2. Прощание

Аполлинария — Полина — глубоко вздохнула. Втянула плотный воздух через сигарету, вцепилась губами, не зная, как отпустить. Сигарета ощущалась спасательным кругом. Пока рот был занят — было оправдание молчанию. Можно было не встревать в разговоры — слушать, как Михаил разбирался с сотрудниками похоронного бюро самостоятельно. Полина не была уверена, что сама бы справилась с этими разговорами. В одиночку — точно бы нет. Она не представляла, что говорить, не знала, какие вопросы задавать. Но знала, что не хочет казаться напуганной и смущённой. Старалась держать лицо. Курить в помещении было запрещено, но Михаил сказал, что он оплатит её штраф, если до этого дойдёт. Михаил говорил спокойно и размеренно, лаконично и вежливо. Иногда даже казалось, что он был заведённым болванчиком — ни одного лишнего слова. И никакой злости. Никакой грубости. Слушая его, Полина ловила себя на мысли: это кто-то другой. Точно не тот, от кого она ушла десять лет назад. Точно не тот, с кем они ежедневно ссорились. Точно не тот, с кем кричали наперебой и с кем путались в словах. Слаженно они действовали последний раз только при разводе, и то — вся его помощь была в том, что он не мешал. Но когда Михаил говорил, у неё внутри — до сих пор, устало и иррационально, — поднимался гнев, горькая ярость, желчь. Этих чувств давно с ней не случалось — а когда-то они были ей привычны. Когда-то она жила в этой желчи каждый день, с понедельника по воскресенье, с раннего утра до поздней ночи. Рядом с ним было тяжело дышать, рядом с ним было горько в рту, рядом с ним было хуже, чем от сигарет. Она травилась им сильнее, чем никотином. И, видно, сейчас к ней возвращались отголоски этого отравления. Сотрудница похоронного бюро несколько раз поворачивалась к ней, и будто бы спрашивала её лично. Полина затягивалась сильнее — ей очень хотелось, чтобы все заткнулись и оставили её в покое. Но гул продолжался — низким басом Михаила, скорбным шёпотом сотрудницы и лёгким эхом от убегающих вдаль стен с потолком. Когда сотрудница задавала вопросы как-будто-ей, Михаил смотрел на неё, как-будто-ожидая, что на этот раз она всё же ответит. Он избегал прямого взгляда в глаза, но когда Полина успевала заглянуть ему в лицо, она замечала: он выглядел помято и словно постаревшим. Как будто они не виделись не десять, а сорок лет. Неужели годы так быстро берут своё? Или это из-за случившегося? Непривычно было то, что Михаилу было не всё равно. Сколько бы времени ни прошло, Полине всё казалось, что ему нет дела до детей — только до их успехов. Только до того, что они из себя представляют. Олежа — выгодное вложение, а вот с Олей будут проблемы: девочки девочек понимают лучше. Полине казалось, что с каждым словом он переливает в неё свою усталость. И усталость уже плескалась через край. Церемонией Михаил распоряжался сам. Сам организовал и сам собрал все необходимые документы. Может быть, решил, что Полине будет трудно заниматься этим — даже частично. Может быть, хотел показать, что умел позаботиться о сыне — хотя бы посмертно. Полина не возражала ни секунды — сама бы она не справилась. У неё получалось управлять хозяйством, получалось медитировать по утрам и получалось говорить с дочерью так, что та не грустила. Не получалось собирать документы и собирать в кучу мысли — слишком сильно нервничала и переживала. Да и Олежиных документов у неё не было. Даже свидетельство о рождении — и то было в мужской половине семьи. Об Олеже ей последние годы напоминала только страница в паспорте в разделе «дети». И то — при смене паспорта она забыла его вписать. Оставались последние детали. Сотрудница передала им документы на ознакомление и подпись; Полине было странно осознавать, что последнее, что она подписывала Олеже, — согласие на манту в пятом классе. Где-то за дверью столпились оставшиеся родственники. Оля смотрела на маму сквозь стеклянную дверь — Полина иногда поворачивалась к ней и разглядывала, пытаясь зацепиться за что-то — лишь бы не потеряться в потоке мыслей. В такие моменты разговоры уплывали куда-то вдаль. В голове звенело, и она терялась. В какой-то момент Оля всё-таки подошла к ним. Поправила шляпу, переложила сумку из одной руки в другую. Что-то спросила; вместо Полины ответил Михаил. Оля заглянула — с нескрываемым любопытством — в документы, и пробежалась глазами по свидетельству. Полина его не читала — внутри всё сжималось от сухих формулировок. Место рождения — г. Санкт-Петербург. Место смерти — г. Москва. Полине хотелось растянуть церемонию. Ещё хотелось закончить всё побыстрее. Настроение менялось каждую секунду — не уследишь. И было хуже, чем от вина — качало совсем по-другому. В какой-то степени, Полине всё ещё было стыдно за свою первую реакцию. В свою защиту она бы сказала: никто её к таким новостям не готовил. Она планировала позвонить Олеже сама — через три месяца, чтобы поздравить с днём рождения. Дня рождения у Олежи не случилось. Психолог сказал, что ей станет легче, когда она увидит тело — тогда случится смирение, понимание и осознание. Полина подумала, что увидев тело, она не узнает сына. Она плохо помнила, как он выглядел — они так редко виделись. И, наверное, ей пора было уже начать заламывать руки и сокрушаться, что она должна была ему звонить чаще, говорить с ним больше, чаще выбираться в город и разрешать им с Олей