Мармеладный Ангел

      Энджел открыла глаза и увидела… ничего. Темнота. Неужели она ослепла? Она попыталась моргнуть, но обнаружила, что не может. Неужели сейчас ей еще хуже, чем раньше?       Она чувствовала себя слабой и тяжелой. Ее тело болело. Энджел подняла руки, пытаясь протереть глаза, чтобы очистить их от грязи, но ее руки ударились обо что-то твердое.       Стараясь не паниковать, она ощупью огляделась, чтобы понять, во что попала. Все, что она чувствовала, было древесиной, плоской, гладкой, безжалостной древесиной, окружающей её.       Она была в каком-то ящике! Очень маленьком ящике.       Энджел попыталась закричать, но ее рот не слушался. Она начала извиваться всем телом, размахивая конечностями. Но это не помогло. Она просто продолжала стучать по коробке.       Она попала в ловушку. И она чувствовала себя очень странно, одурманенно, как будто вот-вот потеряет сознание.       Почему это происходит с ней?       

***

      Энджел очень жалела, что у нее нет затычек для ушей. И затычек для носа. И шор.       Нет, пропусти все это.       Энджел действительно хотела иметь возможность телепортироваться. Да, это было бы хорошо. Если бы она могла телепортироваться, то могла бы просто мгновенно переместиться в другое место.       Но сначала ей придется стать невидимой, чтобы телепортация сошла ей с рук. Или, может быть, она могла бы обладать сверхспособностями, чтобы просто стереть с лица земли все, что здесь было.       Нет, это может быть немного экстремально. Телепортации было бы достаточно.       Куда она пойдет? Практически куда угодно, только не сюда — на свалку, в канализацию, в самую опасную часть города. Она могла бы придумать миллион ужасных мест, которые могли бы улучшить ее нынешнюю ситуацию. В конце концов, что может быть хуже, чем здесь?       Энджел и ее семья были в Пиццерии Фредди Фазбера, и если на земле и было место, больше похожее на ад, чем это, Энджел об этом не знала. «У Фредди» и сам по себе был достаточно плох: безжалостно яркое и веселое заведение с декором в строго основных цветах и вызывающим головную боль черно-белым шахматным полом. Но добавьте ещё к этому детей. Нет, не просто детей. Возбужденных детей. Обезумевших, перевозбужденных, писающих в бассейн с шариками, блюющих в аркадные автоматы детей. Нет ничего хуже, чем несколько десятков маленьких детей на вечеринке по случаю дня рождения. Это было отвратительно и смешанно с несчастным, увенчанным Застрелите. Меня. Прямо. Сейчас.       Энджел огляделась, и ей пришлось признать, что часть ее отвращения «хорошо, может быть на этом все?» могла быть связана с завистью и обидой. Ее день рождения был месяц назад, и никто не устраивал для нее никаких вечеринок.       Может быть, в какой-то момент в жизни Энджел она могла бы оценить вечеринку по случаю дня рождения. Теоретически, она хотела бы устроить здесь свой собственный день рождения, когда была маленькой. Она была уверена, что, если бы у нее была вечеринка, она не была бы такой шумной и невыносимой, как дети в «У Фредди». Она была бы счастлива, да, но она была бы грациозна… по крайней мере, ей нравилось так думать. Но опять же, ей никогда не удастся проверить эту теорию.       Видя, что ее отец — не ее нынешнее жалкое подобие отчима, а ее биологический отец (судя по всему, столь же жалкий) — ушел, когда она еще даже не умела ходить, ее мать должна была одновременно зарабатывать деньги и постоянно быть родителем. В течение этих лет ее мама исчезла на своей работе, каким-то образом оставаясь в постоянном состоянии разорения. Денег на такие вещи, как дни рождения, просто не хватало. Теперь, когда мама Энджел вышла замуж за Майрона — он же «зови меня папой», нет, большое спасибо, — появилась возможность организовывать такие вечеринки, но, ну… Энджел была старше, и поэтому слишком показушно демонстрировала легкомыслие по случаю дня рождения.       Да ладно, был ли день рождения маленького ребенка достаточно важным, чтобы тратить тысячи долларов на воздушные шары, пиццу, газировку, торт, конфеты и подарки? Ни в коем случае. Это была пустая трата ресурсов. На эти деньги Энджел могла бы купить машину или оплатить обучение в колледже исполнительских искусств, в котором она хотела учиться. К счастью, Энджел получила право на получение студенческого кредита, основываясь на низком доходе ее мамы в прошлом году, прежде чем она вышла замуж за Майрона. Но Энджел не должна была обращаться за финансовой помощью, не в то время, когда Майрон мог позволить себе заплатить за нее. Она никогда не называла его «папой», но это было потому, что он этого не заслужил. Разве «папа» не должен был платить за образование своего ребенка?       Энджел посмотрела на женщину, которая втянула ее в эту запутанную ситуацию: ее мать — ее слабая, эгоистичная, ищущая золота мать. Если бы только ее мать уделяла дочери хотя бы половину того внимания, которое она уделяла своей внешности. У еще довольно молодой мамы Энджел были упругие короткие светлые волосы, ярко-голубые глаза и лицо, на которое она тратила тысячи долларов в год, чтобы сохранить эту красоту. Забудьте о помощи с домашним заданием или встречах матери и дочери; мама Энджела была слишком занята, проводя полдня, занимаясь или обновляя свой гардероб в торговом центре.       Может быть, мама Энджел была бы хоть наполовину порядочной, если бы рядом с ней был хороший партнер. Но опять же, может быть и нет. Мама Энджел не была образцом терпения или понимания. Она также не очень хорошо готовила, убирала, организовывала или планировала. У нее не было такой классной работы, как редактор фильмов, модельер или агент по работе с талантами. Наблюдая за матерями своих друзей, Энджел подумала, что именно эти качества и делают их замечательными мамами. Качества, которыми обладала ее мать — эксперт по улучшению собственной внешности, мастер по макияжу и покупке одежды, чемпион мирового класса по флирту с мужчинами, знаток сна и мастер эгоцентризма до такой степени, что она забывала все, что не было связано с ее собственным счастьем, — не делали ее хорошей мамой.       Позади Энджел взвизгнула маленькая девочка, ударяя по децибелам, что должно было быть незаконным. Энджел заткнула уши пальцами.       — Прекрати, — рявкнула мать Энджел. — Тебе восемнадцать, а не восемь.       А, точно. Это было еще одно примечательное качество ее матери: умение кланяться любому мужчине, который в то время оплачивал счета. Правда заключалась в том, что мама Энджел не любила громких, кричащих детей больше, чем Энджел, но сейчас она играла роль жены Майрона. А жена Майрона была матерью пятилетнего ребенка. Это означало, что мама Энджел должна была притвориться, что она счастлива быть на этой вечеринке, и частью этого притворства было наказать Энджел за то, что она перестала притворяться.       Энджел закатила глаза. Ее мать была жалкой. Как и Майрон. Как и Офелия, отвратительная дочь Майрона. Вся семья была жалкой. Даже Энджел была жалкой, потому что она должна была быть частью этой семьи.       Ей нужно было выбраться из этого.       Она была так близка к тому, чтобы пережить свое детство, не столкнувшись с отчимом. Все время, пока она росла, ее мать искала «подходящего мужа и отца», подходящего мужа и отца, у которого было много-много денег. Энджел потеряла счет количеству мужчин, которые приходили и уходили за эти годы. Всегда был какой-то парень. У некоторых из них были дети. У некоторых из них их не было. Но когда Энджел тащили на «семейные свидания», она утешалась тем, что это было временно. Ей не нужно было идти домой с парнем или детьми. Но потом ее мама встретила Майрона. И Офелия пришла с Майроном.       Кто мог назвать ребенка Офелией? Офелия была любовницей Гамлета, женщиной, которая сошла с ума, потому что Гамлет, казалось, сошел с ума. Было ли это лучшим вдохновением для имени ребенка?       Заинтересовавшись именем Офелии, Энджел выяснила, что оно означает. Она обнаружила, что Офелия — греческое имя, и оно означает «помощь», то есть, — Помогите, меня назвали в честь трагического психического случая. — когда она это прочитала, она рассмеялась. Теперь она слышала щебечущий детский голосок Офелии.       Кстати о раздражающем скрипучем голосе…       — Ты не хочешь пиццу? — спросила Офелия у Энджел.       Прежде чем Энджел успела ответить, Офелия сказала: — Я поделюсь своей. — затем она подтолкнула кусок вонючей пиццы к лицу Энджел.       Энджел ненавидела пиццу Фредди — в соусе было слишком много базилика, что придавало ей неприятный запах и делало ее, по мнению Энджел, несъедобной. Офелия промахнулась мимо рта Энджел и вымазала челюсть Энджел соусом. Она чувствовала, что ее волосы тоже прилипли к нему.       Энджел шлепнула Офелию по руке. — Убери это от меня.       Лицо Офелии сморщилось. Она дернулась назад, и кусок пиццы вылетел из ее рук, приземлившись лицом вниз на грудь Энджел, прежде чем скользнуть к ней на колени.       Энджел вскочила, и пицца упала на пол. Она посмотрела на красное пятно на своих хороших джинсах, — Ах ты, соплячка! — заорала она на Офелию.       У Офелии задрожал подбородок. Из ее глаз потекли слезы. — Я просто хотела поделиться.       — Не кричи на сестру! — вмешалась мать Энджел.       — Она мне не сестра! — крикнула Энджел. Она схватила несколько бумажных салфеток и вытерла лицо и волосы.       Сделав это, она заметила, что несколько детей и взрослых за соседними столиками уставились на нее. Здорово. Ей удалось выставить себя на посмешище, даже в комнате, полной маниакальных детей. Она почувствовала, что краснеет, и села.       — Энджел, — прорычал Майрон, бросив на нее уничтожающий взгляд, который в эти дни он приберегал исключительно для своей падчерицы.       Он повернулся к Офелии. — Иди сюда, моя принцесса.       Офелия, заливаясь слезами, забралась к Майрону на колени. — Она ударила меня, папа. Я просто пыталась поделиться своей пиццей. — Офелия подняла руку, чтобы Майрон мог ее осмотреть. На ее руке не было ничего, кроме соуса для пиццы, но Майрон посмотрел на бедную обиженную руку и поцеловал ее. Затем он повернулся к Энджел.       — Я ее не била, — сказала Энджел, прежде чем он успел что-то сказать. — Я оттолкнула ее руку. — Технически это было неправдой, но Энджел будет наказана на год, если она признается, что ударила Офелию.       Майрон открыл было рот, но его прервал один из аниматроников на сцене перед их столиком. Будучи «именинницей», Офелия должна была занять видное место в зрительном зале для Феерического Фазбер шоу. Они были в двух футах от сцены. Если бы Энджел захотела, она могла бы протянуть руку и смахнуть глазурь с пятифутового слоеного торта Офелии. Он стоял на сцене, сбоку от того места, где собирались выступать аниматроники.       Энджел боялась большого шоу, потому что знала, что оно будет громким и хаотичным. Теперь, однако, она была благодарна за это. Это отвлекало внимание от семейной драмы, разыгравшейся за их столом.       Офелия тут же забыла о нападении на свою драгоценную руку. Она повернулась к Майрону. — Вставай, папочка, вставай! — он послушно усадил ее к себе на колени, чтобы она могла встать на его ляжки. Пышная юбка желтого платья Офелии с оборками задралась прямо к лицу Майрона. Одной рукой он держал Офелию, а другой отодвинул тюль.       Офелия смотрела на сцену блестящими глазами. Она покачала бедрами и раскинула руки в каком-то неловком танце.       Энджел ненавидела Офелию. Ребенок был досадной помехой, всегда таская настольную игру или умоляя «поиграть в притворство» с Энджел. Она почти каждую ночь прыгала в постель к Энджел с книгой и ныла: — Ты мне почитаешь?       Иногда Энджел действительно читала Офелии, но ее возмущало время, которое на это уходило. Энджел была занята, у нее не было времени на младшую сестру.       А еще были лошади. Офелия была помешана на лошадях. Вся её комната была заполнена ими: плюшевые лошади, пластиковые лошади, деревянные лошади… плакаты, фотографии и картины маслом с лошадьми. В ее комнате стояла огромная лошадь-качалка, и, хоть она и становилась слишком большой для нее, она «каталась» на ней каждый день. Как и ее куклы. Это был мир Офелии. Лошади и куклы. На самом деле это тоже была тема сегодняшней вечеринки. Энджел так тошнило от лошадей… от того, что она слышала о них, читала истории о них, была вынуждена присоединиться к Офелии, играя с ними.       Когда Офелия потребовала, чтобы ее день рождения был в « У Фредди», который, к сожалению, был ее любимым рестораном, Энджел указала, что вечеринка в «У Фредди» не будет вечеринкой с лошадиной тематикой, что также было тем, чего хотела Офелия. В «У Фредди» не было лошадиных персонажей. Но Офелию это не остановило. Она хотела того, чего хотела.       Обычно вечеринки «У Фредди» были посвящены Фредди. Поэтому Майрону пришлось договариваться с менеджером «У Фредди», чтобы он привез специальные тематические салфетки, тарелки, шляпы и украшения. Он также купил каждому ребенку в этом месте игрушечную лошадку. Энджел услышала сегодня достаточно притворного ржания, чтобы хватило на всю жизнь.       — Я люблю свою вечеринку, папочка, — воскликнула Офелия. Она ухмыльнулась, обнажив зубы, испачканные соусом для пиццы, и посмотрела на весь мир, как на какого-то каннибала. Картина была не из приятных.       Не то чтобы любая фотография с Офелией могла быть красивой. Как бы ее ни наряжали, Офелия была действительно уродливой маленькой девочкой. Бедный ребенок. Это было единственное, что заставляло Энджел чувствовать к ней хоть каплю доброты. Без сомнения, Офелия была занозой в боку Энджел, но бедняжка ничего не могла поделать с тем, как она выглядела. Точно так же, как Энджел унаследовала внешность своей мамы, Офелия унаследовала внешность Майрона.       По причинам, которые Энджел не могла понять, ее мама считала Майрона привлекательным не только из-за денег, она действительно считала его красивым. Энджел думала, что Майрон — горилла. У высокого и стволообразного Майрона были темно-каштановые волосы… по всему телу. Он был самым волосатым мужчиной, которого Энджел когда-либо видела. Конечно, Офелия не унаследовала эту черту от своего отца, но она унаследовала его выдающийся надбровный гребень, большой нос и маленькие глаза. Она также получила его длинные руки. Она была похожа на шимпанзе, что было печально. Шимпанзе были милыми, но дети, которые выглядели как шимпанзе, не были такими.       