Часть 2.

Последующая неделя в лагере для Мелании прошла под знаком тотальной, разъедающей меланхолии. Тренировки, тренировочные игры, бесплодные попытки расшифровать пророчество, от которых буквально начинала дымиться голова, еда, сон... И снова — о, боги, — тренировки... Замкнутый круг, день сурка, в котором её роль исполнял вечно невыспавшийся Билл Мюррей с мечом наготове. Она двигалась как зомби, автоматически выполняя указания Хирона и Аннабет, её личного надзирателя в образе золотоволосой дочери Богини мудрости. Единственными всплесками эмоций были стычки с Д’Анджело, когда их пути, к несчастью, пересекались у домика Аида. Домика, который ей пришлось делить с этим воплощением готического гламура. Поскольку вторая кровать там считалась признаком смертного греха, а спать на полу или на веранде, её гордость не позволяла, они были вынуждены делить одно ложе. К счастью, запасное одеяло в обители мальчика-смерти всё-таки нашлось, видимо, для особо мёрзлых гостей из царства живых. К слову, последние пару дней она понятия не имела, где коротал свои ночи сын подземного владыки, ибо он появлялся исключительно под утро. Да, именно «появлялся», выплывая из теней с таким видом, будто возвращался с ночной смены в самом депрессивном баре Аида. Принимал душ и снова растворялся в темноте. В принципе, Вуд это даже устраивало. Чем меньше контактов, тем целее нервы. Она мысленно подшучивала над ситуацией: похоже, это она выжила его из его же собственного дома, пусть и временного. Но сегодняшний день решил пойти наперекор всем правилам. Д’Анджело сам начал диалог. Стоически игнорировал все её едкие комментарии, предложил потренировать её защиту и после того, как едва не отправил её в лазарет... но это уже мелочи, не стоящие внимания, самолично вручил ей чашку какого-то восстанавливающего чая. К собственному величайшему стыду, Мелания вынуждена была признать: спать на одной кровати с Д’Анджело было чертовски… уютно. От него исходило глухое, сонное тепло, словно от нагретого на солнце камня, что даже её вечно напряжённые нервы против воли сдавались, погружаясь в странную расслабленность. Внутренний голос яростно требовал выдать себе пару смачных подзатыльников с криком: «Ты забыла, чей он сынок? Или так легко поплыла, стоило ему на сутки прикинуться сносным парнем?!» Но факты были упрямы. Он был высок, на добрую голову выше большинства обитателей лагеря. Сложен крепко, хоть и угловато, но стоило ему снять вечную кожаную куртку, как взгляд сам цеплялся за жилистые руки с проступающей паутиной вен. А уж если дело доходило до оголённого торса… Тут и вовсе следовало разворачивать знамёна и капитулировать. Его угольно-чёрные волосы, всегда слегка взъерошенные. Глаза глубокого антрацитового оттенка, в которых, казалось, застыла вся вечная тоска Подземного мира. Узкие губы, словно застывшие в лёгкой насмешке, и волевой подбородок, выдающий упрямство. Весь его гардероб, если его можно было так назвать, состоял из двух философских оттенков: «могильный чёрный» и «чёрный а-ля я пришёл по ваши души». На правой руке красовался массивный перстень-череп — иронично, до боли стереотипно и… чертовски ему идущий. Да, он определённо был воплощением самых пошлых готических фантазий для девушек её возраста. Мелания отлично видела те голодные взгляды, что бросала на него женская половина лагеря. Дочери Афродиты так и вились вокруг, словно осы вокруг банки с вареньем, а он отмахивался от них с видом вечно раздраженного кота. И это зрелище её неизменно забавляло, давая повод для язвительного внутреннего торжества. — Свали с моей половины, Д’Анджело, — фраза сорвалась с губ брюнетки раньше, чем мысль успела оформиться. И тут же она мысленно себя похвалила: гениально. Куда, спрашивается, «валить», если эта проклятая кровать изначально была рассчитана на одного человека, пусть