Пролог

Let me come to you in your amber dreams Though my color's black. I would fill your heart with my radiant love, But my color's black. © Plazma — My Color's Black       Она стоит у прозрачной двери, примёрзнув взглядом к безжизненной картине снаружи. Там до самого горизонта простирается река в белоснежных одеяниях зимы. У реки нет дна, а на другом её берегу ждёт Чистый мир, где всё сделано изо льда и всё есть лёд — скользкий, острый, обманчиво красивый.       Река манит к себе, зовёт беззвучно. Приглашает открыть дверь, ступить на тонкую сверкающую корочку, под которой плещется тёмная бездна, пройти по ней и не вернуться. Голос реки печальнее безлунной ночи и холоднее льда. Он заставляет тело съёживаться, а душу режет на тонкие рваные полоски, лохмотья, которые уже никогда не срастутся воедино. Девушка дрожит.       Но у неё больше нет сил противостоять зову.       Она тянет руку к створке, делает шаг и в этот момент ощущает спиной чьё-то присутствие. Кто-то неизвестный, чужой, совсем другой, подойдя неслышной поступью, останавливается позади.       Обернуться и взглянуть на него она не может — какая-то сила мешает прервать созерцание миража за стеклом — и просто ждёт.       Когда чужое дыхание горячим ветром касается шеи, шевелит завиток волос и щекочет ухо, холод, гуляющий по позвоночнику, рассыпается мурашками и исчезает, трусливо прячась от гнетущего жара, что источает человек позади.       Тяжёлые ладони опускаются на талию, и руки, крепкие, сильные вдруг заключают девушку в кольцо объятий, так смело и уверенно, словно делали это всегда. По телу от макушки и до кончиков пальцев прокатывается волна дрожи. Но дело скорее в новизне ощущений, чем в отторжении.       Он — кем бы он ни был — делает шаг назад, тянет её к себе, вынуждая отступить от края белой могилы. Зов реки затихает.       Мягкое, тёплое прикосновение к шее заставляет глубоко вздохнуть: он ведёт носом по коже, согревает своим дыханием, а потом самовольно исследует пространство от плеча до уха сухими, чуть колкими губами.       Она не пытается отстраниться, только слегка наклоняет голову, и прикосновения становятся откровеннее. Неспешным движением он приподнимает и отводит в сторону волосы, чтобы коснуться лаской нежной кожи под ними. Легко пробегает подушечками пальцев по выступающим позвонкам, а после кладёт ладонь на шею и ведёт вниз по спине, обволакивая солнечным жаром изгибы её тела.       Она не возражает. До глубины души удивляется самой себе — и всё же не возражает.       Не возражает, когда уверенные в своём праве мужские руки ложатся на грудь и осторожно сжимают, пробуждая внутри странную трепетную тяжесть и горько-сладкую тревогу. Не возражает, когда он прямо через ткань прижимается горячими губами к плечу, изгоняя остатки холода. И даже когда его пальцы начинают ловко освобождать её от одежды — тоже не возражает.       Она не знает его, не видит его лица, но почему-то не хочет останавливать или отталкивать. Вместо этого доверяется безрассудному потоку ласк и теряется в бархатном тепле, кутаясь в него, как в мягкое покрывало. Дыхание учащается, становится глубже, с губ готов сорваться тихий стон наслаждения.       Ей нравится ощущать близость этого человека и его… Страсть? Любовь? Что бы это ни было, оно отгоняет пронизывающий серый холод и возвращает жизнь в её тело и сердце.       Она не возражает и против того, что будет дальше. Всё кажется абсолютно естественным. Правильным. Чудесным.       Он собирает её волосы в кулак и легонько тянет назад, чтобы ещё раз пройтись поцелуями по шее, а она послушно запрокидывает голову и выгибает спину. Его руки везде, они касаются бёдер, талии, живота, вызывая нестерпимое желание ответить, прильнуть теснее…       Но что-то вдруг меняется.       Внезапно и слишком резко он разворачивает её лицом к себе. И в темноте — в какой миг вокруг стало так черно? — можно различить только очертания овала лица, коротких волос и горящие злобой глаза.       Неизвестный юноша, в чьих объятиях она пригрелась, оскаливается так, что белые зубы блестят в темноте, и гипнотизирует её мутным бешеным взглядом. Его ладони вдруг становятся жгучими, как полуденное солнце, как сам огонь. Прикосновения плавят кожу, проникают внутрь, дробят ядовитым жаром кости, причиняя невыносимую муку, в которой она начинает захлёбываться.       — Я уничтожу тебя, — шипит незнакомый голос. — Уничтожу.       Теперь она возражает. Но не может пошевелиться. Всё смешивается, превращаясь в бесконечную багровую полосу боли.