На сцене перед Офелией аниматроники пиццерии Фредди готовились к выступлению, а ведущий, мужчина, работник пиццерии, в шляпе-цилиндре и ярко-красном смокинге, без умолку болтал с толпой.       — Все ли супер-пупер проводят время? — спросил ведущий.       — Да! — закричали все дети.       Офелия выкрикнула свое «да» еще громче. От этого звука в висках Энджел пронзила острая боль.       — Все ли готовы получить ещё больше веселья? — крикнул сам Фредди.       — Да! — хором ответили дети.       — Веселье, больше веселья! — взвизгнула Офелия. Она так судорожно ерзала на коленях у отца, что он чуть не уронил ее.       — Мы все готовы к рок-н-роллу? — крикнул Фредди.       Все в ресторане, кроме Энджел, закричали: — Да! — А потом ресторан наполнился радостными возгласами.       Энджел заметила, что Майрон бросил на падчерицу недобрый взгляд из-за развевающейся желтой юбки Офелии. Энджел было все равно. В ресторане теперь было слишком шумно, чтобы Майрон мог выговорить что-нибудь. Не обращая внимания на отчима, Энджел оставила свою семью за столом и отправилась на поиски туалета, чтобы попытаться спасти свои джинсы.       Длинные прямоугольные столы в « У Фредди» были тесно сдвинуты, и все они были полны гипер-маленьких детей и небольшого количества усталых взрослых. Энджел пришлось крутиться туда-сюда, чтобы освободиться от неуправляемой стаи.       Когда она почти закончила рукопашную схватку, Энджел столкнулась с одним из сотрудников «У Фредди». Когда она начала говорить — Извините меня, — он повернулся к ней. Она произнесла свое первое слово только потому, что смотрела на одного из самых симпатичных парней, которых когда-либо видела, и он лишил ее способности говорить.       — Извини, — сказал симпатичный парень. — Я должен был смотреть, куда иду.       Энджел открыла рот, но ничего не произнесла.       Симпатичный сотрудник ухмыльнулся ей и начал говорить что-то еще, но в этот момент аниматроники на сцене начали петь рок-песню с уше-свертывающим вокалом. Певцы в сочетании с тяжело-барабанно-электро-гитарным стилем группы делали разговор невозможным.       Энджел начала двигаться дальше, но симпатичный сотрудник взял ее за руку и вывел из столовой. Она подумала, что это немного самонадеянно, но не стала протестовать, потому что рука была теплой и сильной… и она была привязана к симпатичному сотруднику. Кроме того, он уводил ее подальше от шума и спазматического хаоса как на сцене, так и в зале.       Осознав, что соус для пиццы все еще у нее в волосах, Энджел подняла руку, чтобы вытереть лицо. Она пожалела, что у нее нет зеркала, чтобы привести себя в порядок.       Если бы не соус для пиццы, Энджел была бы вполне уверена в своей внешности. Хоть ее мама мало что сделала для Энджел, она передала ей свои хорошие гены. У Энджел были светлые волосы ее матери (только у Энджел они были до плеч), голубые глаза, приятные черты лица и стройное тело. Несмотря на то, что она не была большой поклонницей моды и косметики, как ее мать, у Энджел был свой собственный стиль. Она не носила тонны косметики; она просто подводила глаза краской и держала губы блестящими. Она увлекалась одеждой в стиле ретро из благотворительных магазинов, и она была гением в шарфах, украшениях и других аксессуарах. Ей так нравилось играть с ними, что она обычно держала в сумочке дополнительный шарф или нитку бус, чтобы она могла изменить свой внешний вид, когда ей это было удобно. Сегодня она сделала несколько крутых петель с ремнем семидесятых годов вокруг своей узкой талии, а под ним надела тонкий крестьянский топ шестидесятых годов, который облегал ее в самый раз. Если бы Офелия не решила облить ее соусом, Энджел была бы готова к свиданию прямо сейчас.       Симпатичный парень повел Энджел по коридору за пределы столовой. Коридор, увешанный карикатурными изображениями аниматроников из «У Фредди», тянулся по всей длине столовой, соединяя вход «У Фредди» с задней частью ресторана, где, по-видимому, находились кухня и офисы. Фотографии были вставлены в ярко-желтые рамки, и у всех персонажей были счастливые, веселые выражения лиц.       Из коридора открывалось несколько дверей, в том числе в туалеты. Энджел посмотрела на дверь дамской комнаты, когда они проходили мимо нее. Ей хотелось пойти и привести себя в порядок.       Однако они направлялись к входной двери ресторана. Энджел задалась вопросом, собирается ли симпатичный сотрудник попытаться заставить ее уйти с ним. Но он просто отвел ее в маленькую зону ожидания, заполненную красными пластиковыми стульями, которая была рядом со входом.       Когда они подошли к стульям, симпатичный сотрудник жестом подозвал к ним. — Присаживайся. Я сейчас вернусь, — Он бросился обратно по коридору, по которому они только что спустились.       Энджел задалась вопросом, даже когда ее задница ударилась о формованный пластик, почему она так послушно делает то, что хочет парень. Неужели она унаследовала от матери больше, чем думала? Неужели она превращается в угодливый мужчине автомат?       Энджел не могла объяснить почему, но она ждала на стуле по крайней мере минуту. Затем, обеспокоенная тем, что она полностью отказывается от своего чувства независимости, Энджел начала вставать. Зачем она вообще позволила этому парню затащить ее сюда?       Симпатичный сотрудник появился снова. Он нес несколько бумажных полотенец и баллончик с чем-то, похожим на воду. Он сел на сиденье рядом с ней.       Ух ты, какой он милый! Будучи чуть выше Энджел, парень был широкоплечим, узкобедрым и явно подтянутым. С темными волосами, темными глазами и сильными чертами лица, он выглядел так, что почти любая девушка с глазами нашла бы его привлекательным.       — Я Доминик, — сказал симпатичный парень. У него был чудесный голос, глубокий и звучный.       Энджел невольно опустилась обратно на стул. — Энджел, — сказала она.       — Да, ты такая.*       Примечание от переводчика: «Angel» в английском языке помимо имени также означает и «Ангел». В данном случае Доминик делает комплимент.              Энджел закатила глаза.       Доминик усмехнулся. — Ты уже слышала это раньше. Конечно, ты слышала.       Энджел улыбнулась. Она ничего не могла с собой поделать. Он был неотразим. — Но ты произнес это лучше, чем кто-либо другой.       Доминик рассмеялся. — А вот это хорошая фраза. Я должен брать у тебя уроки.       Энджел. — Нет, это ужасная идея. Я просто выпаливаю все, что думаю. И не всегда это самое лучшее.       — Я не согласен. Честность сильно недооценивается.       Группа хихикающих маленьких девочек выскочила из столовой, пробежала по коридору и ворвалась в дамскую комнату, как рой розовых пчел в оборках. Энджел была рада, что сейчас она не в дамской комнате.       Она снова повернулась к Доминику и решила, что может посмотреть, к чему приведет эта встреча. — Спасибо, что спас меня.       — Неужели? Я просто делал свою работу. Я здесь помощник менеджера, и одна из моих обязанностей — следить за тем, чтобы клиенты были довольны. Я увидел хорошенькую девушку, вымазанную соусом для пиццы, и подумал, что она будет счастлива, если его уберут. — Он поднял бутылку с распылителем и бумажные полотенца.       Доминик протянул руку и коснулся волос Энджел, покрытых соусом для пиццы. — Не то, чтобы тебя портил этот стиль с итальянской едой в волосах.       Энджел рассмеялась.       Доминик наклонился к ней.       Энджел затаила дыхание.       — Ты не возражаешь? — сказал Доминик. — Я не думаю, что соус для пиццы — хороший кондиционер, и как цвет волос, ну, этот конкретный оттенок красного не соответствует твоим остальным волосам.       Энджел промолчала. Она пыталась вспомнить, что ела в последний раз. Она не съела ни одной пиццы, которую заказали ее мама и Майрон. Но у нее были шоколадные конфеты. Ну, это не должно было вызвать у нее неприятный запах изо рта.       Доминик вытирал ее волосы, кожу на подбородке и шею бумажными полотенцами, которые он обрызгал тем, что было в пластиковой бутылке. Что бы это ни было, оно пахло цветами и было теплым. Оно успокаивало кожу ее подбородка и уха, и он был таким нежным.       Кто был этот парень? Казалось, он прибыл с совершенно другой планеты, в сравнении с парнями из ее школы. По сравнению с ними они были тупицами. Никто из парней, которых она знала в своей школе, не знал, как смыть соус для пиццы с волос.       — Ладно. Так-то лучше, — сказал Доминик. Он заправил прядь волос ей за ухо. Затем он посмотрел на ее джинсы. Он протянул еще несколько мокрых полотенец. — Думаешь, с остальным справишься? Я не хочу быть неуважительным.       Энджел рассмеялась и взяла полотенца. — Я ценю это, — Она принялась за пятно на джинсах. Темно-красный цвет немного поблек, но не исчез. Она надеялась, что это выйдет во время стирки.       — Итак, я полагаю, ты здесь со своей семьей? — сказал Доминик, как только Энджел была почищена.       — Да. Типа того. Моя сводная сестра — именинница.       — Ах. Итак, я спас тебя. Неужели она заставляет тебя чистить камин и мыть пол, Золушка?       — Она бы так и сделала, если бы была достаточно взрослой, чтобы заботиться о таких вещах. На данный момент ее папа, мой отчим, занимается моим делом.       — Да, это возможно отстойно.       — Да, возможно.       — Я не видел тебя раньше. В какую школу ты ходишь?       — Через месяц я заканчиваю Мерримаунт. А ты?       — То же самое… выпуск через месяц. Но из Академии Грейвса.       — Ох. Шикарно, — Академия Грейвса была частной школой для умников. Энджел невольно была поражена.       — Да, это так, — Доминик указал на жилет Фредди и бирку с именем. — Я знаю, что я хорошо смотрюсь с этой штукой Фредди, но видела бы ты меня в школьной форме. Это сбило бы тебя с ног.       Энджел посмотрела на свои обутые в сандалии ноги. Доминик тоже.       — Видишь? — сказал Доминик. — Даже мысль обо мне в форме сбила тебя с ног.*       Примечание от переводчика: Идиома «сбить кого-то с ног» на английском звучит как «knock someone's socks off», что если переводить буквально «сбить с кого-то носки». В данном случае Доминик пошутил насчёт того, что Энджел одета в сандалии, поэтому мысль о нём в форме «сбила с неё носки».       Энджел рассмеялась и застонала.       Доминик улыбнулся. — Итак, каким же образом ты в итоге надела нашу пиццу вместо того, чтобы съесть ее? Пожалуйста, скажи мне, что официант не стал таким небрежным.       — Нет. Не официант. Офелия.       Доминик поднял бровь. — Несчастная любовница Гамлета?       — Да, верно. Видишь? Я как раз думала об этом. Почему бы ты мог назвать ребенка Офелией?       — Я думаю, это красивое имя, но оно имеет некоторые тяжелый оттенок. А Офелия это.?       — Моя сводная сестра.       — А, злая сводная сестра. 'Прочь, прочь, проклятое пятно'.       Энджел рассмеялась. — Я думаю, ты страдаешь от Шекспировской путаницы.       — 'Что-то злое к нам спешит', — сказал Доминик.       Энджел засмеялась еще громче. — Сентиментальнее, но ты все равно не в той пьесе.       — Ну что ж. ‘Главное: будь верна самой себе‘.       — Динь. Динь. Динь. Дайте этому человеку приз, — сказала Энджел. — Он вернулся к Гамлету.       Они оба рассмеялись, а потом заговорили одновременно. Энджел сказала: — Спасибо за… — в то же время, как Доминик сказал: — Слушай, а как насчет.?       Они оба остановились и ухмыльнулись.       Прежде чем они успели закончить предложение, женский голос позвал: — Доминик.       Энджел и Доминик повернулись на голос.       Еще одна сотрудница «У Фредди», женщина лет тридцати, стояла у входа в столовую. — Вот ты где, — сказала она.       Женщина была высокой и атлетически сложенной, с каштановыми волосами, собранными в хвост. На ней была униформа «У Фредди», и она выглядела совершенно спокойной, несмотря на хаос, царивший вокруг нее.       Доминик встал. — Привет, Нэнси. Я иду.       — Встретимся на кухне, — сказала Нэнси.       Доминик повернулся и протянул руку. Энджел взяла её. Она была счастлива снова взять его за руку.       — Мне жаль бросать ради всего этого тебя, — Он развел руками. — и твою злую сводную сестру тоже, но долг зовет.       — Нет проблем.       Он улыбнулся ей. — Прежде чем мой босс так грубо прервал меня, я собирался спросить, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь завтра вечером. В Рокет Хаусе играет инди-группа. Ты бы хотела присоединиться?       — Конечно, с удовольствием.       — Если ты дашь мне свой номер, я смогу заехать за тобой. Если ты не хочешь давать мне свой номер, мы могли бы встретиться там.       Энджел сказала номер своего домашнего телефона.       Доминик рассмеялся. — Тогда ладно, — Он повторил ей номер, и она кивнула.       — Ты не забудешь? — спросила она, когда он не записал его. Ей хотелось пнуть себя, потому что она говорила, как ворчунья.       Он, казалось, не возражал. — У меня отличная память. Я не забуду его. Или тебя.       Энджел покраснела.       Доминик сунул руку в карман форменного жилета. — И вот. Моя визитка из «У Фредди». Ты всегда можешь позвонить мне.       Энджел взяла карточку и сунула ее в карман джинсов.       — Но тебе не придется мне звонить, — сказал Доминик. — Я тебя опережу. Я собираюсь работать сегодня допоздна. Много работы по уборке, а потом подготовка к завтрашней вечеринке. Я позвоню тебе позже вечером, чтобы договориться о времени.       Энджел кивнула.       — Ты идешь обратно? — спросил Доминик.       Она пожала плечами, потом кивнула. — Думаю, мне придется.       Доминик рассмеялся и протянул руку. — Тогда могу я проводить вас в столпотворение, миледи?       Энджел рассмеялась и взяла его за руку. — Можете, прекрасный принц.       Доминик усмехнулся и повел ее обратно в столовую. Он слегка сжал ее руку, прежде чем отпустить её в дверном проеме. — До скорого, — сказал он.       Она кивнула.       

