1. Потрясение

Михаил не знал, что говорить. И такое с ним случалось очень редко. Такого с ним не случалось почти никогда. Он всегда знал, что говорить подчинённым, всегда знал, что говорить в семье. Всегда имел про запас пару слов — иногда слов покрепче, но только в крайних случаях. А сейчас в голове было пусто. Михаил плохо представлял, кому звонить первым делом. Ему выдали визитки ритуальных агентств; сказали, что ему это сейчас пригодится. Ещё выдали номера горячих линий — будто бы психолог мог здесь чем-то помочь. У врачей слова были — они привыкли говорить подобные новости. Им платили деньги за каждое «Он мёртв» и «её больше нет». Врачи выдали номера телефонов — наверное, полезные. Но никто не выдал Михаилу номера дочери. Номера бывшей жены — тоже. Ему предстояло самому найти их в ворохе страниц телефонной записной книжки, раскопать по ключевым буквам, набрать каждую по отдельности — после долгих лет молчания и избегания. После долгих лет скрежета зубами с Аполлинарией и долгих лет дежурной холодности с Ольгой. Михаил умел подбирать слова. Умел одёргивать себя и не допускать лишнего. Умел быть выше других — когда Аполлинария плевалась в него оскорблениями, он проглатывал грубость и не отвечал ей тем же. И Олегсея учил тому же. Великий дар — уметь вовремя замолчать и вовремя сказать нужное. С Олегсеем слова подбирать было сложнее. С Олегсеем было легко перегнуть палку. Олегсей легко расстраивался — пусть и пытался это скрыть. Когда Михаил злился на него, то говорил много и долго. И прерывался только увидев слёзы в глазах сына. В тот момент в голове звенело: этого достаточно. Олегсей не послушает дальше — станет только хуже. Михаил учился говорить правильно — так, чтобы его понимали и слушали. Так, чтобы его слова имели вес. Но говорить о смерти его никто не учил. Говорить о смерти было тяжело. Когда тебе сообщают о смерти, у тебя отнимается язык. В голове пустеет. И слова разбегаются — сознание не может найти заготовленных паттернов и клише, чтобы выразить образовывающуюся внутри пустоту. Михаил помнил, как долго и тупо смотрел в стену, когда ему сказали — сделали это дежурно и холодно. Аккуратно, но безжизненно — зная, что за это им всё равно заплатят. И зная, что после него будет ещё множество других, кого нужно будет ошарашить новостью — словно облить ледяной водой. Михаил сначала не поверил — его не убедили ни врачебные халаты, не свидетельства осмотра, ни грустные лица, прикрытые медицинскими масками. Но когда поверил — всё показалось таким напрасным. Долгий ночной бег из Питера в Москву, попытки пробиться в госпиталь и заготовленные обвинения администрации общежития — потому что это больше никому не поможет. И, признаться честно, студенты продолжат выпадать из окна. Но не все — насмерть. Слово «опознание» обмануло его ровно на полторы минуты — от приемной до коридора морга. Преступая порог отделения, он уже почему-то знал: там будет Олегсей. Его Олегсей. Тело сына — вскрытое и заштопанное, бледное и осунувшееся — смотрелось неестественно. Гротескно. Не по-настоящему. Всё казалось абсурдом. Бледный Олегсей сочетался с простынью и светом ламп в морге, но совершенно не сочетался со всем, что Михаил о сыне знал. Казалось, что Олегсей вот-вот сядет на каталке, сотрёт с лица свой глупый театральный грим и рассмеётся. Распустит нитки из швов, и все засмеются — и он сам, и врачи, и Михаил — скрипучим и истеричным смехом. Последний раз они виделись полгода назад: Михаил приезжал в Москву на деловую встречу. На вокзале Олегсей его крепко обнял, привстав на цыпочки, и напомнил, что скучал. По телефону он этого не говорил, не писал в сообщениях