Часть 8

Глава 30. Молния поверженная штормом

      Еще находясь в полете, Мирай успел покрыть бранью того Августа, что додумался построить дворец над рекой и сделать гребанный балкон, нависающий прямо над ее чревом, Кросса, который в очередной раз обвел его вокруг пальца, Кринкхольма, что опять появился в наилучший момент, чтобы бесчестно победить. И, конечно же, этот проклятый дождь, погоду, которую принц больше всего не любил и в сердце которой вновь оказался.       Молнии рассекали чернильно-черное небо. Луны были едва заметны и лишь очерчивали контуры громадин грозовых туч. Пролетев столько, что впору было бы задуматься о вечности этого падения, Мирай нырнул в реку, словно нож в плоть. Порывы течения быстро выбили воздух из легких.       Дна видно не было, вокруг была всепоглощающая тьма. Вновь ощущение то же, что он неоднократно испытывал в Лимбе, будучи подавленным Трупом. Попытки всплыть давались огромными усилиями, Антария очень неохотно отдавала то, что попадало в ее объятия. Августа тянуло течением, унося прочь от дворца, не позволяя подняться.       Гул капель дождя, бьющих по глади реки, и рокот, что приглушенно слышался сквозь толщу, закладывали уши. Сердце истерически билось, отчасти из-за того, что дышать было нечем, отчасти от паники и страха, навеянными мыслями о Лимбе и бледных лицах убитых друзей и близких.       Из последних сил Мирай пытался вырваться из объятий воды и ужаса. Ни мыслей, ни рассуждений. В какой-то момент что-то коснулось ног Августа, случайно или намеренно подтолкнув его к поверхности. Только лицо его оказалось над поверхностью, по нему сразу же ударили крупные капли.       Жадно хватая ртом воздух, Мирай начал грести к далекому берегу, поросшему лесом, но потуги были тщетны. Набравшая кураж Антария, подгоняемая сумасшедшим ветром, неслась с ошеломляющей скоростью.       Неожиданностью и спасением стало замаячившее впереди судно речной флотилии. Оно стремительно приближалось, разрезая волны и преодолевая напор реки. Большая каравелла, убравшая паруса и идущая лишь на винтовом гномьем двигателе. Вскоре в моменты вспышек молний Мирай смог разглядеть герб Ифаронской торговой компании на правом борту корабля.       Собравшись с силами, он поплыл к ней.       «Чтоб я сдох, но под проклятый дождь хрен меня кто выгонит!» — мысленно фыркнул Мирай.       — Ты всегд-а-а-а так говоришь, и в очередной раз попадаешь туда-а-а-а, где хлещет дождь. — Жуткий двойник оказался рядом, он, растянувшись звездочкой на воде, покачивался в такт волнам. Очевидно, погода никакого дискомфорта ему не доставляла.       — Саввани! — прорычал Мирай, впервые позавидовав своему соседу по телу, и принялся активнее грести к каравелле.       Вскоре Август смог различить название корабля под гербом компании. Команда «Молнии», матерясь и рыча от натуги, пыталась удержать корабль на плаву и самим не отправиться в пучину. Стали слышны скрип корпуса, треск гнущихся мачт и едва различимый писк, с каким работает корабельный гномий двигатель.       Ухватившись дрожащими пальцами за штормтрап, Мирай наконец выдохнул и стал понемногу подниматься вверх. Остановившись на полпути, он обернулся.       — Выкуси! — показав Антраии жест «я слежу за тобой», он полез вверх.       До палубы было совсем чуть-чуть, когда сверху стали слышны испуганные крики. Мирай замер в непонимании и некоторой нерешительности, а потом на секунду стало светло, как днем, раздался оглушительный грохот, и корма «Молнии», ровно как и большая часть палубы, брызжа всполохами пламени, разлетелась в щепки. На этом мир перед глазами Августа погас.       Антария не отпускает то, что взяла в свои объятия. И прочие стихии уважают ее принципы…