***

      — Где ты была? — спросил Майрон, когда Энджел вернулась к семейному столу.       Группа готовилась к пению.       Энджел уставилась на него. — Мне пришлось пойти убрать соус для пиццы, который твоя неуклюжая дочь решила размазать по мне.       Мама Энджел наклонилась — Язвительное отношение не обязательно. Офелии всего пять лет, Энджел.       — Да, я знаю. И все же она глава семьи. Какой в этом смысл?       Майрон покачал головой.       Началось пение, и Энджел заметила Доминика, который теперь тоже пел, грациозно переходя от стола к столу. Его голос был слышен сквозь хор голосов всех детей. У него был очень приятный голос!       Наблюдая, как он поет с тремя неугомонными мальчиками, Энджел подумала, не хочет ли Доминик стать исполнителем. Вот кем она собиралась стать. Энджел собиралась стать актрисой, певицей и танцовщицей. Она была одинаково талантлива во всех трех профессиях. Действительно. Все учителя на факультете драмы и музыки в ее средней школе говорили ей, что она достаточно талантлива, чтобы добиться успеха в индустрии развлечений. Именно они подтолкнули ее поступить в школу исполнительских искусств. Вероятно, у нее не хватило бы уверенности сделать это без их настояний.       — Зрители просто съедят тебя, Энджел, — сказала ее любимая учительницы драмы, когда она дала Энджел заявление. — Ты будешь особенной, не похожей ни на кого другого.       Когда она подала заявление в школу, Энджел понятия не имела, как она собирается платить за неё, потому что Майрон сказал, что он не будет платить за «какую-то художественную школу, которая не может подготовить тебя к реальному миру.» Она была в восторге от того, что получила право на получение кредитов.       Энджел смотрела, как Доминик танцует что-то вроде модифицированной румбы с несколькими маленькими детьми. Их лица сияли от радости. Это было странно — ранее сегодня та же самая сцена заставила бы Энджел закатить глаза, но наблюдение за тем, как хорошо Доминик вел себя с детьми… это заставило ее увидеть это место в совершенно другом свете.       Ее мать ткнула Энджел в руку. — Почему ты не поешь? Ты же любишь петь.       Энджел пожала плечами. Ее мама была права. Почему бы не спеть?       И она запела.       — Не так громко, — тут же сказала ее мать.       Энджел перестала петь и скрестила руки на груди. Она попыталась вернуться к Доминику, наблюдавшему за происходящим, но группа детей танцевала на стульях, и они загородили ей обзор.       Спустя вечность пение прекратилось, и, наконец, ведущий устроил большую постановку, подняв Офелию на сцену, чтобы она задула свечи на гигантском торте. Конечно, Офелия не могла справиться даже со своими пятью свечами. Аниматроники помогли ей. Энджел смутно задавалась вопросом, как это работает. Должно быть, у них во рту были маленькие воздуходувки.       После того, как Офелия получила аплодисменты, свист и овации за то, что задула две из своих пяти свечей, официанты начали резать и раздавать торт, в то время как аниматроники продолжали выступать. Энджел развалилась на стуле, наблюдая за танцем аниматроников. Ей хотелось бы повторить их повседневные движения.       Как только торт был раздан, обратная связь с микрофоном прорвалась сквозь суматоху, и ведущий крикнул: — А теперь грандиозный финал сегодняшнего торжества. Можем ли мы пригласить именинницу на сцену, пожалуйста?       Офелия ухмыльнулась и подбежала к сцене. Все снова зааплодировали.       Энджел оглядела комнату, пока не заметила Доминика. Он разговаривал со своим боссом в углу столовой, но заметил, что она смотрит в его сторону. Он подмигнул ей.       Энджел улыбнулась. Может быть, все налаживалось. В конце концов, до выпуска оставался всего месяц, а потом она собиралась пожить у подруги в другом штате, пока они будут посещать летний семинар по актерскому мастерству. Энджел получила за это стипендию, и она копила деньги на проезд и еду, а это было все, что ей было нужно, так как ее подруга не собиралась брать с нее арендную плату. А потом — школа исполнительских искусств! Очень скоро она будет жить своей собственной жизнью, делать свой собственный выбор, и ей больше не придется подчиняться приказам Майрона или быть на втором плане рядом с Офелией.       — А теперь гвоздь нашей программы, — прокричал диктор. — Опускайте!       Оркестр заиграл громкие фанфары, и что-то начало опускаться с потолка. Энджел решила, что они вот-вот увидят пиньяту в форме Фредди или что-то в этом роде. Пиньяты, похоже, были популярны на детских вечеринках по случаю дня рождения в наши дни.       Лишь наполовину наблюдая за тем, как предмет опускается вниз, Энджел моргнула и присмотрелась внимательнее, когда увидела, что это не пиньята. По крайней мере, эта пиньята не была похожа на те, что она видела раньше.       Медленно погружаясь в комнату, какая-то мягкая на вид статуя, колышась и дрожа, приближалась все ближе и ближе к сцене. Статуя была смутно похожа на девушку, и она не была сделана из папье-маше.       Кажется, она была сделана из… это были конфеты?       Энджел наклонилась вперед и прищурилась. Да. Это было похоже на мармелад. Это было похоже на большую мармеладную статую. Ладно. Это было что-то особенное.       Заинтересовавшись теперь, хотя и испытывая такое же отвращение, Энджел смотрела, как мармеладная фигура раскидывает руки, дрыгает ногами и вращает телом. Очевидно, мармеладная фигура была подобной аниматронику, она была в постоянном движении, как Фредди и члены его группы. Она металась то в одну сторону, то в другую.       Это было странно. Мерзко. И, может быть, немного круто       — Дети, — крикнул диктор. — для вашего наслаждения едой мы представляем вам Праздничный Мармелад!       Дети зааплодировали.       Ведущий посмотрел на Офелию. — А вы, моя прекрасная юная леди, как именинница, имеете честь откусить первый кусочек нашей вкусняшки-мармеладки. Вы начнете с пальцев ног вкусняшки-мармеладки. И вы несете ответственность за то, чтобы съесть последний кусочек, мармеладный нос вкусняшки-мармеладки.       Офелия рассмеялась и захлопала в ладоши. Она направилась к мармеладной статуе.       Ведущий поднял руку. — Прежде чем вы начнете, дорогая именинница, позвольте мне повторить вам всем. Только именинница может взять мармеладный нос. Это для Офелии и только для Офелии. Все ли это понимают?       Дети хором ответили: — Да!       — Отлично. — сказал ведущий.       — Теперь можете начинать, сначала Офелия, а потом, дети, поднимайтесь и присоединяйтесь к ней. Вам всем нужно будет откусить кусочек, чтобы съесть эту вкусняшку-мармеладку! На старт, внимание, марш!       Офелия подбежала к мармеладной статуе и откусила ей большой палец на ноге. Несмотря на то, что он был сделан из конфет, глядя, как Офелия ест палец, Энджел почувствовала легкую тошноту. Ей показалось странным, что мармеладная статуя продолжала двигаться, даже когда другие дети заполнили сцену и начали жевать ноги статуи. Энджел думала, что они отключат аниматроников до того, как эта штука будет съедена.       Снова заскучав теперь, когда мармеладка поглощалась царапающимися детьми, Энджел откинулась на спинку стула и постучала ногой. Несколько минут она смотрела, как дети едят конфеты, но потом ее начало подташнивать. Эта сцена напомнила ей об ужасных природных шоу, которые Майрон любил смотреть, о тех, где львы сбивали зебру и пожирали ее. Энджел ненавидела эти шоу.       — Это просто природа, Энджел, — говорил ей Майрон, когда она возражала. — Перестань быть такой брезгливой.       Природа это была или нет, но ей не нравилось видеть, как едят живых существ. Ей даже не нравилось видеть омаров в аквариумах в ресторанах.       Мармеладная статуя была слишком похожа на живую, чтобы наслаждаться зрелищем, как ее пожирает куча маленьких детских ртов. Так что к тому времени, когда дети были на полпути к ногам, она полезла в сумочку и достала пилочку для ногтей. Она начала подкрашивать ногти.       Прошло еще несколько лет, и ведущий крикнул: — Вы отлично справляетесь, дети! Помните, мармеладный нос предназначен для Офелии, и только для Офелии.       Энджел подняла глаза и увидела, что дети были на шее. Осталась только голова статуи. Ее опустили ближе к сцене, чтобы дети могли дотянуться до нее. Энджел наблюдала, как пухлый ребенок оторвал ухо головы своими маленькими белыми зубами. Ее живот скрутило. Она снова посмотрела на свои ногти.       Она не поднимала глаз, пока ведущий не крикнул: — Все, остановитесь!       Дети замерли.       Голова почти исчезла.       — Офелия, наша именинница, иди сюда, возьми свой мармеладный нос, — позвал диктор.       Энджел снова подняла глаза. Она увидела Офелию, сидящую на краю сцены с таким видом, словно ее вот-вот стошнит. Невозмутимый ведущий, пританцовывая, поднял ее на ноги и подвел к останкам липкой статуи.       — Возьми свой мармеладный нос, — сказал ведущий.       Офелия посмотрела на ведущего, затем протянула руку и выдернула нос из почти съеденной головы. Она потянула ведущего за ногу, и он наклонился. Она что-то прошептала ему, и он встал: — Наша именинница собирается забрать свой мармеладный нос домой, чтобы насладиться им позже. Давайте поаплодируем ей!       Для чего, — подумала Энджел. — откладывать мармелад на потом?       Ну и ладно.       Энджел покачала головой и подождала, пока закончится столетие, которое было днем рождения Офелии.       

