. — Просто очень философской прогулке. — С посещением кладбища. — Это уже детали маршрута. — Воропаев тебя убьёт, если узнает. — Не убьёт. Я ценный экземпляр. — Ладно, может, слегка придушит. В палате медсестра помогла уложить Катю обратно. Проверила давление, спросила, не кружится ли голова, не усилилась ли боль. Катя отвечала спокойно. Слишком устало, но спокойно. Когда мы остались одни, она лежала на подушке и смотрела в потолок. — Жалеешь? — спросил я. Она не сразу ответила. — Нет. Я сел рядом. — Точно? — Точно. Мне больно. Но легче. Я кивнул. Наверное, так и бывает. Не хорошо. — Ну что, Пушкаридзе, хватит на сегодня приключений? Ложись спать, надеюсь, после сегодняшнего дня тебе станет легче. Я вышел из Катиной палаты тихо, почти на цыпочках. Она уснула. Не сразу. Сначала долго лежала с открытыми глазами, будто всё ещё видела перед собой не потолок больничной палаты, а три могилы рядом. Потом могилу Андрея. Потом, кажется, просто устала настолько, что организм сам выключил все мысли. Я посидел рядом ещё минут десять. Слушал её дыхание, смотрел, как пальцы расслабились поверх одеяла. И только когда убедился, что она действительно спит, поднялся, поправил плед и вышел. В коридоре было тихо. Я прикрыл дверь и выдохнул. И вот тут увидел Александра. Он стоял у стены напротив палаты. В тёмном пальто, с лицом человека, который уже всё знает. И смотрел на меня так, что я сразу понял: сейчас меня будут не просто ругать. Мне тотальный ПИЗДЕЦ! Сейчас меня к стенке и привет, дорогой тридцать седьмой год. — Николай Антонович, — сказал он. Очень спокойно. Я уже знал этот тон. Таким тоном люди не спрашивают: «Как дела?» Таким тоном говорят: «Тело спрятано где?» — Александр Юрьевич, — ответил я и постарался выглядеть человеком, который ничего не подозревает. Врать у меня всегда плохо получалось. Он посмотрел на дверь палаты, потом снова на меня. — Она спит? — Да. — Ей плохо? — Она устала. — Я спросил не это. Я сжал зубы. — Давление в норме. Врач смотрел. Боль не усилилась. Она просто устала. — Просто устала, — повторил Александр. В его голосе было столько укоризны, что мне захотелось сразу начать оправдываться. А потом — наоборот — захотелось встать в позу. Потому что я тоже устал. И тоже переживал. И тоже, между прочим, не на экскурсию её возил. — Если ты уже в курсе, давай сразу ближе к телу, то есть делу, — сказал я. — Экономим время, нервы и больничный кислород. Александр сделал шаг ко мне. — Ты вывез её на кладбище. — Да. — После тяжёлых травм. После переломов. После операции. В период, когда ей нельзя перенапрягаться ни физически, ни эмоционально. — Да. — Херовый друг ты получается. Ты хоть понимаешь, чем это могло закончиться? Я усмехнулся, но не потому что было смешно. Просто иначе я бы сорвался. — Конечно, понимаю. Я же, по-твоему, идиот с фруктовым пакетом и водительскими амбициями. — Я этого не говорил. — Но подумал очень выразительно. Он смотрел холодно. Нет, не холодно. Холодным Александр Воропаев был в переговорах, в Зималетто, с людьми, которым не доверял. Сейчас он был не холодным, а скорее испуганным. Просто у него страх выглядел как обвинение. — Зорькин, — сказал он жёстко, — если ей станет хуже… — Не станет. — Ты не можете этого знать. — Могу. — Ты так уверенно решаешь за всех. Вот тут меня задело. И очень сильно. — За всех? — переспросил я. — Я решил не за всех. Я решил за себя, когда Катя попросила меня помочь. И да, я согласился. — Ты должен был отказать ей. — Кому? Кате? — Да. Я даже рассмеялся коротко. — Попробуй сам как-нибудь. — Я бы отказал. — Конечно. Ты бы отказал. Потом ходил бы вокруг её кровати с трагическим лицом и объяснял, что это ради её же блага. Александр прищурился. — Осторожнее. — Нет, это ты осторожнее, Александр Юрьевич. Я шагнул ближе. Не знаю, откуда во мне взялась эта злость. Наверное, от кладбища. От Катиного голоса у могилы Павлика. От её слов Андрею. От того, что я видел, как она держится из последних сил, а теперь меня собирались сделать виноватым за то, что я не запер её в палате вместе с болью. — Ты думаешь, я не боялся? — спросил я. — Думаешь, я с удовольствием катил её между могилами? Думаешь, мне было весело стоять за её спиной, пока она разговаривала с родителями? С сыном? С человеком, который её мучил и чуть не убил? Лицо Александра изменилось. Но он промолчал. — Я боялся каждую секунду, — продолжил я тише, но жёстче. — Каждую яму на дорожке ненавидел. Каждый её вдох слушал. Каждые пять