۝ ۝ ۝

Глава 31. В крови серебряной династия тонула…

Год назад…

      К полудню Ифарон вспыхнул восстанием. К вечеру пали арсеналы и гарнизоны в городе. Многие из воинов, несущих там службу переходили на сторону бунтовщиков, среди которых были их родные и близкие. Улицы столицы гремели оружием и голосами. С помостов глашатаи разжигали огонь в сердцах людей, направляя их против императора Августа. На каждый призыв толпа гудела возгласами, а взгляды их были направлены на белокаменные стены цитадели, за которыми возвышался дворец.       На позиции устанавливались катапульты и требушеты, на случай, если придется идти на приступ. Боевые чародеи готовили магические круги. Восставшие собирались к решающему штурму. Кардиналы регулярной армии, предавшие свои клятвы, уже давно разработали план и отчасти реализовали его.       Но у Израэля Августа еще были козыри в рукавах. Лучшая гвардия охраняла его покои. Трое наследников, способных переломить исход дня, скрывались за стенами.       На некотором отдалении от восточных врат цитадели располагалась резиденция Мирая и его «Стражей серебра». Шато Афари.       Шато было погружено в атмосферу гнетущего ожидания. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестящими пурпурными знаменами. Прислуга была при оружии. Гвардия Мирая готова выдвинуться в контратаку, закрыть брешь в защите, встать в глухую оборону. Но приказов из дворца не было. Отец молчал.       — Это конец, Мирай… — едва слышно прошептала Эстер. По ее острому подбородку слезы стекали и падали на изящный доспех. Она смотрела на дворец, на балкон, что нависал над Антарией. Она надеялась увидеть там отца, который готовит план, что спасет их династию. Не увидев ничего, она обернулась. В ее больших глазах Мирай видел страх. Всепоглощающий и разрывающий. Она едва вырвалась из города и понимала, что если предатели прорвутся за стены, то в живых не оставят никого. — Я не понимаю, почему это происходит. У этих людей есть все! Мы дали им все, о чем можно только мечтать… Почему они восстали?       — Людям не нужны причины, чтобы быть недовольными. — Мирай подошел и обнял сестру. Мышцы его лица подрагивали, а разум затуманивался. Внутри просыпалась зло, которое он так давно сдерживал. Которое однажды дало ему силы выкосить эльфийские порядки и обезглавить армию Бривейла, но забрало частичку чего-то глубинного. Зло, которое убило его душу, когда проявилось впервые. Гнев на людей, что выли за стенами, волновал воды Лимба, в которых он боялся утонуть. И все же Август держался. Он был не один. Это успокаивало и глушило голос Трупа. Сестра снова опустила голову, что-то шепча себе под нос. Это длилось минутами, и лишь под конец Мирай разобрал слова:       — Когда ты кричишь, ты толкаешь меня всё дальше. И, куда бы я ни уходил, я вижу чёрные огни…       Она напевала это для себя, так тихо, будто рассказывала о какой-то сокровенной тайне. Эти слова, услышанные однажды из ее уст, стали для него обезболивающим. Август не знал истинного смысла этих строк, но они заставляли жуткий голос в голове заткнуться или хотя бы утихнуть. Их он с благоговением пел, словно молитву, когда утопал в своей же прокаженной душе.       Мирай даже никогда не задумывался об их значении. Просто обращался к ним, шептал, пел и кричал, когда своих сил сдержать душу на замке не хватало. В этот день он хотел спросить, о чем эта песнь, но Эстер опередила его, завязав разговор иного толка:       — Ведь даже предпосылок никаких не было для волнений… Как это случилось? — Эстер стала судорожно теребить пальцы. Она пыталась найти истину, которая раз за разом ускользала от нее.       — Разгул разбойников привел к задержке поставок провизии из провинций, и этим умело воспользовались отбросы, которым вечно что-то не так. Людей грамотно подстрекали к бунту. А действия отца никак этому не помешали, — пожал плечами Мирай, доставая из подсумка конфету и разворачивая ее.       — Они убьют нас? — Сестра подняла на него полные надежды глаза.       — Если я скажу, что нет… — Конфета скрылась во рту принца, и после он продолжил: — …ты поверишь?       Эстер опустила голову и снова вернулась к окну.       — Цитадель неприступна. С нами вся гвардия империи, верная лишь династии. Все будет хорошо. — Мирай старался вложить в слова как можно больше убедительности. Отчасти, чтобы успокоить сестру, отчасти — чтобы унять назревающий шторм внутри себя. — Утром ты уже будешь играть на своей флейте, радоваться новому дню. Я не позволю им навредить тебе.       За стеной послышались тяжелые шаги, и вскоре дверь распахнулась. Пригибая голову, чтобы не удариться лбом об косяк, в комнату вошел Тиберий. Близнец Тоберона. Такой же гигант, лишь с разницей в том, что все волосы, усы и борода его были заплетены в косички. Мирай приказал сделать это, чтобы хоть как-то различать братьев.       — Мирай! — пророкотал мужчина в вороной тяжелой броне. Голос его был подобен грому, гремящему в гробовой тишине. Эхо, казалось, еще долго гуляло по коридорам и этажам Афари. Август даже прислушался, попытавшись сосчитать, сколько раз его имя повторилось, но в ушах шумел шепот Трупа.       «Дай мне волю… Иначе будет хуже, юный принц. И ты знаешь это».       — Тиберий? — Мотнув головой и избавившись от звукового наваждения, Мирай продолжил поедать сладости, но внимание теперь было полностью направлено на прибывшего. Эстер с тоской щенячьими глазами смотрела на мужчину. В ней теплилась надежда, которую Тиберий так и не оправдал.       — Западные врата пали, — коротко сказал Тиберий.       — Что? Как это возможно? — взвизгнула Эстер. Мирай лишь упер голову в руки, сложенные домиком.       — Гвардейские кардиналы незадолго до бунта покинули цитадель, — продолжил мужчина, ожидая реакции Августа.       — Как же так? — Попятилась Эстер, и, уперевшись спиной в стену, сползла по ней, закрыв лицо руками. Она была превосходным дипломатом, фехтовальщиком, магом, но не стратегом. В ее понимании катастрофа случилась еще утром, когда люди в одно мгновение взялись за оружие и слова оказались бесполезны. А осознание масштабов предательства сломило ее дух окончательно.       Мирай продолжал молчать, жуя шоколад, подкрепляя его зефиром. Он будто был далеко отсюда, иногда казалась, что левый глаз его дергался, так же как и случайные мышцы лица. Когда гул Трупа утихал, он мог поразмыслить о том, какие силы могли бы прийти им на помощь, но это было бесполезно. Кардиналы-предатели наверняка позаботились о том, чтобы поблизости верных не было. Даже Валентайн была далеко, выполняя задание в Трейме.       — Это конец, Рай… — всхлипнула Эстер, в этот момент Тиберий подошел к ней и положил руку на плечо. И когда она обратила на него внимание, он протянул ей свою широкую ладонь, помог подняться, убрал слезы с ее лица легким касанием.       — Не конец, — неожиданно громко фыркнул Мирай. В голосе звучал гнев. И раздражение. — «Стража серебра» здесь. Наших сил хватит, чтобы предатели умылись кровью. То, что ты сказал про кардиналов и западные врата, это точно?       — Совершенно, — ответил Тоберон, вошедший в помещение. — В придачу южные врата захвачены неприятелем. Мирай, мы должны отступить во дворец.       — Гвардия покинула цитадель, брат. Запереться в покоях императора не получится, нас слишком мало, — заметил Тиберий.       — Но что-то же можно сделать? — вмешалась Эстер. Слова были робкими и неуверенными. Голос дрожал, но теперь она старалась не позволить себе большего. Набравшись решимости, она с некоторой обреченностью продолжила: — Остановите толпу, и я попытаюсь образумить их!       — Саввани… — выдохнул Мирай и обратился к Тиберию. — Собирай гвардию. Скажи Труо, чтобы подготовил карету и эскорт.       Кивнув, Тиберий ушел. Тоберон последовал за ним.       — Карету? — Глаза Эстер округлились, а ладони сцепились на груди.       — Тебе здесь не место. Я с гвардией пробью брешь в рядах этих сволочей, и Труо вывезет тебя. А после мы вернемся во дворец и примем бой, — твердо говорил Мирай, хотя его голос порой смешивался с нотами злости, страха, отвращения. В душе его бурлило зло, отражаясь в мимике и движениях тела.       — Но… — воспротивилась девушка, но Мирай тут же прервал ее.       — Вы отправитесь в Трейм! — вспыхнул принц, но после более спокойным голосом добавил: — Это не обсуждается. Гномы укроют тебя. В отличие от людей и эльфов, для них верность — не пустой звук.       Мирай двинулся к выходу, но Эстер остановила его, крепко схватив за руку.       — Я не могу оставить вас… — на ее глазах вновь появились слезы, и она прижалась к брату. — Я не могу сбежать. Не могу оставить тебя, Конрада… Отца и маму.       Кулачком он слабо била по кирасе Мирая, словно пытаясь достучаться до него, надеясь проснуться и понять, что это лишь кошмар.       — Послушай, — Мирай приобнял сестру за плечи. — Прекращай быть плаксой. Я обещал Трее, что позабочусь о тебе. Когда погиб Эвари, я поклялся себе, что больше не позволю кому-то из нас умереть… Не заставляй меня нарушать клятву в третий раз.       — Я…       — Не будь эгоисткой! — Он сжал ее плечи, и взгляды пурпурных глаз Эстер и Мирая пересеклись. — Ты выживешь!