***

      Они наконец покинули «У Фредди» примерно в 18:00. Учитывая, что они покинули дом до полудня, Энджел решила, что это была одна из самых длинных вечеринок по случаю дня рождения в истории.       Солнце все еще было на небе, напоминая Энджел, как близки они были к июню и выпуску, ее билету на свободу. Эта мысль помогла расслабить некоторые из ее напряженных мышц.       Энджел села на заднее сиденье «первоклассного» микроавтобуса Майрона и пристегнулась, пока Майрон помогал Офелии сесть в ее автокресло. Офелия сказала, что чувствует себя «булькающе», потому что съела слишком много кусочков от мармеладной статуи. Она все еще не съела мармеладный нос; он был аккуратно завернут в пластиковый пакет для нее.       От Офелии несло потом и чесноком. Энджел прижалась к двери и отвернулась, чтобы посмотреть в окно. Она прижалась носом к теплому стеклу и попыталась вдохнуть солнечные лучи через него вместо вони Офелии.       Майрон закончил пристегивать свою драгоценную дочь и сел за руль. Мама Энджел уже сидела на пассажирском сиденье с опущенным козырьком, проверяя макияж.       Майрон завел мотор и повернулся, чтобы посмотреть на Офелию. — Итак, ты готова к своему большому сюрпризу на день рождения, милая?       Энджел повернулась и уставилась на Майрона. Должно быть, он шутит. Было что-то большее, чем тот экстравагантный день рождения, который они только что пережили?       Офелия, которая уже собиралась задремать, прежде чем Майрон заговорил, подняла голову и хлопнула в ладоши. — Сюрприз на день рождения?! В чем дело, папочка?       — Тебе придется подождать и увидеть самой, моя принцесса.       Офелия подпрыгнула на сиденье. Она улыбнулась Энджел и спросила: — Ты знаешь, что за сюрприз меня ждёт?       Энджел покачала головой и снова отвернулась к окну. Она изо всех сил старалась отключиться, когда микроавтобус тронулся, и, должно быть, проделала хорошую работу, потому что в следующее мгновение Майрон закричал: — Вот мы и приехали!       Офелия фыркнула по-взрослому и открыла глаза. Энджел моргнула и протерла мокрые глаза. Затем она снова моргнула и снова протерла глаза.       Нет.       Серьёзно?       Майрон остановил микроавтобус на посыпанной гравием площадке перед огромным сараем, стоявшим рядом с травянистым загоном, в котором паслись три прекрасные каштановые лошади. Вечернее солнце ласкало их спины, делая их золотистыми.       — Лошади! — взвизгнула Офелия. — О, папочка, а пони есть? Я хочу пони!       — Я знаю, милая, — рассмеялся Майрон. Он вышел из микроавтобуса и открыл заднюю дверцу, чтобы отстегнуть дочь.       — Пойдем, Энджел, — сказала ее мать.       Энджел заставила себя открыть дверцу микроавтобуса. Ей пришлось приказать ногам двигаться. Она не хотела видеть то, что сейчас произойдет.       Она вышла из машины и огляделась. Майрон, Офелия и мама Энджел направлялись к сараю, и им, казалось, было все равно, что её с ними нет. Итак, Энджел повернулась в противоположную сторону. Она пробралась по гравию, прислушиваясь к хрусту своих шагов, и подошла к деревянной ограде вокруг загона. Одна из лошадей, кобыла, подбежала, чтобы увидеть ее, опустив свою огромную голову над забором, чтобы уткнуться носом в плечо Энджел.       От кобылы пахло свежим сеном и влажной землей. А еще от нее немного пахло навозом. Или, может быть, не от неё. Загон нуждался в чистке.       Энджел рассмеялась, когда кобыла настойчиво толкнула Энджел носом. — У меня для тебя ничего нет, — сказала она.       — Хочешь дать ей яблоко?       Энджел обернулась и увидела рыжеволосую девушку, идущую к ней. Длинные волосы девушки были заплетены в косу, и она улыбалась. На ней был джинсовый комбинезон, и она выглядела открытой и дружелюбной.       — Привет, — сказала Энджел.       — Привет, — Девушка протянула ей ломтик яблока.       Энджел взяла его.       — Положи его на ладонь и держи её ровно и устойчиво, — сказала девушка.       Энджел сделала, как ей было велено.       Лошадь взяла кусочек яблока. Её губы были теплыми и мягкими на ладони Энджел. Дуновение ее дыхания щекотало.       Энджел улыбнулась. — Ты потрясающая, — сказала она лошади.       — Спасибо, — сказала рыжеволосая девушка.       Энджел посмотрела на нее.       — Оу, ты не со мной разговаривала? — Девушка рассмеялась. — Я все время это слышу. Рядом с лошадьми я, как правило, исчезаю.       — Извини, — сказала Энджел. — Меня зовут Энджел.       — Тэмми.       — Ты здесь работаешь? — спросила Энджел.       Тэмми кивнула. — Это дом моего отца.       — Там мои мама и отчим, — сказала Энджел. — Офелии покупают пони.       — Офелии?       Энджел указала. — Моей сводной сестре.       — О да. Милая маленькая девочка. Она приезжала сюда пару раз, чтобы покататься на пони. Но сегодня она сорвала джекпот.       Энджел проигнорировала комментарий «милая маленькая девочка». — Что ты подразумеваешь под «джекпотом»?       — Оу, я имею в виду, что Офелия не просто получит пони. Она получит пони и лошадь. Её отец хочет, чтобы у нее был пони, пока она еще маленькая, но он также купил для нее годовалого жеребца. Он хочет, чтобы она росла со своей лошадью, и она также будет получать частные уроки в течение всего года.       — Сколько это стоит? — выпалила Энджел. — Извини. Это было грубо, и ты, скорее всего, не можешь мне сказать.       — Нет, я понимаю. И я не думаю, что в нашем бизнесе есть какая-то конфиденциальность, по крайней мере, в этой его части. А если бы мы были говорящими скаковыми лошадьми, это было бы каким-то загоном для кобылок.       Энджел улыбнулась.       — Пони стоит две тысячи долларов, — сказала Тэмми. — Годовалый жеребец стоит три тысячи долларов. Но это только начало. Мы берем пару тысяч в год за содержание и уход за пони или лошадьми, так что твой отчим будет тратить около четырех тысяч долларов в год, а затем буду проходить уроки, которые будут стоить пятьдесят долларов в день. Итак, допустим, она приходит в среднем три раза в неделю даже в течение пятидесяти недель, это… сколько? — Тэмми посмотрела вверх, подсчитывая в уме.       — Это семь тысяч пятьсот в год, — сказала Энджел.       — Да, — сказала Тэмми. — Итак, а что ты получила на свой день рождения в этом году?       Энджел рассмеялась. — Ужин в бургерной… потому что именно туда хотела пойти Офелия. Я вегетарианка.       — О, это грубо.       — Я знаю. Но у меня также есть маленький торт и новый набор чемоданов, знаешь ли, на случай, когда я уйду из дома.       Тэмми рассмеялась. — О, прости. Это так грустно, что смешно, — Тэмми прикрыла рот рукой. — Мне так жаль.       Энджел тоже рассмеялась. — Все в порядке. Говорят, комедия — это трагедия плюс время.       Тэмми покачала головой. — Мне было жаль себя, прежде чем я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой. Видишь ли, я хочу пойти в кулинарную школу, а мой отец не отпустит меня до осени, потому что его бригадир получил травму, и мне нужно остаться и помочь. Я имею в виду, как только бригадир Эд вернется, папа заплатит за мою школу, и он даже купит мне машину.       Энджел вздохнула.       — Я не хвастаюсь, — сказала Тэмми. — Я говорю тебе это только для того, чтобы услышать, как хорошо у меня все на самом деле. Мне действительно жаль, что ты застряла с этим придурошным отчимом. Очень жаль.       Энджел пожала плечами. — Что ж, я рада, что могу зависать здесь и делать тебя счастливой.       

