Напролом, как обычно, только уже без неразлучных и без закадычных.
Oxxxymiron – Неваляшка
Какаши ушел из госпиталя. Он пошел в дом Ируки, куда возвращался на протяжении всего этого времени – оставить воду и корм на крыльце для кота, который, словно почувствовав, перестал вечерами скрестись в дверь.
Но Какаши всё равно сидел на кухне – не ради животного, а просто потому что не мог улечься на диване или в кладовке. Он не мог думать ни о чём.
В душе было пусто, грустно и больно – словно этот самый кот царапал его изнутри. Как вдруг раздался шорох и мяв: кот все таки не в его душе.
Хатаке встал и открыв дверь, выпустил кота. Тот выглядел так же, как и всегда – белая, гладкая шерсть, уши толчком и разноцветные глаза. Какаши сел на пол, закрыв за пушистым дверь.
– Что, скучаешь по нему? – спросил он животное, протягивая к нему руки. Холодный, влажный нос коснулся его пальцев. Кот понюхал его и осторожно подошел, – Я тоже скучаю, – сказал Какаши коту, поглаживая его двумя пальцами между ушами.
Кот осторожно замурлыкал, подходя ближе к джоунину. Затем, всё так же осторожно положил две передних лапки на колени, и посмотрел на него, словно прося разрешение.
Хатаке дал свое согласие полностью погладив зверька рукой.
Животное залезло к нему на колени, тихонько мурча. Какаши гладил блестящую шерсть:
– А как оказывается все просто: нужно отправить на тот свет того, кто тебя любит просто так, чтобы ты начал меняться, да?
Животное уперлось передними лапами ему в живот, и начало топтаться там, поочерёдно выпуская когти.
– Ладно-ладно, прости, он еще жив. Но это не долго...
Зверек продолжал топтаться. Какаши даже показалось, что от его нехитрых действий даже отступила тоска. Кот выцарапал ее из тела? Как вдруг раздался стук в заднюю дверь.
– Не заперто, – сказал Какаши, отодвигаясь к стене, чтобы пропустить входящего. Ей оказалась Цунаде. Она глядя на идиллическую картину покачала головой:
– Я пришла тебе сказать то, что клан Сэнджу требует от меня суда...
– Это их право, – кивает Какаши своим мыслям. Случись все это лет десять назад, его бы уже объявили кровным врагом.
– Мне не удалось замять это все. Они как будто не понимают, что это получилось случайно...
– Вы здесь не для того, чтобы рассказать мне об этом, – говорит Какаши запрокидывая голову назад, чтобы лучше видеть собеседницу, – этот рассказ терпит до утра. У вас есть что-то еще, другая новость.
– Мы отправили оповещения во все известные тайники Джирайи еще неделю назад, но ни Наруто, не сам Джирайя-сан не вышли на связь...
– Они могли уйти в другую страну. – подумав, Какаши ответил, – в любом случае, мне кажется, что Наруто точно успеет к... похоронам. И это тоже не та тема, что не терпит до утра.
Цунаде вздохнула:
– Тебе придется вступать в право наследования кланом Хатаке... На суде должны быть главы обоих кланов. И чем раньше ты займешься принятием клана, тем будет лучше для тебя.
– Хорошо. Я понял. – подумав, он вдруг спросил, – А почему вы стучались именно через дворовый вход?
– Ирука всегда сидел здесь... с главного входа до него можно было не достучаться...
Какаши кивнул своим мыслям:
– Я напишу заявление о вступлении в право наследования завтра.
– Удачи, – отвечает ему Хокаге, уходя.
Удача ему точно понадобится.
В тот день многое изменилось: до людей как будто бы дошло, что Какаши сделал и чем это обернулось.
Хотя, может быть кто-то из госпиталя рассказал, что уже даже Госпожа Хокаге не надеется, что Ирука очнется.
Хотя, может быть осуждающие взгляды равнодушных деревенских жителей ему просто показались таковыми. Ведь возможно, что не имея надежды мы во всех видим равнозначное отчаяние.