***

      Далекий шум мятежа мерк перед поступью «Стражи серебра». Воины были облачены в бело-пурпурные одеяния, подобные тем, что носил Мирай, и легкие доспехи из осветленной стали, на которой огнем бликовало закатное солнце. Это был отряд, способный ответить на любую угрозу: атаку кавалерии, шквал стрел, хитроумный маневр на окружение. Лица их были закрыты личинами Августа. Потери в гвардии возмещались первостепенно, тела убитых тщательно скрывались. За постоянный состав их называли «бессмертными».       Стройной колонной они маршировали навстречу «потопу», заполонившему Ифарон. А за их процессией следовала карета с завешенными окнами, оплетенная золотом и укрепленная прочным металлом, запряженная четырьмя месфалами. На ее колесах блестели косы.       Мирай шел во главе, по обе стороны от него Тиберий и Тоберон. Вороные гиганты, титаны с лицом Августа, вооруженные молотами — оружием, созданным громить троллей. Позади Знаменосец, сержант и сотня отборных воинов.       Отсюда они видели столбы дыма, поднимающиеся над восточными вратами, парящими в небе над дворцом грифонами с наездниками. Один из них пустил горящую стрелу во флаг империи, реющий на вершине высочайшего шпиля. Ткань цвета династии объял огонь, и вскоре он пал, рассыпаясь пеплом на ветру.       Гвардия проигнорировала этот символ, знак свержения старого порядка. Мирай гневно фыркнул, удостоив это событие лишь мимолетным взглядом. В глубине наравне с темнотой и холодом бушевало предвкушение. Он был намерен воздать мятежникам сполна за такую дерзость.       Марш к Южным вратам не остался незамеченным, грифоны, что все это время тиранили символы Августовской власти, полетели к отряду, чтобы разорвать ко всему прочему еще и одно из самых элитных ее подразделений. Приблизившись на необходимое расстояние, они взметнулись вверх и кометами спикировали вниз.       — Перестроиться в каре! — скомандовал Мирай, и сержант затрубил мелодию, служившую знаком. Отточенными движениями, в несколько шагов, гвардия выстроилась в квадрат вокруг кареты, ощетинившись копьями и алебардами, лучники встали внутри построения, направив луки в небеса.       Тиберий с Тобероном отсоединили от упряжи двух месфалов, и те сразу же прижались к земле, по-кошачьи виляя задницами и готовясь прыгнуть навстречу добыче.       Крылья грифонов уже гудели, рассекая потоки ветра, когда Август скомандовал:       — Лучники! — мгновенно навстречу эльфийским наездникам и их пернатым тварям со свистом полетели отравленные стрелы.       Гвардия стояла смирно, не поддаваясь панике или эмоциям. Они были обучены противостоять даже таким угрозам и настроены на беспрекословное принятие смерти, если то потребуется.       Несколько грифонов с грохотом врезались в землю, с клювами, покрытыми пеной и кровью. Те, кого не настигли стрелы, напоролись на копья и алебарды, отдав свои жизни за нескольких гвардейцев. Миновавшие и эту преграду, нацелившиеся на карету стали жертвами опьяненных азартом и жаждой насилия месфалов. Хищные полулошади-полудраконы подпрыгивали, вцепляясь в животы и глотки грифонов, потроша их и разрывая наездников.       Оставшиеся в живых пернатые в когтях уносили гвардейцев, но очень скоро падали замертво, роняя внутренности. Стража серебра не отдавала своих воинов бесплатно. Каждый из стражей, сжимаемый когтями, перед смертью колол мечом своего убийцу.       Последний из атаковавшей дюжины эльф верхом на старшем грифоне приземлился в центре построения и помчался на Августа, попутно натягивая тетиву.       Мирай, не задумываясь, побежал навстречу, в руке уже блестела Айнкраида. Опережая эльфа, мелькнула его стрела. Достигнув цели, она лишь звякнула о своды серебряной кирасы и отлетела в сторону. Август же, уклоняясь от острых когтей и клюва, вскочил на грифона и, ударив ногой в грудь всадника, слетел на землю вместе с ним. Эльф упал на спину, Мирай же приземлился и, перекатившись, поднялся, занеся меч для добивающего удара. Позади послышались гулкий звон металла и хруст костей. Эльф отразил первый удар, выскочил и уклонился от второго. Гнев торопил Мирая, грозясь опрокинуть его. Утопить в Лимбе и позволить демону проснуться и устроить резню. Остроухий попытался контратаковать, но Август поднырнул под удар и, выхватив Валлонию, перерубил ему ноги. Поняв, что противник более не способен сражаться, он обошел истекающего кровью эльфа и одним взмахом срубил ему голову. Отряхнув клинки от алых разводов, Мирай убрал их в ножны, осмотрелся. Гвардейцы добивали наездников, месфалы, утыканные перьями, возвращались от последнего тела. Близнецы Тиберий и Тоберон закидывали молоты на плечи, перед ними с проломленным черепом безжизненной тушей валялся Старший грифон. На их фоне он не казался таким большим и, впрочем, особо опасным. Одним ударом они уложили опытную и крайне сильную тварь.       «Только сумей добраться до Трейма, Эст… Гномы защитят… Надеюсь», — подумал Мирай, окинув взглядом замершую в окружении гвардии карету. Он уже был готов к тому, что скоро вместе с Конрадом, отцом и матерью вступит в последний бой, но сестру уберечь — это не просто желание. Это обязанность, которую он взял на себя в момент рождения и которую закрепил, когда лишил жизни любимую Трею.       — В колонну и идем дальше. Мертвых оставить, сейчас нет времени! — крикнул Мирай. Месфалы вернулись на свои места, и отряд продолжил движение. Вскоре они вышли к Южным вратам. Небольшой караул стражи цитадели продолжал держать ворота, подпирая их всем, что попадало под руки. На стены здесь забраться было невозможно из-за глубокого рва и магических рун на внешней стороне каменной кладки. Оборонять их тоже было нереально из-за малой численности отряда.       Увидев приближение гвардии, солдаты вздохнули облегченно, но почти сразу воодушевление пропало.       — Открыть врата! — отчеканил Мирай. Следом отдал приказ сержанту, и тот затрубил новую мелодию. Стражи серебра стали перегруппировываться. Копейщики встали впереди, опустившись на колено, позади тремя рядами в шахматном порядке лучники. Мечники и близнецы позади.       Когда построение было завершено и лучники приготовили стрелы, Мирай кивнул командиру отряда стражи, все еще державшего врата.       — Назад! Все назад! — закричал тот. И мужчины, отставив свою вотчину, рванули за спины гвардии. Сразу же за этим раздался сильный удар, и ворота распахнулись.       — Лучники, по моей команде! — Воины в пурпурно-белых одеяниях приготовили стрелы. Все, как один, замерли в ожидании.       Внутрь хлынул поток повстанцев. Это были регулярные части, отвернувшиеся от императора, среди них были и волонтеры из жителей, ненавидящие нынешнюю власть и для ее низложения взявшиеся за оружие. Среди них был и кардинал, ведущий атакующую волну в бой, вероятно, желающий лично принести лидеру восстания голову Израэля Августа, но эта честь была уготована отнюдь не ему.       Они рвались за врата, но очень скоро замирали в нерешительности. Пытались пятиться назад, но натыкались на товарищей, не знавших, с чем столкнулись. Полнокровный гвардейский отряд здесь они встретить совершенно не ожидали. В их глазах читались ужас и осознание. И мгновенное отчаяние, когда принц Мирай Август холодно и жестоко произнес команду:       — Пли! — Стрелы полетели в толпу мятежников. «Стражи серебра» отличались от обычных солдат, в частности, выучкой, холоднокровием, особым навыком стрельбы, поразительной меткостью. Но сейчас все это не требовалось. Предатели стояли так плотно, что стрелы неизменно находили цель, пробивая броню, порой поражая нескольких человек разом.       Много бунтовщиков погибли, кардинал, ведущий их, не стал исключением. Но не успели они пасть на землю, как команда повторилась:       — Пли, — вторая шеренга дала залп, сея смерть врагам империи. Подстрекателям и предателям.       Паника охватила их ряды. Кто-то пытался рваться вперед, чтобы скорее вступить в бой. Лязг металла и свист стрел смешался с яростными или испуганными криками и стонами боли.       — Пли, — третья шеренга отпустила тетивы. И снова волна убийств. Гвардейцы были совершенно непоколебимы. Слепы к страданиям предателей.       — Расчистите путь! — вскрикнул Мирай, и лучники стали стрелять, не дожидаясь команды. Выкашивая прорвавшихся на территорию бастиона. Арка ворот, мост за ней, весь каменный пол перед ней был усеян трупами, утыканными стрелами. Счастливчикам, кому довелось не словить лицом стрелу и добраться до гвардейцев, доставался удар копьем или честь ощутить остроту Айнкраиды.       Когда повстанцы остались только за вратами, гвардия пошла вперед. В авангарде двигались гиганты в вороной броне, за ними Август, следом мечники. Перешагивая десятки, сотни мертвых, Мирай замечал, как менялась их броня. Первыми лежали самые богатые, кто смог купить или раздобыть себе крепкую и качественную броню, потом войны частей среднего ранга, а после люди, забравшие доспехи из арсеналов, даже не понимавшие, как правильно их надеть.       Мечники с безразличным выражением лица-маски точными ударами добивали тех, кто пытался укрыться от кары, и раненых. Как бы то ни было, стрелы гвардии были отравлены, что не оставляло раненым шанса.       За вратами прореженная толпа перестраивалась. Многие, увидев столь скорую и жестокую расправу, обратились в бегство. Над стражей серебра посыпались стрелы мятежников, Тоберон, Тиберий абсолютно их не чувствовали. Броня закрывала их тело почти полностью, а сталь такой толщины можно было пробить разве что выстрелом баллисты. Мирай с привычной ему змеиной ловкостью уклонялся от опасно направленных стрел. Мечники же закрывались широкими щитами.       На небольшом расстоянии от рва стояли жилые дома, на балконах которых и располагались лучники врага, гвардия ответила шквалом. Впереди по улице виднелась рыночная площадь, по которой шло подкрепление, замедляемое оттоком горожан. Отсюда было видно высокую колокольню ратуши, с такого расстояния казавшуюся крошечной.       Те, кто еще сохранил решимость и уверенность в победе революции, рванул вперед и был тут же сметен ударами молотов. Последнее, что они видели до удара, — жестокий и холодный взгляд пурпурных глаз в прорезях личины Мирая Августа, что с непоколебимой уверенностью шел меж двух своих «Апостолов».       Прогремел хлопок, потом еще, и несколько гвардейцев пали, убитые огнестрельными ружьями. Но стража не считалась с потерями, отвечая на атаки контрударами. Мятежники стали пятиться. Гнев бурлил в сердце Августа, и на неуклюжие выпады в сторону себя или своих воинов он отвечал с яростью, с какой, наверно, не бились первородные драконы. Его удары были избыточны, точные и выверенные колющие тычки стали сменяться широкими взмахами, перерубающими мятежников пополам, заливая все телесными жидкостями и усыпая вывороченными внутренностями.       К звуку боя прибавилась капель. С моста в ров ручьями стекала кровь. Еще и тошнотворный запах разносился над бастионом.       Срубив очередную голову, полную революционных мыслей, Мирай заметил арбалетный болт, прозвеневший совсем рядом уже с его собственной головой. Кусочек стали и дерева пробил щит гвардейца позади навылет и вонзился тому в шею. Бегло осмотрев прилежащие здания, Мирай не обнаружил стрелка. А болты продолжали прилетать с пугающей точностью, заставляя Августа максимально использовать свою реакцию. И каждый новый болт, выпущенный загадочным снайпером, уносил жизни гвардии. Смерть прилетала с безумного для любого имперского стрелка расстояния. И эльфийского, впрочем, тоже.       Когда Стража серебра оттеснила мятежников от моста, Мирай отдал приказ сержанту трубить сигнал Труо. Тот незамедлительно его выполнил, и через секунду шум прервался грохотом колес и топотом месфалов.       Очередной болт едва задел Тоберона, но эта попытка была отражена клинком Мирая. Он старался защищать своих солдат по мере возможности, но атаки вражеского арбалетчика повторялись снова и снова.       Смертельный удар получил один из месфалов, выпав из упряжи, но трое других с свойственной им злобной грацией мчали, увозя карету прочь. Напоследок косы кареты перерезали ноги нескольких мятежников, что попытались ударить копьями в двери и убить сидящую внутри принцессу Эстер, и через полминуты она исчезла из вида, уносясь прочь из Ифарона.       «Я спас тебя, Эст! Я смог… Мы смогли!» — промелькнуло в голове.       — Назад! Все назад! Отступаем во дворец! — прокричал Мирай. Однако натиск мятежников неожиданно усилился. Теперь гвардия не могла так просто выйти из боя. В придачу Труп в сознании Августа стал рваться наружу, стонать и скрестись, чувствуя творящуюся вокруг резню.       «Хв-А-тит ме-е-енЯ сде-р-ЖИВАТЬ!» — Голос демона звучал так, словно он был совсем рядом. Однако, он был куда ближе, чем могло показаться.       В секунду очередного убийства Мирай ощутил, как уже стоит по колено в Лимбе, во тьме и злобе, а позади из воды, не знающей света, поднимается бледное огромное лицо Трупа. Мирай схватился за голову, когда глаза стала застилать пелена, а мир вокруг начал становиться неосязаемым, прозрачным. Он, наконец, понял, как близко к падению оказался.       «Ты никогДА не Удержи-ш-ш-шь ме-е-енЯ! Я — и есть ты. Я-я-я лишь хочу, чтобы ТЫ принял МЕНЯ и мою жажду. И я разделю ТВОЮ боль. И сокрушу тех-х-х, кто воспротивится НАМ»       Скрипя зубами, Мирай попытался встать, а, подняв глаза, заметил летящий прямо в него арбалетный болт. Только сейчас он увидел, откуда летела смерть. С той самой едва заметной колокольни ратуши, находящейся на другом конце города. И когда оставались мгновения, черная сталь закрыла его. Тиберий закрыл его своим телом, получив смертельную рану. Броня осталась неповрежденной, но болт вонзился в стык спинной пластины и набедренной, войдя в плоть до самого оперения.       «Но, если ТЫ будешь, держать МЕНЯ вза-а-аперти, Я терпеть не стану и буду питаться твоей, Мирай, а-а-агОнией! ТЕБЕ приде-е-ется смириться со МНОЙ, или я уничтожу тебя и ВСЕ, абсолютно ВСЕ! , что тебе дорого!» — не унимался Труп. Слова были наполнены злобой и разочарованием. Мирай осознавал необходимость помочь Тиберию. Вполне возможно, он мог его спасти. Но разум принца затмевала борьба с тварью внутри.       Он вновь испытал знакомый холод, такой же, когда Трея перестала дышать, когда глаза Эвари закрылись, когда отец сказал, что Гидеон мертв. На его маску с губ Тиберия упали капли крови. Он пытался что-то сказать. Неприступной стеной нависая над стоящим на коленях Мираем, который этого уже не слышал.       «И вот тебе урок, АВГУСТ! Запомни его!» — зарычал Труп, забирая власть над телом, чтобы удовлетворить свои потребности. Мирай ощутил, как рука с Айнкраидой поднимается.       — Было… честью… биться с то… — шептал Тиберий, когда Труп рукой Мирая нанес удар в бок груди, туда, где броня была самой тонкой. Обычный меч не пробил бы ее, но Труп был силен, а Айнкраида остра. Клинок вошел в тело богатыря до самой рукояти. А потом рывком покинул его. И Тиберий с грохотом упал на бок.       Приглушенно Мирай слышал истошный рев Тоберона, в Лимбе Труп уже закрывал глаза принца своими бледными ладонями, утягивая на дно. Осознание и страх сковали все то, что оставалось от Мирая. Август был на самой грани падения, когда что-то привело его в чувство, заглушило почти пробудившегося Трупа. Удар тяжелым вороным ботинком, от которого Мирай отлетел, как от взрыва гномьей гранаты. Демон на время оставил свою цель.       — Вы четверо! Уводите его во дворец! Приведите в чувства и отправляйтесь в тронный зал! Колите его мечами, если поймете, что он сходит с ума, — рычал, словно проклятый медведь, Тоберон воинам. — Вы обязаны защитить императора! Остальные со мной! «Стража серебра», стоять на смерть!       Гвардейцы, к которым обращался гигант, не колебались. У них были четкие указания. И они знали, что если их командир потеряет рассудок, то один из близнецов обязан будет вернуть того к миру. Потому они действовали беспрекословно. И очень скоро они скрылись за стенами бастиона, пока их товарищи отражали натиск неприятеля.