***

      Было уже далеко за 20:30, когда они наконец добрались до дома. Офелия снова спала, когда Майрон загнал микроавтобус в гараж. Энджел онемела.       Она думала, что дышит только потому, что это привычка. Она была в шоке, так разозлилась, что понятия не имела, как это переварить. Она просто не могла поверить в то, что произошло. Нет, это неправда. Она действительно верила в это. И это ее так разозлило.       —Итак, тебе понравилась твоя вечеринка и твой сюрприз, моя принцесса? — спросил Майрон Офелию, когда они прошли через прихожую и прачечную из гаража для четырех машин.       Не обращая внимания на Майрона и его дочь, Энджел прошла через кухню и направилась вверх по лестнице в свою спальню. Ее мама, а затем Майрон и Офелия последовали за ней. Она прислушивалась к эху их шагов, когда они ступали по дорогим деревянным полам, которыми Майрон необычайно гордился. Дом казался таким пещерным, таким холодным и неприветливым. Он был большой, но кого это волновало?       Естественно, у мамы Энджел и Майрона была самая большая спальня в доме. Это была огромная главная спальня с гостиной зоной. Однако комната Офелии была не намного меньше. В ее владениях также был люкс со спальной зоной, уголком для чтения и игровой площадкой. У нее также был свой собственный огромный шкаф и ванная комната.       Энджел получила комнату нормального размера в конце коридора, и у нее не было собственной ванной комнаты. Ей пришлось пройти в другой конец коридора, чтобы воспользоваться ванной. Не важно. Она скоро уйдёт.       Энджел вошла в свою простую персиково-белую комнату. Майрон украсил её без участия Энджел. Она ненавидела цвета. Она ненавидела прозрачные занавески и ненавидела двуспальную кровать. Она была почти взрослой. Она заслуживала, по крайней мере, полноразмерной кровати. Единственное, что Энджел нравилось в ее комнате — это вид. Ее окно выходило на задний двор, огромный и заросший деревьями.       Плюхнувшись на свою крошечную кровать, Энджел стиснула зубы и подумала о несправедливости всего этого. Кем она была? Мусором? Чем-то, что можно проигнорировать и отбросить?       Энджел встала и принялась расхаживать взад-вперед. Когда-нибудь, очень скоро, Майрон, ее мать и Офелия тоже поймут, как они ошиблись, отвергнув ее. Энджел не собиралась оставаться без внимания. Она собиралась добиться успеха, огромного успеха, и когда это произойдет, она не собиралась делиться ни центом со своей ужасной матерью, отчимом и сводной сестрой. Она собиралась сделать это. Она собиралась быть в центре внимания.       Энджел снова упала на кровать. Она подумала о том, чтобы просто лечь спать. Этот день полностью вымотал ее. Но ее желудок не переставал урчать. Поэтому она вышла из своей комнаты и направилась на кухню.       Возвращаясь по коридору, Энджел, скорее по привычке, чем из интереса, заглянула в комнату Офелии. Офелии нигде не было видно. Она, наверное, была в мастерской со своим папой. Энджел увидела завернутый в пластик мармеладный нос, лежащий на белой тумбочке Офелии. Она заметила, что Офелия положила нос в свое блюдо с «сокровищами», маленькую хрустальную (да, по настоящему хрустальную) неглубокую чашу, в которой хранилось все-от камней и ракушек до монет и золотых украшений. Энджел покачала головой и продолжила.       Спустившись вниз, Энджел прошла на кухню и щелкнула выключателем. Теплые желтые светящиеся круги сияли от подвесок из янтарного стекла над кухней размером с танкер и освещали черные гранитные столешницы. Встроенные светильники освещали изготовленные на заказ вишневые шкафы и приборы из нержавеющей стали. Кухня была мечтой повара-гурмана. Жаль, что здесь не живет повар-гурман.       Энджел готовила немного, но не тонну. Ей пришлось научиться тому немногому, что она умела готовить самостоятельно. Если подумать, ей пришлось самой научиться всему, что она умела делать.       Она подошла к холодильнику, порылась в нем и нашла салат из фасоли, который приготовила для себя пару дней назад. Она уже собиралась откусить первый кусочек, когда зазвонил телефон.       Думая о Доминике, она схватила трубку. — Алло?       — Мне кажется, я слышу ангельский голос, — сказал Доминик.       — Очень смешно, — Энджел подумала, что ее голос звучит непринужденно и расслабленно, но ее пульс, по крайней мере, удвоился, когда Доминик заговорил.       — Я очень смешной, не правда ли?       Энджел рассмеялась. — Я вне себя.       — Тебя двое? Повезло мне.       Энджел застонала, но хихикнула. — Ты действительно думаешь, что ты смешной, не так ли?       — Веселый.       Энджел покачала головой. — И к тому же очень скромный.       — Очень.       — Не говоря уже о краткости, — сказала Энджел, улыбаясь.       Доминик усмехнулся. — 'Краткость — душа остроумия'.       — Это была хороша,. — сказала Энджел. — Гордишься собой?       — Чрезмерно.       Энджел рассмеялась. Она должна была признать, что была впечатлена тем, что он сказал еще одну цитату из Гамлета. Но она не собиралась говорить ему об этом. — Ты слишком много для меня значишь.       — 'Мне кажется, леди слишком много протестует', — сказал Доминик.       Энджел застонала.       На линии раздался щелчок, и тяжелое дыхание Майрона ударило Энджел в ухо. — Я разговариваю по телефону, Майрон, — сказала она.       — Уже поздно. С кем ты разговариваешь?       Поздно? Еще даже нет 21:00!       Энджел собиралась солгать и сказать, что это был один из ее друзей, но Доминик, не подозревавший о степени неразумности Майрона, заговорил. — Меня зовут Доминик, сэр. Я звоню, чтобы пригласить на свидание вашу падчерицу.       — Кто ты, черт возьми такой? — спросил Майрон. — Я никогда не слышал, чтобы она говорила о Доминике.       — Я просто… — попыталась вставить Энджел.       — Мы только сегодня познакомились, сэр, — невинно сказал Доминик.       Энджел простонала.       — Где? Ты лжешь? Она была с нами. Как вы смеете врать мне, молодой человек?       Доминик заговорил… после некоторого колебания. Похоже, он понял, что у Майрона не все дома. — Я знаю, что она была с вами сегодня, сэр, — сказал Доминик медленным успокаивающим тоном, каким обычно успокаивают расстроенного малыша. — Она была в «У Фредди» с вашей семьей. Я работаю там неполный рабочий день. Я один из помощников управляющего.       — Я тебя не видел, — огрызнулся Майрон.       Еще одно короткое молчание предшествовало терпеливому ответу Доминика. — При всем моем уважении, сэр, вы бы не узнали, если бы увидели меня. Мы еще не встречались.       — Именно это я и имею в виду. Ты не возьмешь Энджел с собой.       — Я рад приехать и… — начал Доминик.       — Ты не придешь в этот дом. Мы вас не знаем, — повторил Майрон.       — Простите, но как вы узнаете меня, если не встретитесь со мной?       — Убирайся к черту с моего телефона, умник, — сказал Майрон. Он швырнул трубку и заревел вниз по лестнице. — Тебе лучше уйти через десять секунд, Энджел, или я спущусь туда.       Энджел съежилась. — Мне нужно идти, — сказала она Доминику.       — Позвони мне, когда сможешь, — сказал Доминик. Энджел повесила трубку как раз в тот момент, когда Майрон протопал на кухню.       — С чего ты взяла, что можешь давать мой номер телефона совершенно незнакомому человеку? — потребовал он.       — Это и мой номер телефона тоже, — подметила Энджел.       — По чистой случайности, — ответил Майрон.       — И что это должно означать?       — Это значит, что я женился на твоей матери, а ты с ней просто за компанию.       — Просто за компанию?! — Энджел недоверчиво отшатнулась. Она широко раскрыла глаза и уставилась на Майрона       В комнату вошла ее мама. Она подняла небольшую стопку конвертов. — Я получила почту. Энджел, тебе пришло письмо.       Энджел взяла письмо, которое протянула ей мать, и взглянула на обратный адрес. Это было из офиса студенческого кредита. Может быть, они собирались дать ей больше денег. Она вскрыла конверт и посмотрела на письмо.       Она прочитала пару предложений. — Что? — выпалила она.       — В чем дело? — спросила мать.       Энджел посмотрела на мать. — Они аннулируют мое предложение по студенческому кредиту, потому что обновили свои записи и обнаружили, что ты теперь замужем за Майроном, а Майрон зарабатывает слишком много денег, чтобы я могла претендовать на кредит.       — Ну, он действительно зарабатывает много денег, — сказала ее мать.       — Но как это мне поможет? — крикнула Энджел. Она резко повернулась к Майрону. — Ты собираешься платить за то, чтобы я ходила в школу?       — Только не эта дурацкая художественная школа.       — Но это школа, в которую я хочу пойти. Это хорошая школа, школа с национальным рейтингом.       — Мне все равно. Это не обычный колледж. Я не плачу за то, что не является нормальным колледжем. Если уж на то пошло, мне вообще не за что платить, но в качестве подарка моей любимой Бьянке я бы заплатил за то, чтобы ты поступила в государственный колледж. Вот в чем дело. Прими это или оставь.       — Но ты можешь себе это позволить, — возразила Энджел. — Ты даже не заметишь пропажи денег. Сумма денег, которая мне нужна, чтобы пойти в школу, для тебя ничего не значит.       — Тебе еще многое предстоит узнать о деньгах, милочка, — сказал Майрон.       Энджел больше не могла держать это в себе. На конной ферме она не сказала ни слова. Она ни разу не заглянула в машину. Но теперь это вышло наружу.       — Ты только что купил своей дочери двух лошадей! — закричала Энджел. — Ей пять лет! В ближайшие несколько лет ты потратишь на этих лошадей и на ее уроки верховой езды больше, чем на все мое образование и машину. Чем обучение верховой езде лучше школы исполнительских искусств? По крайней мере, я иду в школу, чтобы научиться навыку, который я могу использовать, чтобы зарабатывать на жизнь. Что хорошего принесет Офелии верховая езда? Она будет слишком большой, чтобы быть жокеем.       — Не смей оскорблять свою сестру! — крикнул Майрон.       — Она мне не сестра! — Энджел закричала во второй раз за сегодняшний день. — Она твоя дочь, и она воровка.       — Что, черт возьми, это значит? — спросил Майрон.       — Она украла то, что должно было принадлежать мне. Она украла мою мать, и она крадет мое будущее. Это несправедливо.       — Жизнь несправедлива, — ухмыльнулся Майрон.       — Ты разрушаешь мою жизнь! — завопила Энджел.       Она повернулась к матери. — Если бы ты не женился на этом придурке, мы были бы бедны, да, но, по крайней мере, мы обе были бы счастливы. По крайней мере, я бы смогла получить студенческий кредит!       — Я очень счастлива, — сухо сказала ее мать.       — Да, а я пиньята, — сказала Энджел. Она взяла открытую пластиковую упаковку с бобовым салатом и бросила ее в раковину. Контейнер подпрыгнул от удара, и бобы полетели во все стороны.       Энджел выбежала из кухни.       — Возвращайся сюда и убери это, — крикнул Майрон.       — Убирай сам, — крикнула в ответ Энджел. — Это твой долбаный дом!       Энджел перепрыгивала через две ступеньки. Она добралась до холла и протопала по нему, намереваясь войти в свою комнату, броситься на кровать и выплакаться. Но когда она проходила мимо комнаты Офелии, ее периферийный взгляд упал на пластиковую упаковку с мармеладным носом.       Энджел остановилась. Она посмотрела на нос. И она увидела Офелию, одетую в новую пижаму с изображением лошади, сидящую в своём игровом уголке и счастливо разговаривающую со своими куклами, которые катались на плюшевых лошадях.       Энджел ничего не могла с собой поделать. Если у нее отнимут сокровище, которое поможет ей осуществить свою мечту, обрести возможность прожить свою жизнь так, как она хотела, Офелия тоже должна была потерять сокровище. Справедливость есть справедливость.       Энджел ворвалась в комнату Офелии.       — Хочешь поиграть в скачки на лошадях? — спросила Офелия.       Энджел проигнорировала ее. Она подошла к тумбочке Офелии и схватила завернутый в упаковку нос.       — Эй, — сказала Офелия. — Он мой!       Офелия начала подниматься на ноги, но споткнулась о свои большие плюшевые тапочки с лошадиными головами. Она упала на четвереньки и заплакала.       — Да? Ну, теперь он мой, — Энджел развернула нос и сунула его в рот.       — Нет! — закричала Офелия. Она сбросила туфли, встала и побежала к Энджел. — Стой! — крикнула она.       Было слишком поздно.       — Мм, хорошо, — сказала Энджел, драматично жуя.       На самом деле, это было совсем не хорошо. На вкус это было ужасно. Как сахар и… она не знала, что. Это была просто сладкая гадость. Но она все равно прожевала и проглотила это.       Офелия взвизгнула, как птица, а затем завыла, как обезумевший волк. Энджел слышала, как ее мать и Майрон с грохотом спускаются по лестнице. Она выстрелила воображаемым пистолетом в Офелию и сказала: — Увидимся позже, малыш.       Затем она бросилась в свою комнату как раз в тот момент, когда Майрон поднялся по лестнице. Офелия продолжала выть, и Энджел было все равно.       Она вошла в свою комнату, закрыла и заперла дверь. На всякий случай, поскольку она слышала громкий голос Майрона и тяжелые шаги в коридоре, она поставила свой стул под ручку.       Она пошевелила языком во рту, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса мармеладного носа. Но даже когда она это сделала, она почувствовала тошнотворное чувство самодовольства. Было удручающе приятно заставлять Офелию чувствовать себя плохо. На этот раз Энджел смогла взять что-то у Офелии, а не наоборот.       Она чувствовала себя маленькой и стыдилась своего триумфа.       Видите? Вот. Офелия только что украла кое-что еще: самоуважение Энджел.       Майрон забарабанил в ее дверь и прокричал что-то неразборчивое. Она напряглась.       Майрон никогда не бил ее или что-то в этом роде… он только использовал свои слова для того, чтобы отругать ее. Но она не знала, что Майрон сделает с ней за то, что она съела драгоценный нос Офелии. Она хихикнула. Это звучало забавно.       Однако рев за дверью не был забавным. Она перестала хихикать. Она попятилась и села на кровать.       Уже не в первый раз она пожалела, что у нее в комнате нет телефона. Она хотела позвонить Доминику. Или ее друзьям. Или в полицию. Кто-то должен быть на ее стороне.       — Вылезай отсюда, юная леди, — крикнул Майрон за дверью. — На этот раз ты зашла слишком далеко!       Она не ответила ему. Она просто села на кровать, прижала колени к груди и покачалась.       Когда Майрон продолжал кричать и колотить в ее дверь, она выключила свет и надела наушники. Она закрыла глаза и начала подпевать своей любимой песне. Пение заставит ее чувствовать себя лучше.       