Оказалось, что у Какаши были не все документы – ему требовалось подтвердить, что он Хатаке. Оставив часть документов он был послан в Архив – ему следовало доказать, что он – сын Сакумо Хатаке и...
Какаши не помнил (а может быть и не знал) как звали его мать. Она умерла слишком рано, он был слишком маленьким. А отец почти никогда о ней не говорил – ему, как сейчас понимал Какаши, было слишком больно вспоминать её.
"Как все это странно: я всю свою жизнь видел семьи, в каждой из которых есть мать. У каждого моего ровесника была мать, но я никогда не задавался вопросом – где моя мать, и как её звали."
Какаши хмыкнул своей старой, злой мысли – лучше бы он не помнил и не знал отца, бросившего его одного."Сакумо Хатаке был верным и преданным деревне" – вспомнил он речь похорон, – "да, настолько преданным, что столкнувшись с неодобрением деревни предпочёл помереть."
А Какаши сталкивался с этим не одобрением всю свою жизнь. В восемь лет, после похорон отца, люди, говорившие речи о том, какой он хороший, не забыли напоминать его сыну про ту самую, проваленную миссию.
А после, деревенские никогда не забывали ткнуть его носом в уже его ошибки – в смерть Обито, когда всё, что волновало Какаши – судьба волшебных глаз Учихи, которые могут забрать с мёртвого тела... О, Ками-сама, он ведь говорил это еще живому Обито!
Потом люди не забывали ему напомнить о том, на чьих руках кровь Рин. И кто такой "убийца друзей".
А еще, люди не забывали ему напомнить, что Минато-сенсей и Кушина-сама мертвы. И что он – АНБУ ничего не сделал для того, чтоб это было не так.
В момент их совместной жизни с Ирукой находились люди, готовые напомнить ему, что по их мнению: гетерохромия – единственное, что в нем гетеро. Теперь эти же люди, напомнят и ему и Наруто, по чьей вине мёртв Умино-сенсей.
Более того, они хотят суда. Да не просто суда, а выступления двух кланов. Чтобы всё чин-чином!
"Ладно. Может я хотя бы узнаю имя моей матери в Архиве. Хоть какая-то польза будет от всего этого – буду знать, кого поминать." Поэтому, он запросил в Архиве больше документы по матери, хотя и по клану Хатаке, которые были ему нужны тоже запросил.
Но даже там не оказалось практически ничего по его матери.
– Понимаете, раньше в документах о рождении было достаточно записи одного родителя... Это уже потом, четвёртый Хокаге потребовал делать запись о каждой роженице и писать её имя.
Вот это да! Может быть, даже в Архиве госпиталя будет запись, что его родил Сакумо?!
– Хорошо, – с трудом удерживая самообладание сказал Какаши, – но должна же у вас быть запись о свадьбе моих родителей.
– Во времена первого правления Третьего, столицей Страны Огня еще являлся другой город, Коноха стала городом, сохранив свой статус деревни лишь в названии немного позже...
– Что вы хотите этим сказать?
– У нас нет записи о свадьбе ваших родителей, потому что она состоялась в тогдашней столице Страны Огня...
Какаши закипал:
– Но должно же у вас быть хоть что-то! Брачный договор кланов, опись приданного там, я не знаю!
– Подобные документы хранятся у нас, только если оба клана, заключающие брак принадлежат Конохе... Клан вашей матери же может быть из тогдашней столицы...
– Отлично. Просто прекрасно, – Хатаке злился, но вспомнив слава Минато-сенсея, о том, что "надев форму шиноби – ты надеваешь улыбку, чтобы облегчить ужас тех, кого ты спасаешь", ему пришлось взять себя в руки – простите меня. И спасибо за помощь. Я обращусь в архив Госпиталя, может тогда я что-то о ней узнаю.
Этот гражданский не виноват, что раньше были другие законы. И он ни в коем случае не виноват, что несмотря на всю свою гениальность как шиноби, Какаши был тупым ребенком. Настолько тупым, что не стал спрашивать где его мать и как её звали.
