3. Поминки

Оля неуверенно взяла в рот ложку кутьи. Кутья была солёная, мягкая и очень изюмистая; по всем параметрам — качественная. Оле сразу подумалось, что это вкусно — она бы с удовольствием ела такое блюдо на повседневной основе. Если бы не одно «но»: кутья была похоронным блюдом, и ели его только на поминках. Изюм застрял между зубов. Рис ухнул в желудок — громко и грузно. Оля долго жевала следующую порцию, а потом запила чаем — алкоголя пить не хотелось. Оля и раньше не пила, поэтому не знала, станет ли ей хуже. Но лучше сейчас держаться в сознании — даже при том, что хотелось разрыдаться. Оля незаметно взяла салфетку из железной подставки и быстро вытерла нос. Разговоры за столом велись очень тихие — и совсем пустые. Никакой содержательности, никакого смысла — родственники говорили слова, и другие родственники отвечали им, чаще всего — невпопад. Никто не говорил Олежино имя — по крайней мере, Оля ни разу не уловила его в общем шуме. Рядом с ней сидела мама, напротив неё — отец. Они почти не смотрели друг на друга; Оля с горечью подумала, что это похоже на детство. Мама тяжело тянула водку из рюмки, а отец ковырял вилкой большую рыбину. Рядом с другой рюмкой лежал чёрный хлеб, и на всём этом портретном натюрморте катастрофически не хватало Олежи — обычно, когда они собирались вместе, он всегда был рядом. Сидел по левую руку от отца, и нервно поглядывал в его сторону — чтобы ни в чём не ошибиться. Родители были самыми близкими членами семьи — и потому сидели во главе стола. После них начиналась бесчисленная вереница малознакомых родственников. Из них Оля знала только пару человек лично, чьи-то фотографии видела в детстве. Оставшихся ей представили перед церемонией, но она почти сразу же забыла их имена. Может быть, дело было в том, что Оля не виделась с отцом уже почти десять лет: родственников с его стороны она знала совсем плохо. Кого-то она даже ни разу не видела в лицо. Или, может, видела только в раннем детстве — но этого не упомнить. Воспоминаний не сохранилось. Дядя по маминой линии отрезал всем свинины — протягивал на тарелке и повторял, что это закуска. Оля послушно взяла свою порцию, думая о том, что есть ей совсем не хочется. Застолье грозилось превратиться в обычную семейную посиделку — где никто не скорбит и каждый сокрушается о том, как выросли дети. — Олечка! Ты так изменилась, дорогая моя! — тётя (по линии отца) наконец, заметила, что рядом с ней сидит племянница, и повернулась к ней всем телом. Оле в нос ударил стойкий запах духов, смешанный с водкой, и она подумала: зачем так душиться на такие мероприятия? Оля была слишком без сил, чтобы отворачиваться. Тётушка тут же принялась мять ей щёки — как будто не замечала следы от слёз и смазанную пудру. Всё это сопровождалось причитаниями — словно каким-то ритуалом. Закончив с лицом, тётушка провела ей рукой по волосам — Оле захотелось увернуться. Вместо этого она только поправила съезжающую шляпу. Хотелось быть подальше от этого. — Выросла, расцвела, похорошела! Я же тебя видела последний раз совсем маленькой… Нужно было вести диалог. Нужно было ответить. Оля попыталась натянуть самую вежливую улыбку из всех, на какие была способна — хоть улыбаться совсем не хотелось. Щёки затвердели под слоем косметики, а мышцы лица болезненно тянуло — рыдания исказили лицо. — Да, вы тоже изменились, — это было вежливо. — Мы с вами давно не виделись. Оле не хотелось ни с кем говорить — как тётушка этого не понимала? И как не понимали другие родственники? Почему разговоры были такие живые? Неужели они первый раз кого-то хоронят? Или наоборот — они все похоронили стольких людей, что смерть для них стала обыденностью? Или они так справлялись с потерей — говоря обо всём, кроме неё?  — Вот с Олеженькой мы пересекались всего пару лет назад, я в Москву приезжала тоже! Он мне экскурсии водил. А знаешь, зачем приезжала? — Не знаю, тёть Лид. Тётушка набрала в грудь побольше воздуха — готовилась рассказать о своих московских похождениях. Оля с самого начала знала — всю историю она пропустит мимо ушей. Потому что в истории Олежи не будет. В сущности, что в нём такого важного? Водил экскурсии, рассказывал какие-то факты, но ведь это не так интересно, как то, что она приезжала по работе и встречалась с каким-то мужчиной в пиджаке. Всё это было не важно. Никто из присутствующих не говорил про Олежу. Даже в историях про Олежу. — А куда вы ходили на экскурсию? — вежливо перебила Оля. Тётушка задумалась. Задумалась надолго. — В Третьяковку. Ещё он много рассказывал про станции метро. В основном про то, что в Питере метро лучше. Ну так вот, о чём я говорила?.. Оля терпеливо выслушала всю историю. По привычке посмотрела в сторону отца — будто бы ждала, что Олежа будет там. Будет сидеть рядом. Будет смотреть на неё в ответ и поддерживающе улыбаться, мол «я здесь», «я тебе помогу». «Мы вместе». Олежи, конечно же, там не было. И быть не могло. Олежа был фотографией с чёрной лентой во главе стола; но, чтобы его разглядеть, Оле пришлось бы отвернуться от тётушки. — Вот Олежа как будто вообще не менялся с возрастом! Как был нескладный и тощий, как глист, так и остался. Мало ел, наверное, со всей этой учёбой… Если бы Оля с тётушкой виделись чаще, тётушка бы про Олю сказала то же самое: что Оля совсем не изменилась. Что Оля только вытянулась немного, и, может, округлилась. Потому что когда ты наблюдаешь за тем, как человек растёт — тебе кажется, что он не меняется. Олежа никогда не говорил Оле, что она изменилась. Разве что иногда — и совсем немного. Чуть-чуть подросла. Сменила причёску. Но это всё не было значимым. Всё это не удивляло и не впечатляло. Да и сам Олежа не менялся для неё. Немного вытягивался. Однажды подстригся — неделю болтал об этом. Без Олежи было туго. Без Олежи было плохо. Кутья вставала поперёк горла. И водка била в нос резким запахом — мама цедила уже вторую рюмку. И Оле казалось, что станет больше. Станет хуже. — Простите, тёть Лид, я отойду на воздух, — Оле было всё равно, что она перебила. Она задыхалась и хотела оказаться где-то не здесь. Где-нибудь, где её послушают. Где всем будет дело до Олежи и где не будет вонять водкой. От кладбищенского кафе до могилы Олежи идти было всего пять минут. Семейные места, на удивление, у них были весьма неплохие: не у самой ограды и не в самом углу кладбища — зимой до него даже чистили дорожки — и со скамейкой. Оля, правда, садиться не стала, несмотря на усталость. Хотелось двигаться. Хотелось кричать. Хотелось выпустить куда-то энергию — может быть, задрожать от плача или переплести — в который раз — косу. Олежа улыбался с фотографии, повешенной на простой деревянный крест. Отец сказал, что памятник будут делать долго, да и дорого это — так что пока только так. К счастью, это было больше, чем простая табличка с именем — уже что-то. Может быть, Олежа бы порадовался этому. Если бы знал. Если бы был жив. — Ольга, верно? — раздалось позади неё. Она не стала оборачиваться. Мало ли, кто мог прийти к ней. Какой-нибудь дядя. Чей-нибудь брат-и-сват. Родственников было немерено, и всем не терпелось рассказать, как они давно не виделись, скучали и как им было всё равно на Олежу. — Мы не встречались, кажется, но Олежа мне про вас очень много рассказывал. Голос был молодой, спокойный и безумно грустный. А ещё уставший и даже запыхавшийся. Оля всё ещё не поворачивалась. Может быть, это был какой-то знакомый Олежи. Может, преподаватель — почему никто из преподавателей не пришёл? Они вообще бывают на похоронах? А первая учительница? Руководительница театрального кружка? Оля всё ещё молчала. Голос поравнялся с ней, встал рядом и посмотрел на могилу, не поворачиваясь. Оля осмотрела его краем глаза: усталый, растрёпанный, но в дорогом костюме. Какое-то время они молчали. Молчание не было напряжённым: Оля чувствовала, что расслабляется. Что хорошо молчать рядом с кем-то. Не слушать вопросы. Не ждать, когда заговорят про Олежу. Кем бы ни был этот знакомый — с ним было хорошо молчать. Он понимал. — Я понимаю, что приехал поздно, но… — он аккуратно протянул ей визитку. Оля взяла не глядя. — Если понадобится помощь в Москве, я здесь… Если нужно. — Как Вас зовут, ещё раз? — Антон. Мы с Олежей дружили. — О… кажется, помню. Он о Вас тоже много говорил. — Это приятно слышать. Антон сделал несколько шагов назад. Сел на скамейку. — Я по нему очень скучаю, — неожиданно для себя выпалила Оля. Ей не хотелось говорить это сейчас, ей не хотелось говорить это вслух и ей не хотелось плакать при нём. Она не знала Антона, он не был ей близок и она не была уверена, что он понимает. Она не знала, кто он. Не хотела доверять. Почему же так вышло? — Я тоже скучаю, — сипло отозвался Антон. — И тоже — очень. И она ему поверила.