***

      Энджел резко проснулась. Где она была?       Она потерла глаза и попыталась сориентироваться. Последнее, что она помнила, это то, что она слушала музыку и пела. Она оглядела комнату. Было темно.       Она включила лампу на тумбочке и посмотрела на часы. Было чуть больше 23:00, она сняла наушники и прислушалась. В доме было тихо, если не считать прерывистого тиканья и стонов — обычных звуков.       У Энджел зачесалась шея. Она поскребла её. У нее зачесалась челюсть, и она почесала и её тоже. Когда у нее в груди начался зуд, она встала и подошла к комоду, чтобы посмотреть в зеркало. Неужели ее укусило какое-то насекомое на конной ферме?       Энджел посмотрела на свое отражение. У нее перехватило дыхание.       Даже в мягком свете её тумбочки, Энджел видела, что кожа на её челюсти, шее и верхней части груди была ярко-красной и неестественно бледно-белой; кожа была опухшей и выглядело так будто она сердилась. Это было похоже на сыпь, но не на сыпь, которую она когда-либо видела раньше.       Энджел коснулась ее воспаленной кожи. Это было странно, как будто у кожи была мягкая текстура.       Она в ужасе уставилась на себя. О, это было так нехорошо. Совсем не хорошо.       Энджел не нравилось думать о себе как о супер поглощенной тем, как она выглядит, потому что это было то, что она ненавидела в своей матери, но она должна была признать, что она склонна воспринимать свою внешность как должное. Она была хорошенькой и знала это. Она не использовала свою внешность, чтобы получить несправедливое преимущество или что-то в этом роде. Она также не позволила своей внешности превратить себя в идиотку. Мальчики в школе постоянно приглашали ее на свидания, но она обычно отказывалась. Она встречалась всего с парой парней и считала их незрелыми и распускающими руки. Она никогда не позволяла прогрессу достигнуть большего, чем нескольких свиданий. У нее также никогда не было парня. Доминик был первым парнем, которого она считала своим парнем.       Но внешность Энджел была неотъемлемой частью ее плана стать успешной актрисой, певицей и танцовщицей. Она собиралась попасть в индустрию, которая ценила внешность почти даже выше таланта. Получить какое-то странное состояние кожи за месяц до актерского семинара было полной противоположностью тому, что ей было нужно.       Она уставилась на пятнистую массу ярко-красных утолщений на своей коже, и пока она смотрела, краснота распространилась. Она распространялась быстро. Энджел действительно видела, как краснота ползет от линии подбородка к нижней части щеки.       Может быть, это была какая-то сыпь от лошадей в конюшне? Она чувствовала себя немного перегруженной в сарае. Офелия и ее ужасный отец отняли у нее все — вполне логично, что они будут нести ответственность и за ее здоровье.       — О, перестань, пожалуйста, перестань, — умоляла Энджел, наблюдая, как уродство веером расходится от ее челюсти и ползет по ее прекрасным гладким щекам.       Что она могла сделать?       Энджел подошла к своей двери, прислушалась, ничего не услышала и осторожно открыла дверь. Как только дверь открылась, она услышала громкий храп Майрона, доносящийся через двойные двери в главную спальню. От этих громких взрывов чуть не задрожал весь дом. Как ее мать спала рядом с этим мужчиной?       С затычками для ушей, вот как. Ее мама купила лучшие затычки для ушей, какие только можно купить.       Офелия тоже храпела. Ее храп был похож на мини-версию храпа ее отца.       Энджел на цыпочках прошла по коридору, вошла в ванную, как можно тише закрыла дверь и включила свет в ванной. Уродливые золотые настенные бра — слишком торжественные для загородного дома — обрамляли столь же богато украшенное зеркало в рамке. Она снова посмотрела на свое отражение.       Она чуть не закричала, но вместо этого зажала рот рукой и захныкала.       Всего за несколько минут, которые потребовались ей, чтобы добраться из своей комнаты в ванную, сыпь распространилась дальше по ее щекам и вниз по груди.       Энджел включила воду и схватила мыло. Может быть, если бы это была сыпь, то если бы она очистила оставшуюся пыль и перхоть со своей кожи, это остановило бы её дальнейшее продвижение.       Она начала намыливать мочалку, потом посмотрела на свои волосы. Если уж на то пошло, Доминик почистил ей волосы и кожу. Что было в той пластиковой бутылке? Это было больше, чем вода… У этого был цветочный запах. Что, если раствор в этой бутылке был токсичным? Это было в «У Фредди». Энджел нисколько не удивилась бы, если бы с ним что-то было не так. Ей нужно было принять душ.       Выключив кран, Энджел повернулась, чтобы включить душ, и сняла с себя одежду. Она надеялась, что все спят достаточно крепко, чтобы не слышать шум душа. Она была почти уверена, что это так. Даже если бы это было не так, это не имело значения. Ей нужно было избавиться от того дерьма, которое она подцепила в «У Фредди».       Энджел встала под мраморный душ и позволила горячей воде омыть себя. Она потянулась за шампунем и вылила на голову больше, чем когда-либо использовала в своей жизни. Она принялась тереть себя сильнее, чем когда-либо. Она терла так сильно, что было больно. И она терла так сильно, что ее кожа кровоточила. Когда она увидела красную струйку, стекающую в канализацию, она поняла, что зашла слишком далеко. Она тщательно сполоснулась и вытерлась полотенцем. Затем она завернулась в другое сухое полотенце.       Прежде чем снова повернуться к зеркалу, Энджел глубоко вздохнула. — Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, будь лучше.       Закрыв глаза, она подошла к зеркалу. Она повернулась к нему лицом… и открыла глаза. Она сразу же начала тяжело дышать, почти задыхаясь. Ее сердце колотилось в паническом ритме, который, казалось, составлял триста ударов в минуту.       Ноги Энджел подкосились, и она опустилась на пушистый белый коврик. Она начала плакать, когда в ее голове прокрутилось то безобразие, которое она только что увидела в зеркале.       Сыпь теперь была на обеих щеках, и она двигалась вверх. Она уже достигла нижней части ее скул. Сыпь также начала идти вниз. Она покрывала большую часть ее груди, а затем распространилась на плечи.       Должно быть, это так глубоко вошло в ее организм, что мытье не принесло никакой пользы. Что ей теперь делать?       Энджел хотела обхватить голову руками, но остановилась. Что, если это попадет ей и на руки?       Энджел дико оглядела комнату, как будто собиралась найти какое-то решение своей проблемы. Его не было.       — Что мне делать? — спросила она. Она не знала, кого спрашивает, но по какой-то причине получила ответ.       Энджел щелкнула пальцами и поползла к туалетному столику под раковиной. Она распахнула двери и начала рыться в аптечке и других припасах, хранящихся там. Она подумала… Да, вот оно. Несколько месяцев назад Офелия купила ядовитый плющ, а мама Энджел купила лосьон с каламином. Может быть, это поможет.       Энджел отбрасывала в сторону бутылки и коробки из шкафа, пока не смогла дотянуться до бутылки с розоватой жидкостью. Она схватила её, открыла и начала намазываться каламином.       Закончив, она села на пол и попыталась успокоить дыхание. Набрала воздух в нос — раз, два, три. Выпустила через рот — раз, два, три. Она проделала это десять раз и сказала себе, что все в порядке.       Она не думала, что зуд был таким сильным. Это было хорошо, верно?       Энджел села и еще немного подышала. Она чувствовала, как замедляется сердцебиение. Все будет хорошо, — сказала она себе. — Все хорошо. У тебя просто небольшая сыпь от вещества в этой бутылке… на самом деле, эта сыпь не так уж сильно отличается от сыпи ядовитого плюща. Офелия прекрасно пережила её. Энджел тоже будет в порядке.       Энджел поняла, что ей становится холодно. Она полезла в шкафчик за третьим полотенцем.       Именно тогда она увидела, что сыпь теперь видна на ее предплечьях, намного ниже края теперь покрытого коркой каламинового лосьона.       — Нет! — ахнула Энджел.       Она вскочила, ее сердце снова заколотилось.       Она посмотрела в зеркало. У нее отвисла челюсть. Сыпь не только распространилась далеко за пределы того места, куда она нанесла каламиновый лосьон, но и теперь выглядела по-другому. Неужели от каламина стало еще хуже?       Энджел вернулась в душ и смыла весь лосьон. Выйдя снова и завернувшись в новое полотенце, она заставила себя вернуться к зеркалу.       Крик ужаса застрял у нее в горле. Она начала неудержимо дрожать.       Она превращалась в ящерицу: скользкую, мягкую на вид ящерицу. Из-под ее глаз, по всему лицу, шее и груди, а теперь и ниже, на руках, на коже образовались желатиновые чешуйки. Чешуйки были красными, серыми и розовыми, и они выглядели влажными и губчатыми, хотя она только что вытерлась.       Энджел была в ужасе, но также не могла отвести взгляд от ужаса, разворачивающегося в ее зеркале. Что это было?       Она осмотрела свою руку и осторожно коснулась одной из липких чешуек. Она казалась упругой, как резиновая подушка, немного вязкой на ощупь.       Это было похоже на мармеладку.       Энджел втянула воздух.       Может ли это иметь какое-то отношение к этому дурацкому мармеладному носу?       Она закрыла глаза и стиснула зубы. Во всем виновата Офелия. Если бы она не устроила свою дурацкую вечеринку и не получила этот дурацкий нос…       У Энджел могла быть аллергическая реакция на нос. Что в нём было?       