– Весь архив госпиталя сгорел во время нападения Кьюби. Архив был в старой части госпиталя, построенной еще при Первом... Деревянные перекрытия сгорели в несколько минут, похоронив внутри большую часть ирьенинов и пострадавших...
Какаши был готов закричать, но всё, что получилось – всего лишь три слова:
— Значит не судьба.
Какаши сидел на скамейке перед Штабом. Этот длинный день подходил к концу.
Документы были поданы, ответ на них готовился. Все вышло не так гладко, как планировалось, но гораздо лучше, чем могло бы быть – Какаши всего то пришлось пару раз побегать по этажам Штаба и резиденции Хокаге. Теперь, когда Ирука перейдёт границу миров окончательно, то его смогут подвергнуть суду и наказать.
Если говорить правду – Хатаке не знал, чего он хочет от этого суда. С одной стороны, это было как когда ребёнка, случайно ранившего себя, начинают громко и с чувством ругать или даже бить. Хотя ему и без наказания больно, стыдно и страшно. Но другая сторона Какаши говорила: то, что это вышло случайно; то, что он не хотел убивать Ируку, или даже то, что ему, возможно, от этой смерти будет так же плохо, как и Наруто – это ничего не значит. Он должен понести своё наказание. Может быть, накажи его еще при Минато-сенсее за смерть Рин – вся его жизнь сложилась бы по-другому.
Смерть Рин была боевой потерей: она произошла в бою, и то, что убил её сокомандник не помешало высечь её имя на памятнике.
Ирука же умирает в госпитале, в мирное время. И то, что часть Конохи всё же верит в выдуманную им самим же легенду – утешение не большое.
В книгах и фильмах в подобных ситуациях все решала встреча с любовью всей жизни, или кем-то дорогим для человека в коме. Они находят слова, на которые души возвращаются в свои тела, словно идя или ползя на голос... Но Наруто далеко, а Какаши не надеется, что был дорог Ируке. Но, если бы у него был шанс оказаться в палате – он бы... а что он бы? А ничего. Все, что он мог бы сказать – "не умирай, пожалуйста, я не выдержу еще раз стать убийцей своего друга".
Разве этим вернёшь с того света? Ахах. Таких чудес не бывает.
И еще – не выдержит он. Ага.
И что сделаешь, когда станешь убийцей друзей во второй раз? С собой покончишь? По соображениям чести, как твой отец? И что это даст?
Вернет Наруто Ируку?
Нет.
Всего лишь избавит от позора тебя. От этих дурацких взглядов и пересудов за твоей спиной. Но, скажи мне, разве ты их не заслужил? Разве это не то наказание, которого ты достоин, Убийца Друзей?
А еще, пока жив тот, что создал этот план; пока живы предатели, в том числе и та милая девушка, облившая его наркотой – пока они все живы и продолжают жить, Какаши не имеет право на смерть.
АНБУ, Армия Конохи – у всех есть регламент, и ловить убийцу и предателей не по уставу никто, кроме одиночки не имеет права. Какаши
может должен стать этим одиночкой.
Он не смог защитить, но сможет отмстить. И если ему повезёт, если он успеет, тогда Наруто не придется мстить всему миру.
Сидя перед зданием Штаба, оглядывая полыхающие в закатном мареве окна, он отсчитал нужные: окна зала Выдачи Миссий.
Каждый рабочий день, во втором окне можно было видеть спину Ируки. А летом, или после подачи отопления, туда можно было даже зайти через окно.
– Наверное, нам нужно заколотить двери крест-накрест, чтобы вы ими пользовались, – в ответ на это действие говорил Ирука.
И тут до Какаши дошло – если он не может зайти в дверь, можно хотя бы попробовать зайти в окно. Если не получится – он хотя бы просто снова увидит Ируку. Всё решено.
Какаши поднялся со скамейки и пошел к госпиталю. У стен последнего ему пришлось хорошенько задуматься – какое же из окон третьего этажа ему требуется.