даже такого крупногабаритного, как Нико. — Если ты не замолчишь и не прекратишь дёргаться, то где дверь — ты знаешь, — сквозь сон пробормотал Нико, закутываясь в одеяло с таким видом, будто это саван, а он жертва. Очередной ночной вояж по теням с последующей ночёвкой на холодной земле, уступая этой особе свой матрас, не значился в списке его приоритетов. В её ближайшие планы, так и подавно, не входило ночевать на веранде домика Аида, под гостеприимным звёздным небом. — Да не дёргалась я! Ложь. Она ворочалась так, словно матрас был набит раскалёнными углями, а не поролоном. Ей было душно — настолько, что пришлось сбросить джинсы и остаться в длинной оранжевой футболке с идиотской эмблемой лагеря. Но даже это не помогало. А ещё его дыхание. Тихое, ровное, оно обжигало кожу на затылке, когда она лежала к нему спиной, не давало окончательно провалиться в забытье. И когда её пятка в очередной раз едва не пришлась по стратегически важному месту, Нико сдавленно скрипнул зубами, издав низкий, утробный рык, и внезапно склонился к ней. — Вуд, мать твою! — Прости, что помешала твоему свиданию с подушкой, — не оборачиваясь, язвительно бросила Мелания, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от его внезапного приближения. Его дыхание стало горячим веером на ее шее. — Твои ноги ведут себя как отдельные существа с криминальными наклонностями, — прошипел он так тихо, что слова казались физическим прикосновением. — Если они снова попытаются меня кастрировать, я пришлю их в подземное царство без тебя. — О, пугаешь? — она наконец перевернулась к нему, встречая его темный взгляд в полуметре от своего лица. — Может, просто не раскидывайся на всю кровать, Гулливер? Уголок его губ дрогнул. — Эта кровать размером с носовой платок. Чтобы не соприкасаться с тобой, мне пришлось бы висеть на потолке, как летучей мыши. — Отличная идея! Там тебе и место, Дракула местного разлива. — А ты точно дочь Персефоны, а не Эриды? — он приподнялся на локте, и его черные волосы упали на лоб. — Богиня раздора явно потеряла свою лучшую жрицу. Мелания ответила ядовитой улыбкой. — Зато твой папаша явно не терял времени: подарил миру мастера по пассивно-агрессивным комментариям. Наследственность — страшная сила. — Говорит та, чье существование — это ходячий перформанс материнского непослушания, — его глаза сверкнули в темноте. Она резко приподнялась, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Знаешь, что? Может, просто привяжи меня к матрасу, если я так мешаю? Или это уже входит в твои садистские фантазии, а, сынок Аида? — Не искушай судьбу, Вуд, — его голос внезапно стал низким и опасным. — А то вдруг мне понравится твоё предложение. — О, ужас! Моя вечная душа в опасности! Сын Аида собирается покорить меня своим... умением ворчать во сне и красть одеяло? — фыркнула она, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. — Мне начинает казаться, что твоё эго занимает ещё больше места, чем твои плечи. Расслабься, принц тьмы, твой шарм бессилен против моего иммунитета к патологической угрюмости. — Патологической? Это от тебя-то я должен выслушивать лекции о норме? — Ага, а ещё я нарушаю твой драгоценный сон, — она язвительно ухмыльнулась, намеренно дёрнув одеяло на себя. — Страшное преступление. Может, выпишешь мне официальный приговор? С печатью Аида? — Мелания... — его голос прозвучал как предупреждающий скрежет камня под землёй. — Что, Нико? — она пропела его имя с преувеличенной сладостью, поворачиваясь к нему и упираясь локтем в подушку. — Уже кончились остроумные ответы? Готов признать, что проиграл в этом увлекательном... Он двинулся с пугающей скоростью. Сильная рука грубо вцепилась в её волосы, и через мгновение она уже была притянута к его лицу так близко, что различала каждую ресницу на его глазах. Мелания застыла, глаза широко распахнулись