минут хотел сказать: «Кать, всё, едем назад». Но она должна была это сделать. — Должна? — глухо спросил он. — Да. Должна. Не тебе. Не мне. Не кому-либо ещё. Себе. Она должна себе. Александр отвернулся к окну в конце коридора. Я видел, как у него напряглась челюсть. — Она могла попросить меня, тем более, она ранее хотела, чтобы это сделал я, — сказал он. Вот теперь я понял. Не только страх. Ещё боль. Он злился не просто потому, что я отвёз Катю, его раздражало, что Катя попросила не его. И это, как ни странно, сделало его немного человечнее в моих глазах. Но уступать я всё равно не собирался. — Могла, — сказал я. — Но попросила сделать это меня. Он резко посмотрел на меня. — Почему? Я пожал плечами. — Потому что я знаю её с детства. Потому что я помню её родителей живыми. Потому что я видел Павлика. Потому что иногда человеку рядом нужен не жених, не спаситель, не человек, который любит так сильно, что готов весь мир перекрыть. Иногда нужен старый друг, который просто молча повезёт туда, куда надо. Александр молчал. Я тоже помолчал, потом добавил: — И потому что к Андрею она, может быть, не смогла бы поехать с тобой. Он медленно повернул голову. — Почему? — А ты правда не понимаешь? Он ничего не ответил. Я вздохнул. — Потому что ты её будущее. А Андрей её прошлый кошмар. Ей нужно было сказать ему, что он больше не решает. Не при тебе. Не держа тебя за руку. Сама. Понимаешь? Сама. Иногда, чтобы начать дорогу в светлое будущее, нужно закрыть дверь тёмного прошлого. Александр опустил глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас всё равно продолжит спорить. Но он сказал: — Она говорила с ним? — Да. — Что сказала? Я посмотрел на дверь Катиной палаты. И впервые за весь разговор почувствовал, что есть граница, которую нельзя переходить даже ради Александра. — Это её слова. Не мои. Он понял. Кивнул. Но всё ещё был напряжён. — Она плакала? — Да. Он закрыл глаза. Ему было больно это слышать. Очень. И всё-таки я не пожалел, что сказал. — У Павлика? — спросил он едва слышно. Я сглотнул. — Да. Александр открыл глаза, но смотрел уже не на меня, а куда-то мимо. — Я должен был быть рядом. — Нет, — сказал я. Он посмотрел резко. — Нет? — Нет. Ты должен быть рядом там, где она сама попросит быть рядом. А сегодня она попросила меня. — Удобная позиция. — Нормальная позиция. Для человека, который не хочет превратить Катю в собственную хрупкую святыню под стеклом. Вот это было лишнее. Я понял сразу, как только сказал. Лицо Александра стало жёстким. — Ты считаешь, я так делаю? Я устало потёр лицо. — Считаю, ты иногда слишком боишься. И из-за этого начинаешь решать, что ей можно чувствовать, а что нельзя. — Я не хочу, чтобы ей было больно. — А ей уже больно! — сорвался я. — Понимаешь? Уже! И ты не сможешь сделать так, чтобы не было. Никто не сможет. Ни ты, ни я, ни Кира, ни Кристина, ни вся медицина мира. Вопрос не в том, как убрать боль. Вопрос в том, чтобы она не оставалась с ней одна. В коридоре стало тихо. Где-то далеко звякнула тележка. Медсестра прошла мимо, посмотрела на нас и ускорила шаг. Видимо, решила, что два взрослых мужчины в пальто и с мрачными лицами — это не её сменная проблема. Александр медленно выдохнул. — Ты мог мне позвонить. — Мог. — Но не позвонил. — Да ты капитан очевидность. — Почему? Я честно подумал. Не стал отвечать сразу, потому что лёгкий ответ был: «Не твоё дело», а правдивый — сложнее. — Потому что боялся, что ты запретишь, — сказал я наконец. — И что хуже… Катя послушает. Не потому что согласна. А потому что не захочет тебя пугать или расстраивать. Александр побледнел. Вот это попало. — Она бы не… — Она бы, — перебил я. — Катя такая. Она может лежать с переломанными рёбрами и думать, как бы не расстроить окружающих. Ты её любишь, Сань, значит, должен это уже знать. Он отвёл взгляд. Я увидел, как у него дрогнула рука. Совсем чуть-чуть, и вдруг вся моя злость начала спадать. Потому что передо мной стоял не соперник, не «подозрительный и дурацкий Воропаев», не человек с холодным лицом и слишком правильной осанкой. Передо мной стоял мужчина, который любит Катю и до смерти боится однажды снова не успеть. Я это понял. И от этого стало легче злиться, но труднее нападать. — Послушай, — сказал я уже тише. — Я не враг тебе. И тем более не враг Катиному счастью. Он криво усмехнулся. — Иногда трудно поверить. — Взаимно. Ты тоже производишь впечатление человека, который может в любой момент вызвать юриста, охрану и танк. — Танка