гулять — но ни о чём таком она не думала. «Это же твой сын», — напомнил ей утром Михаил. Полина подумала: «Твой тоже». С дочерью он общаться не стремился — так что с чего бы ей вести себя иначе? Олежа был чудесным ребёнком. Спокойным, умным и тихим. Ребёнком, который сказал, что хочет остаться с папой — ребёнком, который обнимал её и говорил, что не хочет расставаться. Полина видела: Михаилу явно было, что сказать ей о сыне, — но он сдерживался. Никакой злобы и осуждения. Только скорбь. На церемонию приехали бесчисленные родственники. Кто-то из них — с кем Полина виделась даже реже, чем с сыном — уже успел осуждающе проводить её взглядом. Ей казалось, что со всех сторон на неё показывают пальцем: почему ты молчала? Почему не звонила ему? Где была все эти годы? Почему не уследила сейчас? Полина заталкивала эти вопросы поглубже и продолжала игнорировать. Спрашивайте всё то же самое у Михаила. Или слабо? Когда сотрудница наконец ушла, Михаил всё же повернулся к ней всем телом. Заглянул в лицо и положил руку на плечо в успокаивающем жесте. Голос у него был тихий, но крепкий; он спросил, как она себя чувствует — будто бы она могла быть в порядке. На такой глупый вопрос и отвечать не хотелось. Чего он ждал? Что она расплачется, уткнувшись ему в грудь? Или ему хотелось услышать, что всё в полном порядке — как бы плохо ни было на самом деле? В углу зала стояла урна — Полина двинулась туда, намереваясь выкинуть остатки сигареты. Раньше их отношения строились на недомолвках. Потом — на голой правде. Её не устраивали оба варианта — потому что (она слишком поздно поняла) Михаил не был её человеком. Он был противоположностью «своего» человека. Но ей хватило сил уйти от него, прихватив дочь. Олежа остался с отцом — всем тогда казалось это правильным решением. Полина не застала то, как Олежа менялся. Не видела, как он учился бриться, не видела, как плакал из-за экзаменов, и узнала о поступлении только постфактум — от Оли. Полина не хотела всего этого знать — это не было её заботой. Её оградили и отрезали от одного ребёнка — и каждый раз бывший муж ворчал ей в трубку и осуждал. Почему не звонила чаще? Почему уделяла так мало внимания? После такого она звонила ещё реже. И если кого и Олежа должен был винить, то только отца. Она никому не говорила про сына — точно также Михаил притворялся, что у него нет дочери. Церемония тянулась долго. С пронесением гроба к могиле. С прощанием и киданием горстей земли. Полина мяла в руках цветы — Оля купила их в кладбищенской лавке — и ждала, когда разрешал положить их — в гроб, на гроб или на могилу. В чёрном было жарко. Стоять на кладбище было душно. Ярко светило солнце, и был обычный летний день. И Полина думала, что лучше бы они хоронили зимой — по крайней мере, снег подходит к атмосфере. И лучше бы хоронили в ленобласти — тогда бы она могла навещать его, или отпускать Олю к нему в гости. Но в Москве покоилась Михаиловская половина семьи, Душновы, если угодно — закономерно, что Олежу клали рядом с ними. Вот, совсем рядом красуется надгробный камень его деда — красивое сочетание. Знаковое. Священник долго гудел над гробом отпевание. Качал церковной утварью и замогильно тянул никому не ясные слова. Оля, стоявшая рядом с матерью, тихонько хлюпала носом. Полина к ней не поворачивалась — смотрела прямо на гроб. Олежа как будто спал. Прикрыв глаза и скрестив руки на груди — словно египетский фараон. Кожа у него была бледная-бледная, а нос острый-острый: Полина таким и запомнила его нос. И ресницы были тёмные-тёмные. И всё это было видно издалека — словно Олежу украсили театральным гримом. Михаил потом скажет, что косметологи плохо постарались. И скажет, что это неважно. Полина закрыла глаза, проваливаясь под толстый лёд прощального пения. Олежу она помнила другим — и другим навсегда запомнит. Она наклонилась к гробу последней — мама считалась самым близким человеком. Ближе отца, с которым Олежа жил, и ближе сестры, которой писал письма. Она наклонилась к гробу — вгляделась в заострившиеся черты лица. Олежа изменился — до неузнаваемости. Олежа вырос и возмужал, а потом болезненно иссох, умирая. Олежа, которого она помнила, мечтал стать археологом, когда вырастет, и откапывать динозавров и древнеегипетские сосуды с органами неизвестных истории фараонов. Олежа, которого она помнила, с нежностью рассказывал ей, как прошел день в школе. Она помнила голос — каждый раз на грани слез, который принимал её поздравления и пытался продлить разговор подольше; она всегда спешила быстрее его закончить. Этот голос никак не связывался с тем, что она видела сейчас перед собой. У того Олежи щёки были красные от слёз, а глаза были открыты. У того Олежи кудри задорно вились, а не были аккуратно уложены. У того Олежи не было галстука — галстуки он презирал. Полина знала, что сын её не услышит. Знала, что ему не будет от её слов ни горячо, ни холодно. Знала, что ничего иначе уже не переиграешь. Знала, что на неё смотрят бесчисленные родственники. Она не касалась трупа руками. Ей не хотелось поцеловать заледеневший лоб. И ей не хотелось плакать — её колотило, трясло, и во рту пересохло. И разлепив заклеенные помадой губы, она попыталась найти последние слова, зная, что её шепот услышат все собравшиеся и зная, что молчала она уже очень давно: — Мама тебя всегда любила. И после этого гроб закрыли.