от неожиданности. Где-то на задворках сознания зазвучали трезвые мысли о личном пространстве и неприкосновенности, но они безнадёжно тонули в оглушительном гуле собственного сердца. Она не дёрнулась, не попыталась вырваться, лишь смотрела, заворожённая, на искажённое холодной яростью лицо в двух дюймах от своего. — Боги, если бы ты только знала, насколько ты меня бесишь. И как я мечтаю… — его голос от чего-то, против воли хозяина, стал более хриплым, а взгляд, которым он сканировал лицо девушки, медленно затмевала мутная пелена, непонятного желания, что он благополучно постарался списать на злость. — Заткнуть твой поганый рот, чтобы не слышать твои вопли. — Так заткни, — завороженно прошептала девушка, практически в губы сына Аида. Словно находясь под каким-то гипнозом, она не могла оторвать взгляд от тонко-очертанных губ, которые находились буквально в считанных сантиметрах от её собственных, опаляя их горячим дыханием. И ему хотелось. О Боги, как же ему хотелось. Хотелось заткнуть её рот, вот только далеко не кляпом и не скотчем. Мысли лихорадочно кружились в будто полупьяной голове, что пришлось сильно зажмуриться, вот только от этого те картины перед глазами, что за считанные секунды услужливо подкинуло ему воображение, никуда не исчезли. Он чувствовал, как натянутая струна его самообладания издаёт предсмертный звон. Ещё мгновение, и она лопнет. — Не уверен, что ты выдержишь минуту в тишине. — Что будешь делать, принц тьмы? — её усмешка вышла нервной, предательски дрогнув на последнем слоге. — Читать мне стихи? — Стихи — это для сынков Аполлона. Я предпочитаю... более прямые методы убеждения. — Прямые, как твоё чувство юмора? Пугающе. Прямо дрожу от страха. Я уже зеваю. Или это от твоего остроумия? — Это от недостатка воздуха, — он придвинулся так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Но я могу это исправить. Хочешь? — Что, и это всё, на что способен великий сын Аида? — Последний шанс заткнуться, Вуд. — А если я откажусь? Натянутая струна внутри него звонко лопнула. — Думаешь, я шучу? Действительно хочешь проверить, на что я способен, чтобы заставить тебя замолчать? — Это твой коронный номер для всех девушек, что попадают в твою постель? — она подняла бровь, бросая вызов. — А ты вообще уверен, что это я хочу проверить? Может, это ты ищешь оправдание, Д’Анджело? — Мне не нужно оправдание, чтобы заткнуть дерзкую полукровку. — Только попробуй... Реакция их тел друг на друга была вполне понятна, если бы не одно но, заключающееся в том, кем они являются. Сердце Мелании бешено колотилось, пульс гнал по венам жидкий огонь, разогревая тело до точки кипения. Губы сами приоткрылись в коротком, прерывистом вздохе. Она бессознательно прижалась к нему ещё сильнее, ощущая сквозь тонкую ткань одеяла жар его голого торса. В ответ Нико судорожно вздохнул, будто получив удар под дых. Его взгляд, тяжёлый и тёмный, приковался к её лицу, и от этого жара её внутренности сжались в тугой, трепещущий комок. Это было чистейшей ошибкой. И всё же, когда он расслабил напряжённую ладонь, обхватив её затылок и наклонился, она не отпрянула. Его губы коснулись её сначала с почти вопросительной нежностью, словно он и сам не верил в происходящее и ждал, что она воткнёт ему в бок клинок. Она была воином, он знал это. Она могла оттолкнуть, ударить, осыпать его новой порцией язвительных насмешек... Но вместо этого её пальцы вцепились в его жёсткие чёрные волосы, притягивая его ближе, глубже. Медленный, выжидающий поцелуй внезапно потерял всякую осторожность, превратившись во что-то жадное и требовательное. Она сдавленно застонала прямо в его губы, и этот звук, казалось, добил в нём последние остатки сомнений. Боги, будь она проклята, но этот мрачный сын Аида целовался так, словно это было его божественное предназначение. Его язык провёл вдоль линии