Можно сказать, что в этот раз Какаши везло: вокруг госпиталя были высажены деревья – чтобы больным, прикованным к своим койкам режимом и/или травмами, было не так тоскливо хотябы весной и осенью. Это был приказ тогдашней главы госпиталя Бивако Сарутоби, считавшей, что хорошее настроение ускоряет выздоровление. И благодаря этому, почти каждое окно сопровождалось веткой одного из деревьев.
Но, непосредственно у нужного окна крепких веток, способных выдержать вес взрослого шиноби, не было. И Хатаке пришлось припасть животом к ветке, проходившей достаточно далеко от стекла.
Внутри палаты горел слабый свет. Металлическое изголовье закрывало обзор, но Какаши понял, что в палате кто-то есть.
Приглядевшись, он успел обидеться – это была Шизуне; лишь потом вспомнив, что помимо их дружбы, она еще и врач в госпитале.
"Вот тебе и "пущу только Наруто или со справкой о родстве", ага-ага." – ревниво подумал он, пока не вспомнил, кто здесь является ирьенином. Хотя, можно ли считать чуть было не заключённый между ними брак справкой о родстве?
Шизуне плакала, обрабатывая кожу и волосы Ируки то ли мыльной водой, то ли еще каким раствором: Какаши давно не оказывался в госпитале с такими травмами, что потребовали бы постороннего ухода, и не знал – чем обрабатывают.
Света внутри было мало, поэтому осмотреть оконную раму на предмет возможности открытия было сложно. А выбивать стекло – привлечь ненужное внимание раз, а еще оставить человека в коме под холодный, зимний ветер это два.
Шизуне отвязывала белую ткань с рук и ног Ируки, продолжая плакать.
Чтобы подобраться ближе к окну, чтобы обследовать возможную точку открытия, нужно было, чтобы Шизуне наконец ушла. А она всё не уходила. Хатаке, днями сидевший в засадах в своей прошлой жизни, терял терпение. И это было странно.
Наконец, когда ирьенин Като, на радость следившему шиноби, встала, чтобы уйти Какаши был готов подпрыгнуть на ветке от радости.
Но, Шизуне выключила свет, а двойное стекло в раме, благодаря неверному лунному свету, отражавшее лицо Какаши и дерево позади, но никак не показывавшее внутренню часть окна – сделало невозможным проникновение в палату.
"Думай, думай. Надо найти вход."
Единственный момент, когда окно достаточно освещено без присутствия посторонних – день. Но день – время работников госпиталя и посещений родственников: на территории госпиталя будет огромное количество свидетелей осматривания окна...
Если только прийти не во время пересменки: предыдущая, ночная смена госпиталя будет передавать документы и медикаменты следующей, дневной: уставшие и хотящие спать дежурные, которым не до чего нет дела; и еще свежая новая смена, которой сейчас интересно одно – чтобы уходящие спать не напортачили в каком-либо из журналов, ведь Цунаде-сама снимет шкуру с обеих смен.
И в утреннюю перемену нет посетителей – все нормальные люди спят.
Решено! Он найдет способ открыть окно на рассвете.
Но, до рассвета нужно было еще дожить: возвращаться к себе, в комнату общежития джоунинов не хотелось совершенно.
Хотелось к Ируке – ныть и плакать по поводу его отсутствия со словами "Ладно я и Шизуне, но Наруто? О Наруто ты подумал – на кого оставляешь? Он же совсем ребенок!" Хотя сам Хатаке недавно говорил, что Наруто уже взрослый.
Но к Ируке прорваться не получилось.
Можно пойти к Тензо – только знать бы еще, где может шататься капитан АНБУ. Может он вообще на задании, где-нибудь в самом закутке филейной части мира...
Пойти плакаться Гаю? А имеет ли он на это право:
Гай же не плакался ему, когда не стало его ученика... А что он ему скажет?
Из всех возможных вариантов оставался только белый кот с разноцветными глазами. Они потеряли одного человека.
Этим вечером Какаши не стал заходить в дом: он пошел сразу к коту, в сарай с инструментами для трёх квартир соседей. Совершенно не думая, что животное вообще-то гуляет само по себе и никому не принадлежит. Даже Ируке.