***

      Со сдавленным вскриком девушка скатилась с низкой кровати, неловко приземлилась на один локоть и колено и чуть было не ткнулась носом в пол. Тело, скованное кошмаром, едва успело среагировать на падение. Опустив голову и сосредоточив взгляд на оказавшихся прямо перед лицом грязных разводах, она несколько секунд переводила сбившееся дыхание.       Постепенно возвращалась способность слышать реальные звуки. Вот далёкий шум ветра и шелест деревьев — это снаружи. А вот мерные удары капель воды о каменные плиты — это совсем рядом, за дверью её «комнаты».       Обычные звуки.       Яркие, пугающе живые картинки из сна, ещё мельтешившие перед глазами, рвались, как мокрая бумага, истончались и, наконец, растворились совсем. Всё стало как обычно.       Тут она осознала, в какой неудобной позе находится, уселась на полу, вытянув ноги, и с силой потёрла ладонями горящие щёки.       «Что это?.. Кто это?..»       Она не могла вспомнить лица того человека. Только глаза. Только их выражение: безумная ярость, подло сменившая бесконечную нежность.       — Ками всемогущие, ну и чушь, — хрипловато пробормотала девушка, чтобы отогнать призрак шипящего голоса из сна, и запрокинула голову, уперевшись затылком в жёсткий край кровати. С серого потолка на неё таращилось пятно плесени, похожее на зубастую рыбу.       Если так подумать… ничего сверхъестественного тут нет, во сне в этом. Мало их, что ли, было, странных и страшных? Ей довольно часто снились кошмары, правда, обычно в этой роли выступали гротескно чёткие и детальные воспоминания — из детства или недавнего прошлого.       Иногда, правда, подсознание проявляло милосердие и дарило нормальные сны. Среди таких «хороших» снов она особенно полюбила и сумела детально запомнить один — про лес или полудикий сад. Настоящее сокровище, жаль, нельзя было спрятать его под подушкой, чтобы иногда любоваться. Этот сон приходил редко, но всякий раз после пробуждения высокие деревья ещё долго стояли перед внутренним взором, а в воздухе как будто витал тонкий аромат трав, половину из которых она не видела ни разу в жизни.       Случалось изредка и такое, что сны будто нашёптывали о будущем. Намекали неразборчивыми хаотичными штрихами. Но никогда нельзя было угадать, что воплотится в реальности — и то не дословно, с изменениями, — а что благополучно сотрётся из памяти.       Сегодняшний сон точно не был эпизодом из прошлого. Не относился он и к нормальным. Но впервые всё было настолько ярким, до дрожи реалистичным и волнующим. Живым.       Вдруг как никогда остро захотелось, чтобы сном оказалось это место, этот грязный пол, каменные стены и потолок с пятном-рыбой. А ещё лучше — вся её жизнь.       Вот бы проснуться и не быть шиноби. Проснуться и оказаться снова просто человеком. Забыть всё, пойти на берег вечно беспокойного океана, пропустить сквозь пальцы чёрный песок и вдохнуть воздух, напитанный солью и свободой.       И ещё — ощутить хотя бы раз такое же безграничное доверие и нежность, как в самом начале сегодняшнего кошмара.       Девушка тихо усмехнулась своим мыслям. Небольшой список желаний, но её жизнь наверняка будет слишком коротка даже для такого. Разумнее молиться теперь, чтобы этот человек с глазами чудовища… — или чудовище с глазами человека? — не стал по очередной прихоти судьбы её реальностью. Хотя…       Всё, довольно. Пора отвлечься и забыть об этом.       Она встала, вытерла выступившую на лбу испарину и присмотрелась к зарешёченному окошку под потолком. Толстое матовое стекло не позволяло разглядеть ничего, кроме мутных пятен и колышущихся теней, но, судя по слабому сероватому свету, который пробивался внутрь, наступило утро.       Вытащив из-под кровати камень со сточенными гранями, девушка опустилась на колени и принялась с усердием выцарапывать на стене линию — очередную в частоколе таких же коротких штрихов, занимавших уже целый угол. Она пересчитывала их постоянно, а потому знала: пошёл двести сорок шестой день её заключения. Пройдёт ли он так же, как предыдущие двести сорок пять? Без разницы.       Покончив с ежедневным ритуалом и убрав камень на место, она подошла к двери камеры. Там на полу стояла надтреснутая чайная пиала, которую наполняли раз в сутки, всегда в разное время. Под ней уже образовалась небольшая лужица, значит, сегодня воду принесли посреди ночи. Девушка взяла пиалу в руки и привычно обвела пальцами холодные шершавые бока, края с острыми сколами и мокрое донышко, чувствуя, как ледяная влага медленно просачивается на ладони. Она могла бы остановить воду, развернуть вспять, заставить каждую потерянную каплю вернуться обратно в дряхлую посудину и даже залатать в ней трещины на некоторое время. Могла бы, но не в этой камере. Здесь она была беспомощна, ежедневным напоминанием о чём и призвана была служить пиала.       Девушка задумчиво покачала её в ладонях. Уронить — и пускай совсем разобьётся?.. И до завтрашнего утра новой порции ей не видать. Или до послезавтрашнего — смотря, как он решит. От этой мысли внутри слабо трепыхнулся гнев, вернее, жалкий его отголосок, тут же раздавленный усилившейся жаждой. После странного сна в горле было до боли сухо, а от вида воды стало во много крат хуже. Ещё несколько секунд девушка боролась с собой, после чего, со вздохом облизнув губы, парой глотков осушила пиалу. Зажмурилась от краткого удовольствия, а потом с сомнением посмотрела на маслянисто поблёскивающие на дне капли: послевкусие неуловимо отличалось от обычного. Застояться и протухнуть вода не могла, но… Впрочем, без разницы. Она вернула пиалу на пол, а сама вновь забралась на кровать. Глаза закрывать не хотелось. Ни в коем случае…       Но спустя считаные минуты она уже снова спала, на этот раз крепко и без сновидений. Так крепко, что не проснулась, когда в камеру, бесшумно отворив дверь, вошли шиноби в белых медицинских костюмах.