и даже не намекал. Михаил даже думал, что сыну без него легче. А Олегсей, обнимая его, пообещал, что обязательно приедет после выпуска. Олегсей тогда спросил, приедет ли отец на вручение диплома. — Посмотрим по обстоятельствам. Когда оно там? — Семнадцатого июня. Не опаздывай, — попросил Олежа. Семнадцатого июня, день в день, Михаил дрожащим голосом подтвердил, что это его сын. Олегсей Душнов. Двадцать один год от роду. Родинка под ключицей и отсутствие зубов мудрости. Семнадцатого июня вечером Михаил должен был позвонить ближайшим родственникам — сестре и матери. Им пока никто не сообщил. В контактных номерах Олегсей везде указывал только отца — так что всё с Олегсеем случившееся в первую очередь было его проблемой. Михаил не представлял, с чего начать разговор. Знал только, что первым делом позвонит дочери — хотелось оттянуть неприятный момент разговора с Аполлинарией. Последний раз он звонил Ольге на её совершеннолетие — не мог пропустить такое событие (да и Олегсей бы ему не позволил). Звонить сейчас — после долгих месяцев молчания — было волнительно, а ещё — нестественно. Может быть, она сразу поймёт, что что-то случилось — ведь с чего бы отцу ей звонить? Или не будет понимать до самого конца. Михаил попытался взять себя в руки. Сообщать новости было куда сложнее, чем принимать их. Михаил знал, что она заплачет — они с Олежей в этом были похожи. Помнил, как однажды они вместе хоронили на даче лягушку. Михаил знал, что Ольга не поверит в причины — но о них можно было и умолчать. Михаил сам в них не верил, и потому старался не думать. В документах всё равно будет написана причина, а не мотив. Михаил не представлял, как сказать об этом оставленному на попечение соседки коту. Ведь он ждал — они оба ждали — появление Олежи через пару дней. Ждали, что он наконец вернётся из чужого города. Что жизнь снова сложится. Что они снова будут заботиться друг о друге. Всё будет как раньше: мирно и складно. И Михаил поведёт сына-отличника вверх по карьерной лестнице — в светлое будущее. Михаил не представлял, как сообщать бывшей — последний разговор с ней кончился не самым приятным образом. Сообщать другие новости было проще. Даже слова «дорогая, мой отец скончался» тринадцать лет назад не казались настолько тяжеловесными. Сказать их было намного проще и легче — потому что тогда все были готовы к этому. Аполлинария тогда знала, что ответить — как поддержать и успокоить. И всем остальным было понятнее — потому что смерть казалась закономерной. Михаил бы предпочел не сообщать ей ничего — самому проглотить горе, стойко и молча. Эгоистично оставить остатки Олегсея себе — самому заняться похоронами и сожалениями. Устроить поминки в компании кота и больше об этом не думать — может, так легче будет смириться. Михаилу всегда казалось, что всё будет наоборот. Что это Олежа будет сидеть на лавочке во внутреннем дворе морга и с тяжестью на сердце — и, конечно же, слезами на глазах — набирать номер Ольги, чтобы сообщить о том, что их отец отошёл в мир иной. Это казалось закономерным: сыновья хоронили отцов. И ноша тяжёлых вестей передавалась ими друг другу из рук в руки. Но где-то традиция дала сбой. Михаил произнес себе под нос: — Я буду хоронить сына. И это не ощутилось настоящим. Это не было реальным. Он знал, что скажет это секретарю, что сообщит эту новость коллегам и тем самым оправдает свое отсутствие в городе на ближайшее время. Но всё равно: это звучало слишком неестественно. Криво. Косо. Олегсей не мог быть в морге. У него вручение диплома — неужели он прогуливал? Негодник. Михаил понял, что больше не может оттягивать момент. Ольгин номер был далеко