Но джоунину повезло еще раз – кот оказался на месте. Зашипев на незванного гостя, скорее для порядка, чем из агрессии, животное осталось сидеть посреди постройки.
– Это я. Не бойся, – он протянул коту руку, и его пальцев коснулся мокрый нос, – я просто подумал, что разноцветноглазым следует держаться вместе.
Они сидели вместе в гниющем сарайчике, брошенные всем миром и оставленные конкретным человеком.
Сна у Какаши не было ни в одном глазу. Коту тоже спать не хотелось. И они просто сидели почти до рассвета. Хатаке угостил своего товарища по несчастью кусочком печенья для собак и перед самым рассветом и пересменкой вышел из здания.
Осмотрев стык внутренней, открываемой и внешней, принадлежавшей бетонной коробке рамы он нашел гвоздь, державший их вместе. Его можно было, если постараться поддеть кунаем и открыть окно, в том числе и снаружи.
Удовлетворенный проделанной работой, Хатаке ушел домой, в общежитие джоунинов, чтобы наконец поспать.
Но проспаться ему не дали: спустя пол часа от его прихода, в дверь начали ломиться.
Какаши мысленно пообещал спустить призывных собак, но всё же встал и выпустил нарушителя своего спокойствия.
– Господин Хатаке, – сказал молодой гражданский, – вам было одобрено вступления в права наследования и получение должности главы клана.
Какаши хотел было удивиться – к чему такая срочность, что его аж решили разбудить, как вдруг ему была вручена кипа бумаг:
– Это правила, устав и остальные документы клана. В том числе права и патент на эмблему. А вот это, – гражданский указал на отдельную папку, – это документы на имущество, в том числе и на клановый дом. Ах да, клан Хатаке имеет право и на место в совете старейшин Конохи.
– Вот только старейшин в клане нет, – едко отозвался Какаши, – к какому времени я должен все это изучить?
– Госпожа Хокаге просила содействовать вам в этом вопросе, – ответил гражданский, – но у нас описан только максимальный срок в виде двух месяцев с момента сдачи заявления...
– То есть, когда я буду признан главой клана?
Гражданский посмотрел на него как на глупого:
– Главой клана вы можете считаться уже сейчас. И, так как нет иных представителей клана, никто не может обжаловать это решение...
– Я вас понял. Экзамен по уставу и иным документам клана: когда и где?
– Нет иных живых представителей, поэтому склеп или святилище клана, в ближайшие две недели.
– Хорошо.
Уже уходя, гражданский произнес:
– Ключ от кланового дома и иное имущество находится в банке Конохи. И, так как у вас теперь есть жилье – общежитие джоунинов придется покинуть.
– Я вас понял. Сроки?
– Чем скорее, тем лучше.
Какаши решил не тянуть с переездом, благо и вещей у него было не так много. Забрав ключ из банка, он в несколько заходов стаскал все нажитое за жизнь обратно, в отчий дом. И оставил у двери.
Клановый сад зарос, так же как и тропинка к двери. Краска с огромного, п-образного дома выцвела от солнца и стесалась от дождей.
Он уже не был похож на тот дом, который Какаши когда когда-то покинул. Но открывать дверь не хотелось. Воображение снова рисовало растекающуюся лужу крови, идущую от двери комнаты главы клана – его отца.
"Я не хочу здесь жить, " – подумал Какаши, – " как минимум один."
Но он ведь и никогда не был один – у него всегда были ниндоги, приходящие с иного измерения. Паккун, вечно недовольный тем, что "его человек живет не так, как все нормальные люди". И даже появление Ируки в их жизни не изменило мнения мудрого пса. Ведь нормальные люди живут с кем-то потому что хотят, а не потому что так решила Хокаге. И слушать теперь нытье зам главы собачьей стаи не хотелось.
"Кот! У нас с Ирукой есть кот." Его можно перевезти сюда.