Подождите. Аллергическая реакция. Независимо от того, был ли причиной этого мармеладный нос или нет, у Энджел могла быть аллергическая реакция. Это было достаточно легко исправить, верно?       Энджел повернулась и прошла через ванную к настенному шкафу рядом с дверью. Это было место, где ее мать хранила безрецептурные лекарства, которые она не хотела, чтобы Офелия принимала. Конечно, тут были какие-то антигистаминные препараты.       Энджел открыла дверцу шкафа и принялась лихорадочно перебирать коробочки, бутылочки и флаконы. Да! Энджел заметила коробку с антигистаминными препаратами и даже не потрудилась прочитать инструкцию по дозировке. Она взяла три из них. Потом она села на сиденье унитаза и стала ждать.       Она не знала, как долго ждать. Сколько времени потребовалось, чтобы эти штуки начали работать?       Она тихо напевала, пока ждала. Она спела целых три песни. Ее веки начали тяжелеть. Разве антигистаминные препараты не вызывали у вас сонливости? Если так, значит, таблетки подействовали.       Будучи взволнованной, Энджел встала, чтобы снова посмотреть в зеркало.       Ей снова пришлось прикрыть рот, чтобы не закричать.       Ее веки были тяжелыми не потому что она была сонной. Ее веки отяжелели, потому что теперь они были покрыты липкой чешуей. Как и большая часть ее лба и оставшихся частей её рук.       Убедившись, что полотенце надежно обернуто вокруг нее, Энджел схватила свою сброшенную одежду, выключила свет в ванной, распахнула дверь и побежала по коридору к своей комнате так тихо, как только могла. Она не могла справиться с этим в одиночку. Ей нужно было в больницу.       Ей нужно было одеться, и она не хотела надевать одежду, которую только что сняла. Она могла быть заражена. Наверное, ей вообще не следовало её носить. Но теперь было уже слишком поздно.       Проходя мимо комнаты мамы и Майрона, она колебалась. Она подумала, не разбудить ли их.       Нет! Ни за что. Что с ней не так? Неужели липкие чешуйки распространились и на ее мозг?       По сути, у нее не было семьи. Она была одна.       Энджел проскользнула в свою комнату и прислонилась спиной к двери. Может, ей позвонить кому-нибудь из своих друзей? У нее не было того, что она назвала бы ЛП, но она общалась со многими детьми из драматического отделения. Один из них мог бы помочь ей.       Как только у нее появилась эта идея, она тут же отбросила ее. Она не хотела, чтобы эти люди видели ее такой. Они могли бы помочь, но они также рассматривали бы ее ситуацию как возможность. В таком виде она не сможет выступить на последних весенних выступлениях. Нет, ее «друзья» скорее позлорадствуют над ее затруднительным положением, чем помогут ей в нем.       А как насчет ее учителей? Нет, то же самое. Они поддерживали ее, но их поддержка во многом была связана с ее внешностью. Она не могла позволить им увидеть ее такой.       Она увидела себя в отделении неотложной помощи совсем одну… совсем одну, но в окружении десятков незнакомых людей. Это были оживленные места. Неужели она действительно хочет, чтобы ее видели в таком виде в людном месте? Ни в коем случае! Нет, скорая помощь была не для нее.       Ей не следует ехать в больницу. Если что-то от «У Фредди» было причиной этого, оставалось только одно. Бросив свою кучу одежды, Энджел осторожно пошарила в карманах, пока не нашла визитку Доминика.       На тот момент она думала, что он отличный парень. Ей следовало бы знать лучше. Почему она решила, что кто-то, работающий в этой мерзкой пиццерии, может быть хорошим парнем?       Доминик не был хорошим. Он работал в том ужасном месте, от которого ее тошнило!       Что ж, теперь ему придется помочь ей. Она заставит его помочь ей. И он выслушает все что она скажет. И вообще, что за дрянь была в «У Фредди»? Были ли еда и конфеты отравлены? Была ли вода полна токсинов? Микробов? Она подхватила там вирус?       Энджел подбежала к столику в прихожей и схватила телефон. — Пожалуйста, будь там. — выдохнула она, набирая номер « У Фредди». Он сказал, что всегда может позвонить ей… но она также не была уверена, во сколько закрывается игровой зал. Было уже очень поздно.       Доминик ответил после третьего гудка.       — Пиццерия Фредди Фаз… — начал он.       — Что ты со мной сделал? — рявкнула Энджел, прежде чем он успел закончить.       — Энджел? Это ты?       — Да, это я. Или, по крайней мере, сейчас это я, но я не знаю, как долго еще буду собой.       — Прости? Ты можешь притормозить? Мне кажется, я что-то упускаю. В твоих словах нет смысла.       — Что у тебя есть в этом ужасном месте? — Ей хотелось закричать, но она не хотела, чтобы кто-нибудь проснулся. Поэтому она задала свой вопрос тихим, отрывистым тоном.       — Мы можем вернуться? У меня такое чувство, будто я сел в поезд на середине его пути. Я не знаю, с чего это началось, и я не знаю, к чему это приведет       — Перестань умничать.       — Я не умничаю. На самом деле, я думаю, что веду себя довольно глупо. Я действительно не понимаю, о чем ты говоришь. Не могла бы ты начать с самого начала?       — Я должна была догадаться, что ты ничем не отличаешься от других парней. Конечно, ты казался другим, но ты просто играл в игры, не так ли? Что ты со мной сделал?       Доминик вздохнул. — Энджел, пожалуйста, скажи мне, что происходит.       — Я превращаюсь в скользкую, мягкую, отвратительную ящерицу, вот что происходит. Эти липкие чешуйки расползаются у меня по всему телу!       Энджел показалось, что она услышала стон Доминика, но она не прекратила говорить. — Вот что происходит. И это должно быть как-то связано с тем, что я сегодня была в «У Фредди». Это могло быть то, что было у тебя в той пластиковой бутылке. Или что-то в еде или конфетах. Или… ты мне скажи! Что-то в «У Фредди» сделало это!       Доминик молчал.       Он все еще был на линии. Энджел слышала его дыхание.       — Доминик?       Доминик по-прежнему молчал.       — Ты здесь? — спросила Энджел.       Прошло еще несколько секунд. — Мне так жаль, Энджел, — наконец сказал он.       — Так ты знаешь, что со мной не так?       — Тебе нужно прийти в «У Фредди», — сказал он.       — Ты мне не ответил.       — Приходи в « У Фредди», и я все объясню. Его голос, и без того такой ровный и глубокий, стал еще ниже. Это успокоило ее. Она почувствовала, как ее сердцебиение немного замедлилось.       — И я помогу тебе, Энджел. Просто поезжай к «У Фредди».       Ярость Энджел на Доминика и глупую пиццерию утихла достаточно, чтобы она почувствовала искру надежды. — Ты поможешь мне? — Ее голос звучал тихо, но ей было все равно.       — Да, я помогу тебе. Просто приходи сюда, в « У Фредди».       — Хорошо.       — И, Энджел?       — Да?       — Поторопись.       — Хорошо.       — Пока.       Энджел на мгновение заколебалась, после чего сказала: — Пока.       Энджел несколько секунд сидела на полу, сжимая телефонную трубку и прислушиваясь к паузе завершившегося разговора. Доминик поможет ей. И, возможно, он все-таки не предал ее.       Возможно, все будет хорошо.       Энджел вдруг поняла, как много времени она тратит впустую. Она бросила трубку, вскочила и побежала в свою комнату.       Энджел рывком открыла ящики комода и вытащила свежее нижнее белье, бюстгальтер, джинсы и футболку. Она быстро натянула одежду и сунула ноги в сандалии.       Ладно, это была самая легкая часть. Теперь ей нужно было попасть в «У Фредди».       Она не могла идти. Это было слишком далеко. Не говоря уже о том, что она не хотела, чтобы ее видели.       Она посмотрела на электронные часы на тумбочке. Было 23:35 — темно, но еще не было достаточно поздно, чтобы улицы были полностью пустынными.       Она подумала о том, чтобы прокатится на велосипеде, но даже это заняло бы у нее много времени. Нет. Ужасные желеобразные чешуйки распространялись слишком быстро. Ей нужно было сесть за руль. Она возьмет спортивную машину своей матери. Она водила машину много раз. Иногда, когда Майрона не было рядом, ее мама говорила Энджел, что хочет покататься, и ей хотелось, чтобы ее отвезли на машине. Энджел любила водить эту шикарную машину. Ей хотелось, чтобы она была ее.       Так что вождение машины не было проблемой, но увести ее подальше от дома могло быть проблемой. Сможет ли она отключить сигнализацию, войти в гараж, открыть дверь гаража, завести машину и уехать так, чтобы никто не проснулся?       Она должна была. Она должна разобраться с этим, иначе ее жизнь будет полностью разрушена.       Энджел схватила один из своих шарфов и обернула его вокруг головы, чтобы он как можно больше скрывал ее лицо. Она заправила волосы за уши.       Внезапно Энджел вспомнила, как Доминик заправил ей волосы за ухо. Ее глаза наполнились слезами. До неё дошло. История ее жизни. — Я встречаю потрясающего парня и начинаю превращаться в липкую рептилию. — подумала она.       Понравится ли она Доминику, когда он увидит, как она выглядит сейчас? Был ли он таким же одномерным, как и все другие парни, которых она встречала — те, чей интерес был только поверхностным? Если так, то на этом все и закончилось. Даже если бы это было не так, как они могли встречаться с ней, когда она была в таком виде? Сколько времени потребуется, чтобы это прошло? Исчезнет ли это к выпуску? К тому времени, как она уедет на летний семинар?       Почему для разнообразия все не может пойти по-ангельски? Это действительно было несправедливо.       