её губ. Влажное, вопрошающее скольжение, прежде чем глубже погрузиться в её рот. Нико не торопился, двигаясь с хищной уверенностью, выясняя, какой угол, какое давление заставляет её пальцы судорожно сжиматься в его волосах. Когда кончик его языка коснулся нёба, её тело выгнулось в немом крике, полностью прижимаясь к нему. В ответ раздался его низкий, победный рык, заглушённый их сцепленными ртами. Парень изменил угол, и его рука в её волосах разжалась, ладонь скользнула вдоль шеи к ключице, горячей точкой прижимаясь к оголённой коже. Всё её тело выгнулось навстречу этому прикосновению, словно растение к солнцу. Дыхание спёрло, в ушах стоял ровный гул, заглушающий всё, кроме учащённого сердцебиения, и уже было невозможно понять, чьё именно. Нико оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и его дыхание, срывистое и горячее, обожгло её влажные губы. — Заткнулась? — прошептал хрипло, и в его голосе звучала не только победа, но и то же самое недоумение, что витало в воздухе вокруг них. Вместо ответа она сама потянулась к нему, поймав его губы в новом поцелуе. Её пальцы соскользнули с его волос на затылок, впиваясь в кожу, удерживая его рядом, боясь, что он вот-только может раствориться в тени, как делал это всегда. Когда её ноги обвили его торс, он издал приглушённый стон, и его руки резко опустились ей на талию, впиваясь пальцами в ткань футболки, прижимая её так близко, что между ними не осталось места даже для воздуха. Разум кричал о предательстве, о том, что они ненавидят друг друга. Но её тело, пламенеющее и податливое, отвечало на каждое прикосновение с такой готовностью, что все доводы рассудка рассыпались в прах. — ...проклятье... — его голос прозвучал приглушённо у её шеи, и в нём слышалось не только садистское удовлетворение, но и та же самая ошеломлённая ярость на себя самого. Горячий, влажный язык проследовал по линии пульса, который бешено стучал прямо под кожей, а зубы слегка сомкнулись на нежной коже, вызывая не боль, а электрический разряд, ушедший глубоко внутрь. — Мг-г-ф… — её стон вырвался глухим, перехваченным, когда его ладони, шершавые от бесчисленных часов с мечом, скользнули по её бёдрам. Кожа под тонкой тканью футболки вспыхнула, будто обожжённая. Каждое нервное окончание кричало, требуя большего, и она бессильно впилась пальцами в его плечи, когда её бедра сами собой разомкнулись в немом приглашении. Его пальцы впились в плоть её ягодицы, почти по-хозяйски, и сжали с такой силой, что у неё перед глазами поплыли тёмные пятна. А затем его рука двинулась ниже, скользя по внутренней поверхности бедра, заставляя мурашки бежать впереди этого мучительно медленного, невыносимо осознанного движения. Ткань промокших трусиков натянулась, создавая невыносимое трение, а потом он, наконец, коснулся обнажённой кожи. Дыхание Мелании сорвалось в прерывистый, горловой звук, когда его палец провёл по влажной коже. Тело напряглось в одной дуге, а разум окончательно отключился, оставив лишь животную, всепоглощающую потребность. Она уже не просто позволяла — она требовала, её бёдра сами искали его прикосновения, её ноги сжимались на его пояснице ещё туже, прижимая его к источнику этого безумия. — … ещё… совсем немного… и я… — Нико  буквально по крупицам собирал ускользающие из сознания остатки здравого смысла. Бесконечно повторяя в своей голове, то что они едва знакомы, враждуют, в конце концов, его отец проклял её, кем приходятся друг другу их божественные родители и все что сейчас происходит это неправильно. — …я не смогу… остановиться… Он на секунду замер, справляясь с дыханием. Вот так. Глаза в глаза, пусть даже и те были поддернуты плотной дымкой желания, словно их обоих заколдовала Афродита. Медленная понимающая усмешка расползлась по ее рту. Он сейчас серьёзно?! Её взгляд скользнул вниз, к её собственным рукам, всё