внизу телефонной книжки — особенности алфавита. — Пап, привет, — голос Ольги в трубке был слегка усталый. Голос Ольги пробился после долгой череды гудков, когда Михаил уже поверил, что она не ответит. Когда Михаил подумал, что разговора можно будет избежать: — Ты чего звонишь? Он бы сам удивился своему звонку. Они с Олей говорили редко — не звонили друг другу без повода и лишний раз не связывались. Он не знал, что творится в её жизни и не был уверен, что когда-нибудь всё же узнает. С самого её детства их с Олегсеем детский мир был от него далёк. Но он помнил, как она старалась впечатлить его поделками из бисера, пластилина, ленточек. В квартире её следов не осталось — и Михаил удачно притворялся с апреля по апрель, что у него был только один ребёнок. Михаил спешно пытался найти слова. «Скончался» — слово неверное в корне. «Умер» — короткое и рубяще жестокое. А как иначе обозначить это? Прямо и без обходных слов — как у врачей это получилось? И как это правильно преподнести? Заготовленные шаблоны посыпались — казалось, что он не придумал ничего. — Привет, — выдохнул Михаил. Попытался собраться с силами. Может, стоило быть просто честным? И говорить как есть: — Я не знаю, как тебе сообщить. Ольга напряжённо молчала. Не вмешивалась — чувствовала, что его не стоит перебивать. Михаил был ей за это благодарен. В голове носились мысли. «Твой брат» — глупая замена. «Олегсей» — слишком официозно. Сказать надо было без утаек, и лучше всего — резко. Без обходных путей, чтобы всё сразу было понятно. Чтобы не осталось недомолвок и лишних вопросов — и не осталось никаких иллюзий. Без обманок вроде «опознания», и без хитростей. — Олежа умер. Это снова показалось неправильным. Снова ненастоящим. Будто бы он шутит над ней — зло и гадко, обидно и резко. Но это не было шуткой или обманом. Это было реально — до боли по-настоящему. Телефонная линия в этот момент дала сбой — и тихое «умер» прокатилось эхом ещё несколько раз. — Это шутка?.. — на всякий случай уточнила Ольга. Он уже знал, что она заплачет — пусть и пытается скрыть. Было слышно, как дрожит её голос. Может быть, она сама не понимала, что с ней сейчас случится. — К сожалению, нет. — А… ты сказал маме? — Ещё нет. Тебе первой. Потом позвоню ей. — Хорошо. Оля снова замолчала. Помолчала мучительную минуту — только в трубке шуршало. Михаил понимал — ей хотелось расспросить. Но она никак не решалась: это ведь было бы грубо, неэтично и слишком… резко. Такие вопросы всегда казались лишними и невпопад. Все понимали — собеседнику говорить о таком больно. Но Михаил был готов — может, пока что болело не так сильно. Ему сказали, что скоро его может накрыть — когда он до конца поймёт. Но что можно было здесь не понять? — Из окна. Я не знаю, сам ли. Я в Москве, — суммировал он вместо её вопросов. Она резко всхлипнула. — Я перезвоню, ладно? — Я сам сообщу твоей матери. — Конечно. Она первая скинула звонок. Михаил успел услышать, как она перебирает телефон в руках, пытаясь попасть по красной кнопке сброса. Может быть, он был слишком резок — но лучше так, чем ходить вокруг да около. Над номером жены Михаил размышлял дольше. Намного дольше. Держал палец над кнопкой вызова, пока не чернел экран — приходилось любоваться собственным отражением. Отражение не было готово провести этот разговор вместо него. Михаил не знал, что говорить. Никто не учил его говорить это. Но сказать было нужно — именно ему и именно сейчас. Аполлинария дважды не взяла трубку. Может, была занята. Михаил не знал. Но ответ начался с щелчка зажигалки — она всегда закуривала, стоило им заговорить. Может быть, это приобрело для неё форму рефлекса. Михаила