……

      В сопровождении четырех стражей серебра Мирай мчался к тронному залу, попутно приходя в себя. Они миновали опустевшие конюшни месфалов и библиотеку, магическое крыло и еще десятки помещений грандиозного дворца. Грудь саднило, только благодаря кирасе из лунного металла его ребра остались целыми. «Небольшая встряска» в какой-то мере вернула Мираю контроль над телом и сознанием, и голос Трупа сейчас не был столь отчетлив.       Вскоре на пути стали появляться тела гвардейцев Израэля Августа. Его личная охрана в золоченой броне устилала пол коридора, ведущего в зал. Пурпурная дорожка отказывалась впитывать потоки крови. Стены и картины были покрыты ею. Портреты семьи Августов были окрашены жизнями верных им солдат.       У двойных дверей, ведущих в тронный зал, Мирай замер в нерешительности, боясь увидеть за этой преградой то, чего больше всего боялся. Мертвого отца с матерью и последнего брата, сраженного мятежниками. Но вместе с этим он волновался о Тобероне, который остался удерживать восточный бастион.       — Возвращайтесь назад, — коротко, не оборачиваясь, сказал Мирай. — Присоединитесь к Тоберону. Дальше я сам.       — Господин…       — Это приказ, Катарий, — отрезал Мирай. Услышав свое имя, гвардеец более не стал перечить. Отсалютовав, они развернулись и отправились назад.       За дверью было тихо. Пугающе тихо. И тела гвардии отца вселяли еще большую тревогу.       «Там полно ме-е-ертвЫх…» — предостерег Труп.       — Заткнись. — Собрав всю решимость, что у него была, Мирай рывком открыл двери. И сделал шаг в тронный зал. Почти сразу дыхание перехватило, глаза округлились и брови поползли вверх, а Валлония с Айнкраидой едва не выпали из рук. В горле стал ком.       — Почему же… — едва не упав на колени от отчаяния, выдавил Август.       Перед глазами поплыла церемония его становления. Разве что теперь свидетелями были мертвые солдаты. Любимая сестра Эстер не улыбалась. Она лежала на ступенях перед троном. Её прекрасное лицо было бледным, пурпурные глаза уставились куда-то вверх. А шея была перерезана от уха до уха. Пол вокруг был опален, она использовала магию, чтобы защитить семью. У трона сидела Алания с «Рассветом» Эстер в груди. А на троне восседал великий Израэль Август. Голова его свисала на бок, а с губ текла серебряная кровь. Его тело пронзил сереброкровый клинок. «Первородный» Конрада. Хозяин клинка же сидел рядом с телом сестры. Сжимая собственные волосы. Взгляд направлен в никуда. Он выглядел потерянным. Пустым. Руки были перепачканы алой и серебряной кровью.       — Эстер… — Мирай сделал неуверенный шаг, обходя лежащие всюду тела гвардии.       — Как ты жил все это время… Мирай? Я не понимаю… Это кошмар наяву, — всхлипнул Конрад. Белки его глаз были красными. Губы дергались при каждой попытке что-то сказать.       — Как это случилось… — на подкашивающихся ногах, почти падая, Мирай плелся к своим родным. Любимым и холодным.       — Это было… необходимо? — Конрад с трудом подбирал слова. И каждое давалось с болью. — Да, Мирай… это было необходимо. Но это безумно тяжело…       — А чего ты, саввани, ожидал? — неожиданно вспыхнул Мирай. Он помнил, как долго мучился и как страдал, когда ему пришлось забрать жизнь Треи. До последнего момента принц надеялся, что брат скажет что-то другое. Но все же это его меч торчал из груди отца, его клинок лишил маму жизни. Он перебил гвардейцев и перерезал горло Эстер.       — Я…Я… Я не знаю. Я пытался убедить Эстер… пытался вразумить тебя. Но вы не поверили… Отец давно предал заветы династии. Он привел бы нас к концу. Я должен был… Но, драконы видят, я так сожалею… Я… Это так больно.       — Эстер… — подойдя к сестре, Мирай сел рядом, обнял ее. Прижал к себе. Единственный звук, который он смог издать, — жалобный скулеж. Август боялся поднимать глаза к трону. За один день он потерял так много, сколько никогда не терял. Лишился почти всего. Из семьи у него остался один лишь брат.       — Мирай, теперь я, наконец, понимаю тебя. То, с чем ты жил в душе. Я так виноват перед тобой и семьей… — Конрад замотал головой, пытаясь отогнать пугающее осознание содеянное.       — Кто? Ответь. Кто заставил тебя это сделать? — прошипел Мирай, крепче прижимая к себе Эстер.       — Это мое решение, — просто ответил тот.       — Ложь!       — Какая теперь, в бездну, разница? — Конрад поднялся со ступеней и направился к трону, чтобы вернуть Первородного и довершить начатое. Династия должна была либо подчиниться, либо исчезнуть.       — Отвечай! — прорычал Мирай, смотря, как брат приближается к телу отца, кладет руку на рукоять меча и рывком выдергивает его. Голова Израэля наклонилась сильнее, и его серебряная корона упала, несколько раз с звоном отскочив от ступеней.       Словно загипнотизированный, Мирай смотрел за этим символом, все так же обнимая сестру, из чьей шеи сочилась кровь. А потом высокие двери тронного зала распахнулись. И, наконец, показались лидеры мятежа. Впереди шел Фаавел Кросс, однажды уже выступивший против Августов и после надолго исчезнувший, Винцент вон Кринкхольм — советник и друг Августов. Кардиналы гвардии и армии в пышных нарядах сопровождали тех, кто обратил жизнь Мирая в кошмар. За их спинами толпились обычные люди, хоть и держащие в руках оружие. Те, кто подумал, что при новой власти жить будет лучше.       — Саввани. Отец был слишком милосерден к своим врагам. — Поглаживая Эст по пепельным волосам, Мирай опустил ее на ступень, закрыл глаза и поднялся, взяв с пола Айнкраиду и Валлонию.       — Это конец, юный принц. Опусти оружие. Довольно на сегодня кровопролития. Помоги мне подарить империи будущее, — вскинув руки в примирительном жесте, воскликнул Кросс. Но Мирай не слушал. Воды лимба бурлили, захлестывая его. В душе боролись желание покончить с этим и отправиться за близкими и гнев, граничащий с безумством. И Август сделал выбор.       — Довольно? Кровопролития? Моя семья мертва по вашей, твари, прихоти! Вы думаете, что кровопролитие закончится сегодня?! — Одежда и броня Мирая были перепачканы кровью, серебряной и алой. Глаза горели злобой. Черты Трупа становились более явственными.       Обойдя брата по дуге, Конрад встал между ним и Кроссом.       — Уйди с дороги, брат! Я не хочу убивать тебя, — фыркнул Мирай.       — Мне жаль, Мирай… Я знаю, что ты не отступишь от своих убеждений. Знаю, что не встанешь на наш путь. Но я не позволю тебе помешать. — Конрад поднял Первородного. Это злило. Вызывало разочарование и ненависть. Последний близкий человек решил защищать тех, по чьей воле пали все остальные.       — Долой! Долой! Долой! — закричал Мирай, бросившись вперед. Группа кардиналов присоединились к Конраду. Вместе они встретили натиск обезумевшего Августа. Ярость которого была столь велика, что даже Труп не мог ее обуздать, он лишь пытался ухватиться за отдельную эмоцию и подчинить принца, но по итогу был похож на собаку, которая своими укусами не делает больно, а лишь мешает.       — Изольдо, не вмешивайтесь, вы только мешаетесь! — вскрикнул Конрад одному из кардиналов. Сереброкровые мечи столкнулись. Двое кардиналов погибли с первыми же атаками, он пытались уклоняться, держать дистанцию, но это было тщетно. Их навыков не хватало, чтобы предугадать следующие атаки Мирая. Конрад же действовал иначе. Он старался сблизиться с братом, понимая, что для привычных тому выпадов как раз и требуется большое расстояние.       — Помогите им! — скомандовал Кринкхольм, и отряд гвардии, пехоты, горожан помчался вперед.       «Что Я-я-я те-бе говори-и-ил? Пусти меня», — на мгновение Мирай почувствовал, что тело не принадлежит ему, а мечи, словно ножницы, перерубают пополам подбежавшего мужчину с кистенем.       «Когда ты, саввани, заткнешься и перестанешь мне мешать?!»       Клинок Конрада пронесся рядом, оставив царапину на шее. Следующий больно уколол в правую руку, отчего Валлония выпала. Мятежники стали окружать и, будто волки, наносить удары с разных сторон.       Кардинал сделал несколько атак копьем, стараясь перерезать Мираю сухожилия на ногах, но ни разу не попал и вдобавок лишился головы. Несмотря на свои потуги, нападающие несли потери.       Минуты тянулись без видимого результата. Август, теперь уже одержимый Трупом, продолжал биться. Он не взирал на раны, взмахами Айнкраиды срубая конечности, как сучья с сухого древа.       Единственное, что мог делать Мирай с захваченным телом, это не позволять ему убить Конрада, отводя удары в сторону.       — Неужели это так сложно? — выкрикнул Кринкхольм, проталкиваясь сквозь столпившихся подчиненных. Не дожидаясь нападения Мирая, советник атаковал серией колющих тычков. Блокировав несколько выпадов, он приблизился почти вплотную, ударив локтем принца в челюсть, отчего тот пошатнулся и едва не упал.       Не успел советник вернуться в стойку после удачной атаки, как Труп ответил своим вихрем ударов, каждый из которых почти без вариантов оказался бы смертельным. Несколько из них Винцент блокировал, несколько забрали жизни других людей. Десять, двадцать, сотню? Проклятый принц все же заставил мятежников умыться кровью.       В очередной раз перехватив инициативу, Кринкхольм атаковал. Снова серия выпадов, один из них пришелся в плечо. Уличив момент, Труп схватил раненной рукой пронзившую его сталь, не позволяя выдернуть меч. Коленом ударил Кринкхольма в бок, отчего на губах у того проступила кровь.       Этого советник предугадать не смог. И Труп замахнулся Айнкраидой. Но меч Треи не коснулся Винцента. Старого друга династии оттолкнул в сторону Конрад. Мирай видел его взгляд, в котором было осознание, что сам он не уклонится. Сожаление за содеянное и страх. Голова брата слетела с плеч.       В сердце Мирая моментально похолодело. Шок и ужас, душевный крик заглушил, наконец, демона. Август обрел над собой власть.       Обезглавленное тело стало падать, но Мирай поймал его, боясь смотреть туда, где должна быть голова. По щеками покатились слезы. Август закричал, истошно и надрывно, сжимая в объятиях очередную жертву. Принц кричал, кричал от пустоты, что зияла в его сердце. От боли, которую причиняла мысль, что он остался один, что не смог защитить тех, кого должен был. Вой Августа вскоре сменился хрипом. Мятежники не подступали, сквозь их ряды протиснулся Фаавел. Что-то сказал Кринкхольму, переводящему дыхание.       Убийство одного из Августов словно заставило время остановиться, и бой замер.       «Я прико-о-о-ончу их! Вместе МЫ сок-к-крушим Их! Ост-а-а-авь свою любОвь, дай волю ненависти», — провыл Труп.       — Я ненавижу тебя… Я слишком много времени потратил, сражаясь с тобой… Заткнись, — прохрипел Мирай, увидев голову брата, лежащую у ног Кросса. Что-то в эту секунду в нем надломилось. Снова. Ненависть горела, но не к предателям, а к себе и тому, что жило внутри. Этими ненавистью и холодом он сокрушил Трупа, усыпив его. Тогда он думал, что навсегда.       Фаавел поднял голову Конрада. Мирай попытался схватить Айнкраиду и завершить начатое, но получил удар рукоятью меча в висок от Кринкхольма, уже стоящего позади. В глазах померкло. Последнее, что он слышал, это радостные возгласы мятежников, всех, кроме Кросса.