ещё лежавшим на молнии его джинс, и к тому явному, недвусмысленному напряжению внизу его живота. Чёрная ткань едва сдерживала контур его возбуждения, и это зрелище заставило её прикусить губу до боли, до медного привкуса крови. — А я разве просила тебя останавливаться? — так просто и брошено с какой-то дьявольской издевкой, заставило Д’Анджело вновь издать рык, срывая напрочь все фантомные стоп-краны и отключая разум окончательно. Этих слов оказалось достаточно. Последняя преграда рухнула с оглушительным треском. Глухой рык, больше животный, чем человеческий, вырвался из его груди — звук срывающихся тормозов, ломающихся цепей и окончательно отключающегося разума. Всё, что было после, происходило вне логики, вне вражды, вне самих себя. Он не срывал с неё одежду, она, казалось, испарялась под его прикосновениями. Её собственная футболка замерла где-то на полпути, застряв между их телами, как бесполезный флаг перемирия на поле боя, где уже не было места ни для чего, кроме взаимного уничтожения. Когда он вошёл в неё, это не было ни нежностью, ни насилием. Это было землетрясение. Резкое, заполняющее всё пространство, выжигающее дотла всё, кроме ощущения полного, почти болезненного соединения. Она вскрикнула не от боли, а от шока, от невозможности вместить это чувство, и её ногти впились ему в спину, оставляя на коже багровые траурные ленты. А потом началось движение. Не ритмичное и ласковое, а яростное, отчаянное, как последний бой. Каждый толчок был попыткой стереть друг друга в порошок, уничтожить это невыносимое напряжение, что копилось между ними с первой встречи. Он прижимал её к матрасу так, что пружины жалобно скрипели, а её стоны тонули в его плече, которое она впилась зубами, пытаясь заглушить собственные вопли. Это был хаос. Апокалипсис, упакованный в тесные пределы одной кровати. И где-то в оглушительном грохоте собственной крови она поняла, что проиграла. Проиграла так, как никогда не проигрывала в спаррингах. Потому что в этом безумии она не хотела победы. Она хотела только одного: чтобы оно никогда не кончалось. — Нико… Нико… Нико… — её шёпот был похож на заклинание, на молитву и проклятие одновременно. Острое, почти болезненное покалывание в низу живота заставляло её извиваться, выгибаться, терять контроль над телом. Он едва удерживал её, его руки крепко впились в её бёдра, не давая соскользнуть на прохладный пол. — Повтори… повтори, что ты сказала, — его голос прозвучал хрипло, почти как рык. Парень замер, и в его взгляде, тёмном и диком, читалась не просто страсть, а какая-то первобытная, всепоглощающая потребность. Капля пота сорвалась с кончика его носа и упала на её кожу, обжигая, как расплавленный металл. Не отрывая от неё горящего взгляда, он медленно скользнул вниз. Влажные губы, оставляли след из мелких поцелуев вдоль внутренней поверхности её бедра. Каждое прикосновение было мучительно медленным, словно пытка. Он посмотрел на неё в последний раз, а затем закрыл глаза и издал низкий, глубокий стон, словно и сам не мог поверить в то, что делает. Мелания ахнула, её пальцы впились в его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то притянуть ближе. Боже, это было так неправильно и так невыносимо приятно. Мир сузился до этого одного, пожирающего всё сознание ощущения. Когда её тело затряслось, и она дёрнула его за волосы, он лишь усмехнулся низко, глубоко, с вибрацией, что отозвалась в самой её плоти. И затем... затем прильнул губами к её пульсирующему клитору в самом нежном, самом чувственном поцелуе. Она впилась зубами в собственную губу, чтобы не закричать. Отчаянно выгибаясь, насаживалась на его пальцы, всё ещё движущиеся внутри неё, чувствуя, как внутренности сжимаются в судорожных спазмах. А он смотрел заворожённо, почти благоговейно, как она облизывает его пальцы, сохранившие следы её оргазма Всё произошло с головокружительной быстротой. Словно сорвавшись с цепи, он рванулся вперёд, и её губы сами разомкнулись в немом шоке. Горячая, солоноватая влажность заполнила её рот, заставляя сглотнуть рефлекторно, почти захлёбываясь. Его низкий, протяжный стон смешался с её подавленным кашлем. Нико замер, опершись на дрожащие руки, его грудь тяжело вздымалась. Внезапно ушедшая ярость страсти обнажила пугающую пустоту. Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах, обычно полных насмешки или гнева, теперь плавал тот же самый, животный ужас, что и в её взгляде. Воздух в комнате, ещё секунду назад густой от стонов и пота, вдруг стал ледяным и тяжёлым. Он медленно отстранился, и его семя, тёплое и липкое, потекло по её подбородку. Она не шевелилась, не дыша, не в силах оторвать взгляд от его побелевшего лица. — Что... — её голос сорвался, хриплый и чужой. — Что это сейчас было? Он не ответил. Просто отпрянул, как от огня, взгляд метнулся к двери, к окну, куда угодно, только бы не встречаться с её глазами. — Признайся, ты опоил меня, добавив что-то в тот чай… А! Ну, конечно, это был твой план, да? Я то думала чего это он такой добрый, чай предложил, думала может слабительного подсыпал, даже кружки местами поменяла, а т… — брюнетка мгновенно прекратила праведный гнев, действительно, как он мог что-то с ней сделать, если она сама лично поменяла их кружки? Д’Анджело закатил глаза, набрасывая боксеры. Если единственный действенный способ на время заткнуть эту девицу — это хорошенько её отыметь, то… Боги, о чем он думает. — Может, хватит нести чушь? — его голос прозвучал резко, с непривычной для него самого усталостью. — Никакого зелья не было. Ты сама... — он запнулся, не в силах договорить «ты сама отвечала мне. Ты сама тянулась ко мне». — Я сама что, Д’Анджело? — девушка резко поднялась, натягивая футболку с таким видом, будто это боевые доспехи. — Закончи мысль. Я сама была так отчаянна, что кинулась на первого встречного гота-недотрогу? Или, может, я сама загипнотизировала тебя, чтобы ты забыл, как ненавидишь сам воздух, которым я дышу? — Может, хватит играть в невинную овечку? — резко повернулся к ней, и его глаза снова вспыхнули знакомым чёрным огнём. — Ты пялилась на меня как голодная гиена всю неделю. Не притворяйся, что это был исключительно мой продуманный план. — «Пялилась на тебя»?! Может, я просто пыталась понять, это твой настоящий цвет кожи или ты просто неделю не мылся? Извини, что приняла твою хроническую бледность за романтический интерес! — Зато сейчас от неё не осталось и следа, — он язвительно скользнул взглядом по её раскрасневшимся щекам. — Или это тоже я во всём виноват? Может, я волшебным образом контролирую твою кровяную систему? — Знаешь что? — она вскочила с кровати, сжимая кулаки. — Я предпочту ночевать в конюшне с пегасами. От них исходит меньше вранья и высокомерия! — Прекрасная идея! — он парировал, перебрасывая куртку через плечо. — Только предупреждаю — они пугаются громких истерик. Постарайся не кричать на них так же, как на меня. — А ты постарайся не преследовать меня по теням с очередными «извинениями», которые всегда заканчиваются одинаково! — выпалила она, уже направляясь к двери. — Не беспокойся! — крикнул он ей вслед. — Если я и воспользуюсь тенями, то только чтобы держаться от тебя подальше! Дверь захлопнулась с таким грохотом, что с полки упала серебряная шкатулка в виде саркофага. Нико остался стоять посередине комнаты, тяжело дыша и смотря на захлопнувшуюся дверь. — Чёрт возьми, Д’Анджело... Ты действительно не мог придумать способ хуже, — он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с кожи память о её прикосновениях. Это должно было быть каким-то дурманом. Никак иначе. Ведь мыслей о сексе с дочерью Персефоны, этой язвительной, невыносимой особой, которую он знал всего пару