эти щелчки раздражали — но она всегда отвечала, что он может кинуть в неё камень, если сам без греха. — Что тебе нужно? — голос у неё был тягучий, усталый и раздраженный. — У меня нет времени. — Наш сын умер, — прервал её Михаил. Холодно и жёстко. Отрезал — чтобы не мучиться долго. Церемониться с ней не хотелось, и выражать аккуратность — тоже. Ему на секунду подумалось, что если бы ей было не плевать — она бы связывалась с сыном. Она бы звонила ему чаще — он бы не спрашивал отца, почему мама его не любит. И, может быть, в её картине мира Олежи не существовало уже очень давно. Он был где-то там, далеко-далеко от неё, почти не существующий, пока она не вспомнит. Он снова стал для неё реален сейчас — с этой новостью — и потом снова исчезнет. Аполлинария выдержала паузу — затянулась. — Не уследил? — было слышно, что голос у неё дрогнул. Аполлинария никогда не умела подбирать слова. Она сыпала ими в огромных количествах, забрасывала собеседника, с удовольствием перебирала их тонкими пальцами. И никогда не фильтровала — её разговоры падали на Михаила, топили собой, и её совсем не заботило, что слова могут быть неприятными, некрасивыми или злыми. Слова были острыми как её ногти — иногда Михаилу казалось, что ей бы пошла ведьминская шляпа и метла между ног. — А ты где была? Чего не следила? — вырвалось изнутри. Она закашлялась. — Это была твоя работа! — То, что я заботился о нём, не значит, что нужно было перестать с ним общаться. Олегсей бы сказал, что все их разговоры всегда кончаются ссорой. И сейчас Михаил бы согласился — если бы не злость. Неужели ей не было больно? Не было обидно? Неужели она не была в шоке? Неужели пора собирать камни до сих пор не пришла? Аполлинария промолчала в трубку (Михаил представил, что она закурила). Затем спросила грузно: — Когда? Слов стало слишком мало. — Когда что? — Когда это случилось? — Сегодня. Она снова шумно затянулась. — Церемония? — Я пока не решил. — Ты мне скажешь, куда ехать? — Конечно. Тебе же нужно попрощаться. — Спасибо. Михаил подумал, что погорячился. Не было у неё никакой шляпы. И метлы тоже не было. Были только сигареты — всегда длинные и пахучие. Была усталость — с тех самых дней, как на свет появилась Ольга. И усталости становилось всё больше. Михаил иногда злился на её причёску — зачем эта дешёвая платина в волосах? А сейчас казалось: может, она всегда была поседевшей? Уставшей и осунувшейся, пытающейся подтянуть все морщины — их на лице было больше, чем у него самого. — Я позвоню, когда что-нибудь решится, Поль, — сказал Михаил мягко. Она фыркнула. — Ну хорошо, Миш. Когда у него умер отец, он подозвал Олежу с Олей к себе. Сообщил им это предельно осторожно. Оля тогда заплакала. А Олежа посмотрел на отца с интересом, чуть склонил голову на бок — Михаил видел, что у него тоже в глазах были слёзы. Но Олежа молчал. Олегсей тогда не был достаточно взрослым, чтобы поехать с отцом на похороны. Уже позже — и по его собственной просьбе, — Михаил отвёз его на кладбище повидаться с дедом. Олегсей долго рассматривал могилу, а потом попросил у отца фотографии с похорон — если осталось. И ни на кладбище, ни за рулём машины, ни дома над альбомом Михаил не знал, что Олегсею сказать. Но Олегсей ничего не спрашивал — молча глотал собственные мысли, и закупоривал внутрь. Михаил не говорил ему: «Однажды ты меня похоронишь» — тогда казалось, что для подобных мыслей ещё слишком рано. Может быть, хорошо, что они с Олегсеем не говорили о смерти. Они не говорили об очень многом — стоило ли об этом жалеть? Врачи были правы. Осознание упало позднее. Михаил повторил себе под нос: — Олегсей умер. И это стало реальным.