***

      — Проснись. И пой. Мой маленький. Зимородок. — Каждое слово сопровождалось хлёсткими пощёчинами, от которых голова моталась из стороны в сторону и клацали зубы. — Открыла глазки? А теперь поднимайся. Живо. Сядь ровно. Вот так, давай.       Кто-то встряхнул её, как куклу, и усадил, прижав спиной к чему-то жёсткому и неровному. Кто-то другой заставил открыть рот и влил горькую жидкость, от которой она зашлась в кашле. Резкий вкус и запах настоя быстро прояснили мутное после неестественно глубокого сна сознание, и она поняла, что вместо стен камеры её окружает лес, а руки скованы за спиной. Рядом стояло несколько шиноби в стандартных масках АНБУ, белых с зелёными и красными линиями.       — Будь умницей и никуда не уходи, — сказал тот, что будил её оплеухами. — За тобой кое-кто придёт с минуты на минуту…       Он болтал ещё о чём-то, но ей было наплевать: она блуждала взглядом по кронам бесконечно высоких деревьев, жадно выискивая между ними клочки голубого и серого. Небо… Небо!       Поняв, что его игнорируют, шиноби с нескрываемым недовольством схватил девушку за плечи и хорошенько встряхнул.       — Оставь в покое, — тут же осадил его другой, самый высокий из всех. — Господин Шестой не велел вредить товару.       — Задание выполнено, возвращаемся в деревню, — скомандовал третий.       Голоса всех троих, искажённые встроенными в маски дыхательными фильтрами, звучали одинаково механически, бесполо и неузнаваемо.       — Надёжнее было б остаться и проследить, чтоб эта… — заспорил было разговорчивый, нехотя поднимаясь с колен.       — Нет, — перебил высокий. — Господин Шестой ясно выразился: наш партнёр не пожелал личной встречи. Уходим.       После этого её конвоиры, продолжая спор, развернулись и вскоре пропали в дымке утреннего леса, а она, не проводив их даже поворотом головы, прикрыла глаза и прислушалась к шуму листвы, гадая, что случится дальше. Одно только было очевидно: двести сорок шестой день разительно отличался от предыдущих двухсот сорока пяти.