недель, у него и в помине не было. Но… Кажется, что пазл в голове начал потихоньку собираться. Точно! Чай. Тот самый «восстанавливающий» чай, который накануне ему принесла Алекс, одна из дочерей Аполлона. Она тогда что-то лопотала про утреннюю диагностику, сунула ему в руки кружку с подозрительно ароматным отваром... И смотрела как-то слишком понимающе. Алекс, с её вечными намёками, что ему «нужно расслабиться», и одержимостью свести кого ни попадя. Она что, подмешала в чай один из своих «натуральных афродизиаков», которыми так любила хвастаться? Та, что вечно твердила, будто улавливает между ним и Вуд «напряжённую химию»? — Вот же... — он с силой сжал кулаки, и по комнате пробежала лёгкая дрожь. Тени на стнах зашевелились тревожнее. — Ведьма. Она что, подсыпала мне... Глаза Нико сузились. Он припомнил, как Мелания в ярости меняла их кружки местами, такая подозрительная, такая умница. Ирония судьбы была поистине адской: её параноидальная осторожность привела их обоих прямиком в ту ловушку, которую, вероятно, готовили только для него одного. Всё, что произошло — эта вспышка ярости, перешедшая в неконтролируемую страсть, было не их выбором. Это была ловушка, подстроенная с улыбкой и под видом заботы. И теперь ему предстояло идти и выяснять отношения не только с разъярённой дочерью Персефоны, но и с той, кто решила поиграть в Афродиту.

***

днем ранее…

 — О, Ирида, богиня радуги, прими мою жертву! — несколько золотых драхм исчезли в мерцающем тумане огненной радуги. — Покажи мне Афродиту, богиню любви! В радужном мареве возникло лицо, искажённое раздражением. — Ты-ы-ы, — протянул огненный лик, прищурив глаза. — Как ты смеешь отрывать меня от важных дел?.. — Всё ещё злишься на меня за Адониса, за то, что... — Персефона собиралась было ввязаться в старый, как мир, спор, но резко осеклась, с силой сжав гранатовый амулет на запястье. Она вспомнила, зачем пришла. — Я... прошу прощения. И, как и тогда, желая защитить дитя, я умоляю о твоей помощи. Дочь Деметры выглядела необычно сконфуженной. Извинения никогда не давались ей легко, особенно когда приходилось просить прощения у той, кто, по её мнению, должна была извиняться первой. Отражение Афродиты в радуге смягчилось, сменив гнев на милость. — Как я могу помочь спасти твою дочь? — её голос прозвучал с неожиданной серьёзностью. — Я не всемогуща, прости. Даже любовь имеет свои пределы. — Пределы? — горько усмехнулась Персефона. — Ты, которая может зажечь страсть в сердце самого бесстрастного титана, говоришь о пределах? Пророчество гласит, что лишь «союз отверженных» может спасти мир. Царица Подземного мира с силой сжала гранат в руке, и несколько рубиновых зёрен упали на пол, застывшими каплями крови. — Ты просишь меня зажечь пламя, которое может спасти их... или спалить дотла, — Афродита склонила голову, и её радужные волосы затрепетали, словно крылья колибри. — Страсть — опасный инструмент, Персефона. Особенно когда в дело замешана кровь Аида. Ты уверена, что готова заплатить такую цену? — Я готова на всё, — без колебаний ответила дочь Деметры, её зелёные глаза горели холодным огнём. — Лучше пусть они сгорят в страсти, чем падут жертвой древнего зла. — Я могу посеять семена, но не могу контролировать урожай. — Я тут разузнала про один ритуал, способный связать две души, что в случае опасности он сможет защитить носителя. Афродита удивленно вскидывает бровь, усиленно пытаясь понять, откуда Персефона могла узнать о нем. Это был даже не ретуал, а по-большей части проклятье. Один из неудачных экспериментов, о которых она предпочитала молчать, ведь это был один из самых больших провалов, когда хотела отомстить, а сделала так, что даже сама не смогла бы нанести вред. — Я поклялась больше не использовать это на богах. — Что насчёт двух полубогов? — Персефона хищно оскалилась. — Я все ещё зла