۝ ۝ ۝

Глава 32. Тот, кто покоится в Антарии

      Из-за горизонта уже выглядывало солнце. Хищные птицы вились над останками «Молнии», увлекаемыми Антарией. Некоторые пернатые лакомились изувеченными телами команды, отрывали мокрую плоть и боролись между собой за пропитание, которого, впрочем, после шторма было в избытке. Завывания ветра, лютый дождь, всполохи, расчерчивающие ночную тьму, остались позади. Обгоревшие обломки неряшливой вереницей тянулись течением, прибивались к обрывистым берегам, либо шли ко дну.       Вопли заглушали шум реки, птицы дрались, некоторые из них становились блюдом на собственном пире. Одна из белых птиц, самая хитрая или наивная, приметила себе добычу, на которую никто не обращал внимания. На плоском куске корабля, зацепившись одеждой за оплавленное крепление, полупогруженное в воду, лежало тело в пурпурном одеянии. Что-то в нем отпугивало прочих птиц. Приземлившись рядом, белая птица со зрачками-крестиками в оранжевых глазах стала подбираться к мертвецу. Осторожно, поглядывая на сородичей, увлеченных трапезой.       Запрыгнув на грудь человеку, птица приметила быстрое судорожное движение под закрытыми напряденными веками. Пища была буквально под ее ногами. Вся ее. Она прицелилась клювом, но клюнуть не успела. Резко пробудившись ото сна, Человек сразу же рукой схватился за голову, спугнув пернатого зверя.       В ушах свистело, а виски пульсировали. Заскрипев зубами, Мирай перевернулся и, ухватившись за край своего «плота», заполз на него всем телом. Одежда была разорвана во многих местах, из зажившей кожи торчали щепки. Отдышавшись, Август осмотрелся. По обе стороны от широкой реки раскинулись скалы, поросшие мхом и кустарником. Впереди каменные нагромаждения сменялись лесными массивами. Вокруг же он увидел останки имперского корабля.       — Снова кошмар? — Труп, скрестив ноги, сидел рядом, опершись подбородком на кулак. Лицо выражало лишь скуку.       — Не припомню, чтобы когда-то было иначе… — выдергивая щепки из себя, рявкнул Мирай. Набрав ладонями холодную воду, он плеснул ею себе в лицо, а после промыл раны.       — А я тебе говорил, что Кросс обманет и все это ловушка. По итогу ты трижды чуть не погиб, — с издевкой и раздражением в голосе сказал Труп.       — Саввани, замолчи, твоих нотаций мне еще не хватало. — Втягивая полной грудью воздух, Мирай откинулся на спину, рассматривая кружащих птиц. Обнаружив на поясе сереброкровое оружие, он облегченно выдохнул.       — О-о-о-о-о, как раз-таки нотаций у меня полно! Знаю, что ты не перестаешь на меня злиться, но хоть иногда можно же меня слушать?! — Заметив, что Мирай не слушает, Труп решил оставить этот разговор. — Куда дальше?       — Бривейл. Я хочу найти Гидеона… — начал Мирай.       — Чтобы грохнуть его? — всплеснул руками Труп.       — Он единственное, что у меня осталось в этом долбанном мире… — помотал головой Август.       — А я?       — Ты и есть я, а это не считается. — Заметив движение справа, Мирай поднялся на локтях, а потом сел, рассматривая гостя.       — Так ты признал… — воскликнул Труп, но, обратив внимание на появившееся словно из ниоткуда существо, замолчал, с интересом разглядывая его.       Маленький, размером с ноготь водный элементаль замер, словно кот, застуканный за удобрением цветка, у самой кромки воды. Стихийное существо в виде капли с десятком прозрачных ножек смотрело на Мирая. Через пару секунд глазки стали расползаться в стороны, а вскоре свободно путешествовать по телу.       — Это что-то новое. — Зачесав мокрые волосы назад, Мирай наклонился к элементалю и потянулся к нему рукой. — Ну-ка кыш отсюда. Это судно слишком тесно для троих… — не успел он коснуться одного, как на обломке корабля появилось несколько других. Потом еще несколько. И еще.       В какой-то момент они все как один замерли. А потом их тельца завибрировали и стали издавать странный звук. Тихая, но усиливающаяся трель. Словно одинокие капли дождя, падающие на хрусталь, а вскоре, будто штормовой дождь, что бушевал ночью.       — Ты понимаешь, какого хрена им надо? — Глазки-точки начали замедлять свое движение по тельцам и фокусироваться на Августе.       — Не малейшего понятия, — задумчиво пробормотал Мирай, пытаясь вспомнить слова Эстер. Однажды она рассказывала о стихийных существах. Но было это так давно, что поднять эти страницы памяти было очень сложно.       «Кажется, она говорила, что эти малявки в случае угрозы могут сливаться в одного. Сами по себе они добры и не агрессивны. Оставь им подарок, и они будут благодарны, запомнив тебя на всю свою жизнь. Несмотря на размер, они очень опасны для огненных собратьев», — припоминал Мирай. Но это ничего не объясняло. Что это? Игра? Угроза?       — Ну, все, идите отсюда. Кыш, говорю! — Мирай попытался столкнуть нескольких малявок в воду, но они просочились сквозь пальцы. Мелодия, издаваемая ими, то усиливалась, то угасала. Быть может, они просили что-то? Защиты? Помощи?       «Если увидишь одного такого, впереди опасности не будет, они чуют ее. А потому просто так по одному не ходят. Если — несколько… десяток. То будь настороже, Рай. А когда они собираются в большую стайку, готовые слиться, — то стоит бежать прочь…» — так говорила Эстер. «Значит, я в опасности? Тогда вопрос, насколько глубоко я в опасности», — потерев подбородок, Мирай всмотрелся в элементалей. Действительно, те, что были близко друг к другу, начинали сливаться во что-то одно.       — М-и-и-и-рай? — протянул Труп.       «Зайдем с другой стороны, чего вы, воднячки, можете бояться и опасаться посреди реки? Утонуть вы не можете. Может, птиц?.. Эстер что-то говорила об исполинах. О штормовых элементалях. Но буря прошла, рядом их быть не может… Или…» — Смычок скрипки мыслей дернулся. — «Штормовые появляются только во время штормов и бурь. Но где-то же они тогда они проводят прочее время. Длинные и извилистые тела. А Антария весьма глубокая река и широкая… и, саввани, извилистая, как не пойми что…»       — Мирай! — взвизгнул Труп.       — Саввани, — обреченно выдохнув, буркнул Мирай. Конечно же… Эти маленькие водяные элментали вполне могли бояться еще не заснувшего штормового, что укрылся в реке.       Обернувшись, Мирай увидел два огромных глаза, с неприязнью смотрящих на него. Огромное вытянутое лицо, покрытое полупрозрачными извивающимися иглами, сверкая разрядами, придвинулось почти вплотную. Мелкие элементали соединились в одного более крупного, шмыгнувшего за спину Августа. Страх сковал тело, а в ушах застучало. Дыхание участилось. Кончиками пальцев он ощутил легкое покалывание.       Пасть и морда штормового погрузились в воду, и теперь только глаза были напротив плота. Он игрался, внушая страх и не спеша с расправой. И даже при этом стихийное существо казалось невероятным чудовищем на фоне человека. Оставалось только догадываться, какая махина таилась под водной гладью.       «Саввани, все же очень глубоко в опасности, буквально по самый подбородок…» — Не придумав ничего лучше, руководствуясь инстинктами, Мирай схватился за меч, но вынуть его не успел. С противоположной стороны пришелся удар исполина. Плот, водяной элементаль, Мирай ушли на дно. Удар не раздавил их. Ведь тело гиганта не было полностью материальным. Но сопутствующий разряд заставил сердце принца мгновенно остановиться. Ни мыслей, ни эмоций. Более ничего.       А над горизонтом показалось солнце, знаменуя начало нового дня. Дня, в котором не будет Проклятого принца.

