Пришествие

Все верные вверены вялым ивовым ветвям как знамя, что спущенной тряпкой висит на флагштоке. Подъём одинокий возвысился жжёным мостом-исполином над спинами павших, над песнями стылых ветров и белое — в белом. И тени белеют от стужи, от знойных забот окалелых, но преданных ли? Изгибы петли примерзая, врезаются в кожу пока подороже тела продают до весны.  — Возьми. Это медь, что даётся как плата Харону. Как плач невиновных и звон там, где нас продают. Баюкай в кармане змею ради нового слова и в Дельфы иди, там где Пифия, вина и юг. Чужая земля. Откогда? Отчего? Неизвестно. Ведь не было в детстве настолько прогорклой земли. И памяти тени последнего вдаль увели, по пеплу, под дымом, оставив лишь мёртвых в соседстве, а масляный дым доедал неживые глаза. Наощупь монета как сдёртая кожа калеки. На слух у глухого как чудо, что не рассказать. Вино на вине — это снег, розовея, кружится. Упали бойницы на улицы гладкие камни. Ни звука, ни слова, ни дыма. Их город отравлен жильцами, гостями, костями на стылой земле. И в петлях свидетели вряд ли расскажут. Хромые открыли ворота, придя год назад на ночлег. Как чёрное в чёрном, прекрасное станет проросшим. Очистится площадь, уходят под землю каменья, камеи и кубки пустые, в которые гниль затекала и реки травы, полусонные выпрямив шеи, укроют листвой постояльцев и скроют собой. Их бой отгремел и границы поправили летом, скелетам не нужно ни золота, ни серебра. Добра ли их жизнь, если серая жизнь не мила? Ивовые зимние скрипы скрывают ответы. Где боги молчат, остаётся пространство для зла.