на Аида за ту его выходку. Как насчёт его сына? — Ты хоть понимаешь, какими последствиями это может обернуться для двух безразличных друг к другу людей? — голос Афродиты прозвучал резко, в нём впервые за весь разговор появились нотки настоящей тревоги. — Это не просто «связь», Персефона. Это проклятие, которое я наложила в порыве ярости. Оно не различает друзей и врагов. Оно просто... привязывает. Она замолчала, глядя на царицу подземного мира с внезапным пониманием. — Ты хочешь, чтобы они стали якорями друг для друга. Чтобы, когда один будет падать в бездну, другой чувствовал это через боль. Ты хочешь сковать их страданием. — Я хочу, чтобы он не смог позволить ей умереть! — выдохнула Персефона, и в её глазах вспыхнула та самая ярость, что веками тлела в подземном царстве. — Чтобы его собственная плоть кричала, когда её ранят. Чтобы его инстинкт самосохранения стал и её щитом. Аид думает, что может играть в свои игры? Пусть его любимый сын познает цену его высокомерия. Афродита покачала головой, и в её радужных глазах плеснулась жалость. — Это жестоко даже для тебя, Персефона. Ты говоришь о спасении, но в твоих словах — месть. Ты рискуешь сломать их обоих. Связанные души... это не только защита. Это вечная пытка. Малейшая боль одного станет эхом для другого. Ранена она — пострадает он. Умрёт он — не выживет и она. — Они достаточно сильны, — прошептала Персефона, но в её голосе впервые прозвучала неуверенность. — Или достаточно упрямы, чтобы возненавидеть друг друга за эту связь ещё сильнее, — парировала Афродита. — Ты действительно готова сделать их заложниками твоей войны с Аидом? — Ты называешь это войной? — Персефона горько рассмеялась, и звук этот был похож на треск ломающегося льда. — Он проклял мою кровь! Мою дочь! Её существование — это не просто ошибка в его глазах, это личное оскорбление. Он поставил на ней клеймо, обрек на вечную охоту. А ты говоришь о жестокости? Она сделала шаг вперёд, и тени вокруг сгустились, наполняясь ароматом увядающих цветов. — Я предлагаю им шанс. Да, это цепь. Но цепь, которая может удержать их на краю пропасти. Ты думаешь, я не вижу, как они смотрят друг на друга? Ненависть — это та же страсть, Афродита. Им нужен лишь толчок, чтобы пламя вспыхнуло. — Толчок? — Афродита парировала, и её радужное сияние на мгновение померкло. — Ты говоришь о принуждении. О насилии над их волей. Ты хочешь не дать им шанс, ты хочешь его украсть! Что будет, когда они осознают, что каждое их чувство, лишь отголосок заклятия? Эта правда уничтожит их. — Правда? — Персефона язвительно улыбнулась. — А что есть правда? То, что они пешки в играх богов? Они уже живут в этой правде. Я лишь... меняю правила. — Нет! — голос Афродиты прозвучал с неожиданной силой. — Ты подменяешь судьбу местью. Я богиня любви, а не насилия. Я не позволю обратить своё искусство в оружие пытки. Даже ради твоей дочери. Ты думаешь, это спасёт их? Или станет ещё одной клеткой, похлеще той, в которой томишься ты сама? — Не смей! — Голос Персефоны прозвучал как удар хлыста. — Ты, которая играет чувствами как пешками, станешь читать мне лекции о свободе? Я предлагаю им шанс! Шанс выжить в мире, который хочет их мёртвыми. — Шанс? — Афродита склонила голову, и в её глазах плеснулась внезапная грусть. — Ты предлагаешь им стать друг для друга и спасением, и проклятием. Боль одного станет болью другого. Страх одного — кошмаром другого. Ты действительно веришь, что из такой связи родится что-то, кроме ненависти? — Из ненависти родилась я, — тихо прошептала Персефона, глядя на свои испачканные соком руки. — И я всё ещё здесь. Я всё ещё сражаюсь. Иногда ненависть — это всё, что у нас есть. Иногда именно она заставляет нас цепляться за жизнь. Афродита замолчала, и радуга вокруг неё померкла, словно её собственное сияние не выдерживало тяжести этого признания.