"Кот, который не захотел жить с Ирукой, обязательно захочет жить с тобой, ага." – язвительно отозвался собственный разум.
"А ему никто и не даст выбора." – решил Какаши и двинулся в сторону дома, где прожил самые счастливые месяцы своей жизни.
Кот снова обнаружился внутри сарайчика, лениво потягиваясь. Наверное, он отсыпался, после ночи охоты и сидения с Какаши.
Хатаке не стал рисковать и хватать зверька голыми руками: он взял какую-то достаточно длинную ветошь, кинул ее на животное, и лишь потом, запеленав в неё пушистого, взял на руки:
– Прости, – сказал он комку ткани и шерсти, – но ты не захотел пойти с Ирукой, а значит, и со мной бы не пошел...
Какаши забрал его миски и подстилку, чтобы на новом месте у кота было что-то знакомое.
Оставив животное и свои пожитки на первом этаже своего нового дома, Хатаке увидел, что время близится к закату. Пришла пора идти в госпиталь.
Забравшись на нужную ветку, Какаши занялся открытием пути: гвоздь все никак не поддевался кунаем. Минуты тянулись одна за другой, и ему вдруг стало страшно, что его наконец заметят. Но наконец, гвоздь поддался. Первая камера рамы была открыта. Вторую Хатаке просто выдавил немного вперед, и смог проползти внутрь палаты.
Чтобы перестать выпускать тепло, он поочерёдно закрыл камеры рамы, лишь потом подумав о том, как он будет выбираться.
"Как-как. Через дверь, как белый человек. Люди в любом случае скажут о том, что он пришел закончить начатое, а Цунаде-сама все равно найдет ему наказание за обход её прямого приказа. Так какая разница?"
Он поглядел палату. Левая рука Ируки была зафиксирована ремнём, из локтевого сгиба тянулась тонкая нить капельницы.
Некрасивая. Даже жуткая картина, от которой все слова, которые он хотел сказать куда-то ушли.
Какаши встряхнул головой – он проделал такой путь не для того, чтобы просто молча посмотреть, испугаться и уйти. Ему нужно подойти ближе. Посмотреть ему в лицо. Тогда слова вернутся.
Огромное белое одеяло, которое было натянуто почти по подбородок. Голова Ируки была запрокинута назад. Волосы ровно размещены по валику, который должен был поддержать положение шеи и белому, больничному матрасу.
Какаши перевел взгляд на лицо Ируки. Зрелище было однозначно малоприятным: из угла неплотно сомкнутых губ тянулись белые трубки зондов и всякой другой дряни, как называется которая шиноби даже не знал.
Из-за обилия белого цвета, ранее смуглая кожа Ируки казалась другого цвета, словно через слой грима и автозагара поступала обычная бледная кожа. От этого цвет был каким-то зеленоватым. Словно грязным.
Слова, естественно, не нашлись.
Внешность Ируки была всё той же, что и в последний день, когда они виделись: тонкие черты красивого лица, что теперь были несколько заострены, с чужеродным, словно рубленным шрамом на переносице.
Стул, на котором обычно сидела Шизуне был отодвинут к двери. За ним следовало пройти почти всю палату, поэтому Какаши просто сел на койку. Ни одного нормального слова так и не нашлось.
"Это все не будет зря,"– твёрдо решил про себя джоунин. И решил отвернуться, так как глядя на все это было невозможно говорить. Но, чтобы помнить, что он говорит не со стенами, он коснулся руки
мертвого чунина.
– Знаешь, ... хотя откуда тебе знать. Я бы сам никогда не поверил, что мою жизнь можно так изменить. Но ты изменил. А теперь тебя нет.
Дышать стало больно, и продолжить свою речь он просто не мог. Но попытался.
– Да. Я терял уже много друзей и напарников, ... и многие из них уходили по моей вине, да. Я уже много лет "убийца друзей" – одним в этом списке больше, одним меньше... – он вздохнул, – Но я так не хочу, чтобы ты пополнял этот список.
В ответ была полная тишина. Лишь продолжали тихонько шуметь приборы, пока еще поддерживающие жизнь в Ирукином теле.