***

      К тому времени, как Энджел села в ярко-желтый спорткар своей мамы, мягкая кожа рептилии полностью покрыла руки Энджел. Она предположила, что кожа спускается и по ее ногам, потому что они чувствовали себя странно. В животе у нее тоже было странное ощущение, какая-то тяжесть. Она заметила это, когда села на водительское сиденье машины; в сиденье она была ниже, чем когда-либо прежде. Ей приходилось опустить зеркало заднего вида, а обычно она поднимала его, потому что она была немного выше своей мамы.       Заметив это, она приподняла рубашку, чтобы посмотреть, что происходит. Она тихонько вскрикнула. Ее живот стал таким упругим, что, когда она села, он как бы сжался сам по себе.       Сможет ли она добраться до «У Фредди», прежде чем станет слишком податливой, чтобы что-то сделать?       Энджел отъехала на подъездную дорожку и нажала кнопку, чтобы закрыть дверь гаража. Её район представлял собой пространство тьмы, прерываемое уличными фонарями на крыльце. Вдалеке залаяла собака, но в остальном единственным звуком был шум двигателя автомобиля. Ни в одном из соседних домов не было света в окнах. Не похоже, чтобы кто-то засиделся допоздна, чтобы увидеть, как Энджел катается на машине своей мамы. Хорошо.       Энджел направила машину в сторону «У Фредди», и она подавила желание нажать на педаль газа. Мчаться по городу сейчас было не то, что нужно. Поэтому она вела машину, ну, как ангел — старательно соблюдая все правила дорожного движения, чтобы не привлекать к себе внимания. Нахождение в очень заметной дорогой машине делало ненавязчивость немного сложной задачей даже при обычных обстоятельствах, а это были не обычные обстоятельства.       Большая часть поездки прошла тихо и без происшествий, но в квартале от «У Фредди» она испугалась. Стоя на красном свете, она услышала ворчание какого-то масл-кара, подъехавшего к спорткару. Она не оглянулась, но водитель машины присвистнул и крикнул: — Хочешь повеселиться, дорогая?       Энджел крепче вцепилась в руль. Или пыталась это сделать. Когда она не смогла взять себя в руки, она посмотрела вниз, чтобы понять, почему.       О нет!       Ее пальцы превращались в сегментированные куски похожего на слизь материала, от которого у нее выворачивало живот. Они даже больше не выглядели человеческими.       Водитель в соседней машине снова окликнул ее, и она взглянула на водительскую дверь, чтобы убедиться, что замки закрыты. Она также опустила руки на нижнюю часть руля, чтобы водитель не мог видеть их в безжалостном свете уличных фонарей.       Парень в масл-каре продолжал грубо и вызывающе болтать, в то время как светофор оставался красным. Почему он так долго не меняется?       В конце концов, он стал зеленым. Масл-кар умчался. Энджел испустила сдерживаемое дыхание. Оставшуюся часть пути до «У Фредди» она проехала, не встретив ни одной машины.       Когда Энджел наконец загнала маленький спорткар своей мамы на стоянку, ближайшую к входной двери «У Фредди», она оглядела ярко освещенный участок. К счастью, других машин здесь не было. Она была одна.       Теперь, снова оглядев окрестности, она открыла водительскую дверь и направилась к входу «У Фредди». Прежде чем она добралась туда, Доминик открыл дверь и посмотрел на нее.       Шаги Энджел замедлились. Несмотря на то, что ей нужна была помощь Доминика, она все еще не хотела, чтобы он видел ее такой. Она опустила глаза и позволила волосам упасть на лицо.       — Энджел? — крикнул Доминик. — Все в порядке. Не беспокойся о том, как ты выглядишь. Меня это не волнует. Мне просто нужно, чтобы ты поторопилась, чтобы я мог тебе помочь.       Энджел взглянула на Доминика сквозь вуаль своих волос. Выражение его лица было мрачным. Его губы были плотно сжаты, а глаза казались красными. Неужели он плакал?       Казалось, ему действительно не все равно. Это заставило Энджел доверять ему еще больше. Она подошла и положила свою уродливую руку в его сильную, совершенную.       Без каких-либо комментариев по поводу ее руки или чего-либо еще, он повел ее в «У Фредди». — Да ладно тебе. Я верну тебя обратно.       Энджел позволила Доминику потащить ее по коридору. Она подняла глаза. Теперь это место выглядело совсем иначе, чем несколько часов назад. Не только потому, что тут было пусто и тихо, но и потому… потому что почему?       Энджел нахмурилась. Было ли это из-за освещения?       Во время вечеринки в ресторане горели все лампы. Теперь большинство из них были выключены, а те, что были включены, были настроены на тусклое освещение. Каждый яркий цвет в этом месте был приглушен. Тени тянулись по коридору перед ней и создавали очаги тьмы вдоль стен и потолка. Эффект был отрезвляющим, может быть, даже немного пугающим.       Сделав несколько неуверенных шагов по коридору вместе с Домиником, Энджел все еще могла видеть изображения персонажей на стенах, но теперь они выглядели менее дружелюбными. Почему это так было? Это были тени? Или что-то другое?       Энджел сделала еще несколько шагов, пока не услышала странный звенящий звук. Внезапно, испугавшись без всякой причины, она остановилась.       — Все в порядке, — сказал Доминик. — Это просто один из аниматроников, проходящих ежедневное техобслуживание.       Энджел кивнула и снова заковыляла вперед.       Она чувствовала себя одурманенной. Края ее зрения начали расплываться, и ее равновесие пошатнулось.       Неужели в ресторане стало темнее? Нет, всё было также. Проблема была в ней самой — она начинала терять сознание.       — Доминик? У меня проблемы со зрением.       Доминик обнял ее за плечи и повел быстрее по коридору. Он что-то сказал ей, но она ничего не поняла. Что-то было не так и с ее слухом. Казалось, что у нее в ушах вата.       И она опускалась на пол. Ее ноги подкашивались. Они больше не будут ее держать.       — Доминик, помоги мне!       Доминик поднял ее на руки и побежал по коридору.       Внезапно свет стал ярче — не намного — хотя, казалось, он не давал увидеть ничего из окружения. Ухудшенное зрение Энджел ухудшалось еще больше. Стены и полы, проходящие мимо нее, приобретали аморфное состояние; они теряли свои края и становились нечеткими, почти импрессионистическими.       Энджел попыталась моргнуть и поднять руку, чтобы вытереть глаза, но ее руки просто болтались по бокам. Она не могла заставить их реагировать на команды ее мозга.       Но на самом деле, какие команды были у ее мозга? Ее мозг блуждал, как будто его клетки превратились в мягкую резину. Нет, не резину. Она чувствовала, что они превращаются в липкую массу, как та липкая глиняная штука, с которой Офелия любила играть, разминая ее между своими маленькими пальцами, будто плавящийся сыр, сочащийся из жареного бутерброда с сыром.       — Хорошо, Энджел. Мы здесь. Я собираюсь поместить тебя в то, что поможет тебе. Ты понимаешь?       Энджел кивнула, потому что внезапно начала слышать снова. Почему?       Может быть, это было облегчение. Она получала помощь, в которой нуждалась. Доминик знал, что происходит. Он сказал, что все объяснит. Он не объяснил, и она хотела, чтобы он объяснил, но в основном она просто хотела, чтобы он прекратил это.       Может быть, у Доминика есть антилопа. Нет, неправильно. Антидот. Вот, что было правильно.       Она снова попыталась заговорить, но не смогла.       Однако она снова могла видеть. Как и слух, зрение чудесным образом прояснилось. Она моргнула и ясно увидела, что Доминик собирается опустить ее в ящик. Это была такой красивый ящик, блестящий деревянный ящик, его текстура была такой крутой и прекрасной, что Энджел захотелось стать частью этого ящика. Она хотела, чтобы ящик обнял ее, держал и оберегал.       Как только она увидела ящик, Энджел больше не заботилась о том, что с ней происходит. Ей также было все равно, почему это происходит. Она не нуждалась в объяснениях. Она была там, где и должна была быть.       Доминик наклонился и начал укладывать Энджел в ящик, и она снова попыталась заговорить. Она хотела поблагодарить его. Все, что она смогла выдавить, было — Сп-о.       — Я знаю, знаю, — сказал Доминик. — Все будет хорошо, — его голос звучал странно, прерывисто, как будто он плакал.       Энджел почувствовала влагу на лбу, когда Доминик склонился над ней. Слезы. Она хотела сказать ему, что все в порядке. Теперь она была в ящике. Это был ее ящик. Он принадлежал ей, и она принадлежала ему.       Энджел почувствовала, как что-то коснулось ее глаз и рта. Она почувствовала, как чьи-то руки ощупывают кожу на ее руках.       — Все в порядке, Энджел, — повторил Доминик. — Это займет максимум несколько часов.       Несколько часов до чего? Энджел надеялась, что пройдет несколько часов, прежде чем она поправится. Разве это не было бы здорово? У нее было кое-что, что она хотела сделать. Что это было?       — Я здесь, Энджел, — сказал Доминик. — Ты не одна.       Доминик! Это было то, что она хотела сделать! Она хотела встречаться с Домиником. Если через несколько часов ей станет лучше, она сможет идти.       Куда они собирались идти?       — Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Доминик.       Энджел хотела ответить на этот вопрос. Да, она что-то чувствовала. Она чувствовала под собой твердую поверхность. Она чувствовала под головой что-то прохладное. Она чувствовала тепло яркого света, падающего на нее. Она чувствовала руки на своем лбу.       — Закрой глаза, Энджел, — сказал Доминик.       Энджел сделала то, что он ей сказал. Свет погас. Мир погрузился во тьму. Она все еще могла слышать, но звуки были искажены, как будто она плавала в воде, а ее уши были чуть ниже суши.       — Вот так, — сказал Доминик. — Скоро все закончится.       — Хорошо, — подумала Энджел и позволила бессознательности овладеть собой.       

***

      Энджел резко проснулась, как будто кто-то ткнул ее или закричал на нее. Она была в полной боевой готовности. Это было хорошо, не так ли?       У нее было смутное воспоминание о том, что она действительно была не в себе, прежде чем заснуть. Сыпь что-то сделала с ее мышлением.       Сыпь!       Она все еще у нее?       Энджел попыталась сесть.       Она не могла. Она вообще не могла пошевелиться.       Что происходит?       Она попробовала еще раз. Казалось, ее парализовало.       Совсем не любя это чувство, Энджел скорчилась и ударилась лбом обо что-то твердое. Она еще немного поерзала, и ее локти и колени ударились обо что-то твердое.       Не парализована. Заключена.       В чем?       Несколько мгновений Энджел боролась, чтобы освободиться от ящика, в котором она находилась. Она горевала из-за вечеринки Офелии, которая, как она смутно понимала, была ответственна за то, где она сейчас находилась.       Но потом она перестала сопротивляться.       Энджел приказала себе сохранять спокойствие. Подведи итоги. Затем подумай, что делать дальше.       Она осмотрела своё тело. Оно казалось чужим, совсем не знакомым. Но она чувствовала, что находится в вертикальном положении. Она стояла? Если так, то она стояла в каком-то ящике, который был так плотно обтянут вокруг нее, что у нее не было возможности двигаться.       Дыхание Энджел участилось. Она не любила замкнутые пространства.       Она открыла рот, чтобы крикнуть, но ее рот был чем-то прикрыт. Скотч? Она не могла заставить свои губы приоткрыться. Она также не чувствовала зубов. И у нее были небольшие проблемы с дыханием. Ее нос чувствовал себя странно, как будто он был частично заткнут чем-то.       Энджел была на грани паники, когда внезапно почувствовала, как под ее ногами открылось пространство. Затем она почувствовала, как ее опускают. Вниз, вниз, вниз.       Откуда-то издалека до нее доносились детские крики. Она отпрянула. Она ненавидела детские крики. Эти звуки всегда напоминал ей о ее надоедливой сводной сестре Офелии.       Сквозь крики Энджел услышала музыкальные фанфары и громкий голос ведущего. Она не могла разобрать всех его слов, но они звучало так, как будто он говорил о чьем-то дне рождения. И она услышала: — Грандиозный финал.       Почему эти слова показались ей знакомыми?       Крики детей превратились в радостные возгласы и смех, и глаза Энджел внезапно наполнились яркими, яркими огнями и множеством ослепительных цветов. Она попыталась понять где находится, потому что у нее было ощущение, что она была здесь раньше, совсем недавно. Но все, что она могла видеть, — это свет и цвета.       Ощущение падения прекратилось, и теперь Энджел чувствовала, что висит в воздухе. Она чувствовала, как ее тело раскачивается взад-вперед, взад-вперед. Это было неприятное ощущение, поэтому она попыталась контролировать движение, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Она также замахала руками и была приятно удивлена, что смогла это сделать. Она висела, но, по крайней мере, ее больше не держали взаперти. Она вытянула ноги и согнула руки и ноги.       Ведущий говорил что-то еще. Энджел уловила слово «вкусняшка», но не смогла разобрать остальную часть сказанного.       Однако детский шум становился всё громче. Казалось, что дети тоже приближаются. Энджел чувствовала, что ее окружают.       Она еще немного пошевелилась, исполняя что-то вроде танца в воздухе. Она подумала, сможет ли она сделать сальто. Она попыталась. Не получилось. Что-то было прикреплено к ее макушке.       Ведущий снова заговорил. Его слова были сплоченными, мягкими, пока он не добрался до последних трех слов. Энджел ясно слышала эти слова: — На старт, внимание, марш!       

***

      Джули улыбнулась ведущему, когда он сказал: — На старт, внимание, марш! Она сделала шаг к мармеладной девочке, колеблющейся под потолком. Ей так нравилось быть в центре внимания, что она хотела растянуть этот момент.       Она повернулась, чтобы посмотреть на своих родителей. Они улыбнулись ей. Она помахала им рукой.       — С днем рождения, Джули! — крикнула мама.       — Ура, именинница! — крикнул её отец.       Джули ухмыльнулась и наклонилась к болтающейся перед ней мармеладной девочке. Она протянула руку, схватила ногу и откусила большой мармеладный палец.       — Всё, присоединяйтесь! — пропел ведущий.       Другие дети столпились вокруг Джули, и они начали есть раскачивающиеся, извивающиеся мармеладные конфеты, которые не были похожи ни на какие другие.