у меня нет. — Но ты думал. — Недолго. Я неожиданно фыркнул. Александр тоже почти улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Я испугался, — сказал он просто и без пафоса. — Когда мне сказали, что её нет в палате, — продолжил он, — и что вы оформили выезд… я сначала решил, что что-то случилось. Потом узнал куда. И представил её там. В коляске. На кладбище. После всего. Он замолчал. Я тихо сказал: — Я был рядом. — Знаю. — Всё время. — Знаю. — Я бы не дал ей… — Я знаю, — перебил он. Уже мягче. Я посмотрел на него. Он впервые за весь разговор смотрел не укоризненно. Устало. Тяжело. Но уже без того осуждения, с которым встретил меня у палаты. — Как она после? — спросил Александр. — Устала. Очень. Но легче. Он долго молчал. — Легче? — Да. — Ты уверен? — Я знаю Катю. Ей стало легче. Александр закрыл глаза и кивнул. Потом тихо сказал: — Тогда ты сделал всё правильно. — честно говоря, я ожидал чего угодно, но не этого. — Что? — переспросил я. Он посмотрел на меня прямо. — Ты был прав. Ей это было нужно. Я даже не сразу нашёлся. — Ну… рад, что мы пришли к очевидному. — Не портите момент, Николай Антонович. — Извините, у меня защитная реакция. Александр чуть кивнул. — Я понимаю. Он подошёл ближе к двери, но не вошёл. Остановился, будто боялся потревожить Катин сон. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Я уставился на него. — За что? — За то, что отвез. За то, что был рядом. За то, что сделали то, что я, возможно, не смог бы сделать правильно. Мне стало неловко. Вот прямо физически неловко. Когда Воропаев спорит — с ним понятно, что делать. Можно язвить, сопротивляться, подозревать. Когда Воропаев благодарит — это уже нечестный приём. — Я не ради вас, — буркнул я. — Знаю. — И если бы она попросила снова… — Вы бы снова сделали. — Да. Он кивнул. — Тогда в следующий раз позвони мне. Я уже открыл рот, чтобы возразить, но он поднял руку. — Не чтобы я запретил. Чтобы я знал. И чтобы, если понадобится, помог. Я посмотрел на него внимательно. — Правда? — Правда. — Без приказов, охраны, танков и трагических взглядов? — С трагическими взглядами сложнее, но я постараюсь. Я хмыкнул. — Катя будет довольна. Она их тоже не одобряет. — Она уже говорила. Мы оба посмотрели на дверь палаты. И в этот момент между нами произошло что-то странное Не дружба, конечно. До дружбы нам было как до полного восстановления Кати без ходунков — путь долгий, болезненный и не факт, что без осложнений. Но что-то вроде перемирия. Тихого договора двух людей, которые любят одного человека по-разному и оба готовы стоять рядом, даже если раздражают друг друга до зубовного скрежета. — Она сказала Андрею, что жива, — произнёс я вдруг. Александр замер. Я сам не понял, зачем сказал. Наверное, потому что ему нужно было знать хоть что-то. Не чужую тайну, не подробности, а самую суть. — И что он больше не решает, — добавил я. Александр опустил голову. Долго молчал. Потом почти шёпотом сказал: — Хорошо. В этом «хорошо» было столько боли и облегчения, что я снова почувствовал: он правда любит её. — Она сильная, — сказал он. — Да, — ответил я. — Но давай не будем этим злоупотреблять. Он посмотрел на меня. — Согласен. Я протянул руку. Сам не знаю зачем. Наверное, это был мой способ сказать: ладно, Воропаев, сегодня ты не совсем подозрительный. Он посмотрел на мою руку секунду. Потом пожал. Крепко. Без соревнования, кто кого переломает. Просто пожал. — Я всё ещё за вами наблюдаю, — предупредил я. — Я не сомневался. — И если обидишь Катю… — Ты меня прибьёшь. — Именно. — Я помню. — Хорошо. Он чуть наклонил голову. — А я буду помнить, что ты её друг. Я сглотнул. Почему-то это оказалось важнее, чем я ожидал. — С детства, — сказал я. — Я знаю. Мы отпустили руки. Александр осторожно открыл дверь палаты, заглянул внутрь. Я тоже невольно посмотрел. Катя спала. Бледная, усталая, с кольцом на пальце, с лицом человека, который прошёл сегодня через что-то очень тяжёлое и всё-таки вернулся. Александр не вошёл сразу. Постоял на пороге, потом тихо прикрыл дверь. — Пусть поспит, — сказал он. — Умное решение. — Неожиданно для меня? — Приятно удивлён. Он посмотрел на меня с лёгкой усталой усмешкой. — Доброй ночи, Николай Антонович. — Доброй, Александр Юрьевич. Я пошёл по коридору к выходу. И уже почти дошёл до лифта, когда услышал за спиной: — Николай. Я обернулся. Он редко называл меня просто по имени. — Да? Александр стоял у Катиной двери. — Спасибо. Правда. Я кивнул. И отправился домой.