– Я пришел, чтобы попросить тебя выжить. Постарайся вернуться. – Вспомнив, что их совместная жизнь может быть для Ируки только лишь приказом главы клана; а его доброе отношение – он просто по другому не мог себя вести, Хатаке исправился, – Не ради меня. Ради Наруто. Ради Кобато. Да ради белого безымянного кота с разноцветными глазами.
Один из аппаратов начал шуметь больше, но Какаши не придал этому значения: у некоторых холодильников звук тоже усиливается раз в несколько часов. Почему бы у этой электроники не было таких же периодов?
– Вернись, пожалуйста. Ты очень нужен Конохе. Ты очень нужен Наруто, без тебя он не справится... – и уже шёпотом добавил, – ты очень нужен мне.
Шум аппарата стал еще громче. Какаши был готов уже отпустить руку, как вдруг почувствовал, как сократилась мышца где-то в ладони.
Какаши испугался, и обернулся на Ируку. У того были широко открыты глаза, а правая рука оказалась уже поверх одеяла. Он мелко но часто дышал.
Раздался громкий, многократный писк кардиомонитора.
Ирука посмотрел на свою левую, фиксированную руку. Потом скосив глаза куда-то на свой нос или челюсть, он потянулся правой рукой к подбородку.
Как вдруг с шумом раскрылась дверь и в комнату вошла Цунаде. Она сначала бросилась к монитору, лишь потом заметив, что тот, на кого уже решили заказать гроб жив. И что он тянется вырвать из себя все трубки.
– Руку! – рявкает она, – убери руку!
И Какаши хватает правую руку чунина, и прижимает ту к одеялу. Ирука начинает дышать еще быстрее и мельче, а потом и вовсе пытается что-то промычать.
– Шизуне! Срочно нужны седатики, – кричит она куда-то в коридор, а потом обходит больничную койку и прижимает плечи Ируки к матрасу:
– Тихо, тихо, малыш. Все хорошо. Дыши нормально. Ты что, забыл как дышать? Нужно медленнее.
Но тот её словно не понимает, продолжает дышать мелко и быстро, а еще продолжает пытаться подняться.
В палату влетает Шизуне, уже держа наготове свой шприц. Она вкалывает его в резиновую часть капельницы, ту самую, что почти у самой иглы.
В следующие несколько секунд Ирука еще пытается сбросить с себя руки Какаши и Цунаде, но потом обмякает. И только в этот момент, переключившись от больного, глава госпиталя обнаруживает нарушителя:
– Хатаке? Ты что тут делаешь? – не получив ответ ни на один вопрос она продолжает, – Кто разрешал?!
– Никто, – говорит Какаши.
– Кто пустил? – она переключается на Шизуне, – Като, что я говорила...
– Это не я. Я не пускала, – говорит Шизуне.
– Меня никто не пускал, я сам пришел, – говорит Какаши и тут же врёт, — через вентиляцию.
– Твою мать! – кричит Цунаде, – Их не пускают в дверь, они в вентиляцию. Спасибо что хоть не окно зимой выбил.
Какаши кланяется, пытаясь разрядить обстановку – "Всегда пожалуйста, Хокаге-сама"
– Тысячу раз говорила, что госпиталь – режимное учреждение, и хоть бы кто послушал! – уже тише ворчит Цунаде,как вдруг входит другой ирьенин. Оглядёв палату, он спрашивает у Шизуне, которая единственная стоит в полоске света от двери:
– Вы что, вводили антипсихотики и седатики трупу? – он сверлит взглядом Шизуне, – Все знают вашу историю, и вас жалеют. Но у госпиталя не резиновое оснащение и средств на препараты не хватает. Я напишу докладую...
– Пишите, – спокойно говорит Цунаде, – я её даже читать не стану. И кстати говоря, тот кого вы назвали трупом, видимо воскрес.
Какаши тихо радуется, что у главы госпиталя теперь есть новый объект для излития гнева.
Ирука жив. А значит еще не все потеряно.