۝ ۝ ۝

Глава 33. Чемпион или чудовище

      Громкий звон огласил финальный раунд кровавых боев. Вновь стали слышны вопли и лязг оружия, хруст костей и вой толпы. Ночь крови вот-вот подойдет к концу, лишь чтобы, когда солнце снова скроется за горизонтом, воссиять с новой силой. Крул Рари устраивались не только для развлечения отморозков, населявших Авластин. Резня была еще и необходимостью нескольких домов Авластинской унии. Ради еженочной бойни они совершали налеты на города Империи, обманом заманивали людей в рабство, разводили будущих «воинов».       Чемпион чудовищной арены удостаивался своего шатра алого цвета, чтобы в неком покое провести день и перевести дух, а потом под взором лун вновь ринуться в схватку. Временный дом был не столько наградой, скорее… клеймом? Тому, кто отбросил жалость и сострадание и отправил за грань жизни сотни рабов, десяток жестоких убийц, нескольких собратьев.       Стол в центре шатра был накрыт так, как не пируют императоры, а Исандо не решался притронуться к еде. Руки дрожали. А на темных щеках отпечатались следы от слез. Глаза были покрыты красными капиллярами. Отчасти от яда ламансу, с которой они в итоге бок о бок вышли с арены, так и не одолев друг друга, но больше от боли утрат и ужасного осознания, на что он оказался способен.       «Чудовище…» — твердило сердце тавра.       «Все ради Фрейз… Всё ради Фрейз… да… я чудовище… Но всё ради Фрейз…» — отвечал разум Исандо, стараясь ослепить свой взгляд, смотрящий в прошедшую ночь. Тело его усеивали раны от клинков, жал, зубов рабов, не нашедших другого выбора.       Позади, забравшись на самый большой пуф, девушка, что некогда должна была отправиться к праотцам, ловкими и аккуратными движениями зашивала самую глубокую рану. Ту, с которой не справится естественная регенерация тавра, и ту, которая, возможно, дала ему сил выжить. Оставленная жуткой ламансу.       Исандо чувствовал ее теплое дыхание, прикосновение тонких пальцев и холод иглы. Ей он доверял, хотя сейчас и чувствовал себя совершенно чужим. Опасным для нее.       — Мне стоило сначала поговорить с тобой об этом… А сейчас, наверное, я для тебя монстр, ужасней самого Маркиза. Но он поставил условие, что сделка с госпожой Рейнали будет в силе только, если я хотя бы раз стану первым на Крул Рари. Только став тем, кем стал, я мог спасти тебя… — Мысль о Крул Рари взбудоражила недавние образы, отчего руки сжались в кулаки, мышцы напряглись. На секунду уколы иглы прекратились, а дыхание Фрейз будто замерло, но после краткого размышления она продолжила.       — Да, ты сказала бы, что я дурак. Ведь забирать сотни жизней ради одной — это глупо. Но ведь они все равно погибли бы? Мне больно это говорить, и я не хочу обесценивать их жизни, но ты… ты для меня дороже… Что бы ты ни думала обо мне, даже если возненавидишь, я буду сражаться там, чтобы ты могла оставаться с госпожой. — Тавр говорил это, едва сдерживая эмоции. За все время пребывания здесь он ни раз были на краю гибели, не доводилось ему быть убийцей, но теперь, для спасения близкой ему пришлось стать им. В мыслях тавр прекрасно понимал, что должен стать исчадием, которое сможет удовлетворить публику и самого султана. Но будет ли он тогда самим собой? Спиной Исандо почувствовал, как Фрейз прислонилась к нему лбом, положила ладонь на плечо, а потом на кожу упали капли. Она плакала… тихо, почти не издавая звуков.       — Я чувствую себя мертвым… — После этих слов ее рука сжалась, и она сильней прижалась к нему. Она разделяла его чувства в полной мере. Ее жизнь была оплачена сотнями смертей, а его — покрыта коркой из убийств. — Я всей душой не хочу снова на арену… Но за свершенное большего я не достоин. И… Я все еще могу желать. И я всем естеством желаю, чтобы ты туда не попала…       Непоколебимость Тавра разрушилась. И он склонил голову. Широкие губы задрожали.       — Однажды мы уйдем из Авлстина…. Это непременно случится, — прошептал Исандо. Он не знал, что будет, если падут его оковы, и какова будет цена за это. Но где-то в глубине теплилась надежда. Тот кусочек личности, который умирает последним. Несмелыми движениями Фрейз продолжила свое дело.       Когда покалывание иглы прекратилось, тонкие прохладные пальцы нежно коснулись линии шва. Наконец, девушка оказалась перед ним. Её кожа была бледна, как снег далеких гор. Несмотря на жару и неистовство солнца над пустыней, она сохраняла цвет. Абсолютно белые волосы доходившие до плеч, были растрепаны. На ней была лишь мантия с геральдикой Султана, под которой скрывалось хрупкое, пережившее то, что не заслуживает ни один живой человек, тело. Высокий ворот закрывал изувеченную шею, на которой словно клеймо была «написана» причина её страхов. Тем не менее она сохраняла оттенок природной красоты, восхитительной и жуткой.       — Спасибо… Правда, спасибо, — на тонких ладонях виднелись десятки багровых точек, оставленных приспешниками Маркиза. Под большими алыми глазами отчетливо просматривались темные синяки. Тонкие губы плотно сжаты и напряжены. А уголки губ, в свойственной ей манере, чуть опущены.       На пару мгновений она замерла, обдумывая, что-то. А после с серьезным видом добавила:       — Но ты действительно… дурак, ламансу могла же убить тебя! — Исандо не мог понять, серьезно она «говорит», или это ирония. Никогда не мог понять. Она говорила с нерешительностью и теплом. Заботой и страхом.       — Иначе она убила бы тебя, — шмыгнув носом, ответил Исандо. Сердце учащало свой ритм при осознании мысли, что им приходится жертвовать собой просто, чтобы быть друг у друга. Выживать ради очередного жеста или взгляда. То же самое можно сказать и о госпоже Рейнали. Такая же кукла, пусть и с большими возможностями и более благородным происхождением. Здесь все были равны. Все были ничем. Если, конечно, не поднимались по головам таких же, как они.       — Защищая меня и госпожу, не забывай беречь себя, — Её легкий словно ветер Ракушечного берега голос вселял тепло, заставлял забыть об ужасе ночи, а едва заметная звонкость давала надежду. Но ведь это все временно, настанет вечер и сражение вспыхнет вновь. И вновь тавр взвоет её голосу, который не даст ему исчезнуть в кровавом безумии.       Исандо всегда считал чудом, истинным искусством госпожи Рейнали, что смогла не только не дать Фрейз уйти, но и спасти ее голос. То, что отчасти послужило причиной жестоких издевательств со стороны лордов Унии. Она стала куклой, у которой можно оторвать деталь, и она ничего не скажет против.       — Однажды настанут времена, когда мы будем хозяевами своей судьбы… — ласково сказал Исандо, приглашая Фрейз к столу. Та отказываться не стала.       — Что бы ты сделал… первее всего, оказавшись на свободе? — поправив ворот мантии, спросила она. Едва заметная улыбка озарила бледные губы, но очень быстро их исказила печаль. Свобода для них была мечтой, миражом.       Вопрос поставил тавра в тупик. Он никогда не задумывался об этом. Не задумывался о свободе. Это слово было для него чем-то невозможным, недостижимым. Но звучало столь желанно. Это утро стало первым, когда он задумался об этом. Первая мысль о столь прекрасном после первого ужасного деяния.       — Завел бы семью, а ты? — сглотнув, ответил Тавр. Он отвел глаза. Это было искреннее желание, но имел ли он право на него после этой ночи?       — Научилась бы читать. Хочу побывать в том месте, о котором говорил Султан… В столице империи. Где много-много книг.       — Ты хотела бы прочесть «Белые листья»? — спросил Исандо, вспомнив книжку, с которой Фрейз была, когда он впервые повстречал ее. Единственное, что у нее было, не считая чужого сердца.       — Да, хотела бы узнать концовку. В моей нет последних страниц из-за этой… — руки ее замерли, держа дольку апельсина у рта…       — Все потомки султана так или иначе капризные оборванцы, — выдохнул он. Пересилив себя он потянулся к зажаренной бараньей ноге. Вина тяжким грузом легла на него, и ей предстояло стать в разы больше. Но ведь, возможно, в какой-то момент она перестанет быть такой тяжелой? И быть виной? Но сейчас сожаление боролось с голодом. Оторвавшись от внутренней борьбы и, наконец, вкусившись в мясо, он заметил, что Фрейз, улыбаясь одними алыми глазами, смотрит на него.       — Сандо, пообещай, что если, когда окажешься на свободе, меня уже не будет, ты выполнишь мою мечту. — Она отвела взгляд, мышцы нежного лица подрагивали. Отчетливая мысль витала в воздухе. Эта встреча, как и любая последующая, может стать последней для них.       — Фрейз, я…       — Пообещай. — Едва слышно прошептала она.       Помолчав, Исандо выдохнул. И, поднявшись, ударил кулаком в грудь.       — Я обещаю выполнить твою мечту, если ты не сможешь это сделать сама. Но только если ты пообещаешь то же самое.       Девушка повторила за тавром. Поднявшись, положила руку на сердце, а после ответила. Медленно и тихо.       — Я обещаю, Сандо.       Обещание казалось грустным. Исполнение его одним значило, что второго к тому часу в живых не будет. Нелепая улыбка отразилась на губах тавра. Смерть была всегда так близко, буквально ходила по пятам, облизывая затылок, но при этом они были друг у друга. Для Фрейз улыбка Исандо оказалась заразительной.       Оба понимали странность и противоречивость этой ночи и этого утра.       Он стал чудовищем, чтобы спасти ее. И приравнял сотню чужих жизней к одной ее. А она помогла тавру, ставшему убийцей, помечтать о счастье.