Рассказ 2. По набережной

60 (2021) – Анна Ивановна? Добрый вечер, меня зовут Алексей; нотариус. Дело в том, что вам необходимо вступить в наследство. Роман Егорович, к сожалению… Нотариальная контора недалеко: спуститься по улице в сторону речпорта. Это был её Ромка. И чёртов ковид. В последнее время она плакала так много, что для этого повода слёз не осталось. Она достала альбом школьных времён, сухой, как гербарий. Ежегодные фотографии класса, на которых непременно все были расчёсаны, накрахмалены и серьёзны. Чем дальше, тем красивее становилась она; тем ближе к ней пододвигался Ромка. Выпуск 78-ого года. Перед глазами, наслаиваясь на лица с фотографий, замелькали кадры киноленты – личный архив, который теперь пересказывался вслух всё реже. Вот они вдвоём: счастливые, улыбки в пол-лица, его рука, не вошедшая в кадр, лежит куда ниже, чем положено. Грушинский фестиваль: тряслись целой компанией на перекладных, Ромка нёс ответственность за гитару (пообещал ребятам) и её честь (пообещал её родителям). Он не очень-то справлялся: у гитары лопнули струны, а её честь была погублена ещё в мае на даче. Она любила его, но он никогда её не жалел. Даже после смерти объявился в её уже давно успокоившейся жизни. 30 (1991) Анна сидела в архиве ЗАГСа, тайно мечтая сверкать перламутровой помадой под люстрами зала бракосочетания. В реальности же радовалась тому, что имеет хоть это место, куда её пристроили по блату. Дома по окошкам – рассада, в кошельке – талоны на еду. Уже три месяца она училась называть родной город Самарой, а не Куйбышевым. За окном держался нестабильный ноль. Когда увидела очередное заявление, поданное для оформления свидетельства о рождении, подумала сначала, что привиделось. Но нет: в графе «отец» те самые Ф. И. О., знакомые с первого класса. Она проглотила ком в горле и потянулась за сигаретами, совершенно забыв, что их теперь нет. Вот Ромочка и готов к детям. Перечитала ещё раз, закуталась в шаль. Ошибки быть не может, ибо в графе «мать» – данные одноклассницы Лидки, которую он в школе звал серой мышью. А её, похваляясь перед друзьями, называл Анка-фонтанка: «Она у меня такая, фонтан эмоций!» И подмигивал со знанием дела. Она, не будь дурой, два года своей молодости ждала его из армии. Родители его отмазали от Афгана всеми правдами и неправдами. А уж писем сколько написала красивым почерком! Духами брызгала, дни в календаре вычёркивала. Дура и есть. Сначала-то всё хорошо, мило и наивно. Как ещё может быть в шестнадцать? Они и раньше, наверное, любили друг друга, но признались лишь в девятом классе. Всё как в кино: рука в руке, щенячий взгляд, поцелуйчики. Потом как в кино для взрослых: с проворными пальцами, пустыми квартирами друзей, походами, палатками. Финал – самая настоящая драма, которая потрепала ей нервы. За это время на набережной поставили «Ладью». Сын у них, надо же. Лидка и Ромка, в школе общавшиеся, только если ему надо было у неё списать, взяли и заделали сына. Анна горько усмехнулась: он, не дрогнув, послал её на аборт восемь лет назад. Не готов был к таким обязанностям. Ладно хоть предупредил сразу, урод. Пока она таскалась по врачам, закрутил с какой-то лаборанткой с кафедры и ушёл совсем. Она потом прыгала как стрекоза из басни, не всегда даже знала имя товарища, к которому заскакивала на огонёк. Болячку какую-то успела подхватить, снова больницы. Попытала судьбы в Ленинграде, у тётки, вернулась обратно. Мать пристроила в ЗАГС. Аня метила в красивые регистраторши, но туда больно не допускали, там блатнее были (хоть и не такие красивые, как она). Куйбышев (Самара, в смысле) в её понимании был большой деревней, которой для коренного жителя является родной город. Но, что удивительно, она с Ромой никогда не виделась. Чего-то избегала сама: на вечера встречи выпускников не ходила и на дни рождения, если знала, что он там будет. Но и случайно они не сталкивались. Молодая женщина промокнула слёзы, постаравшись не растереть синие тени. Ладно хоть женились Ромка и Лидка не здесь, а то бы её вообще разорвало. Она встала, одёрнула кожаную мини – после того аборта могла позволить себе носить такую длину даже в холода – разворошила одуванчиковые перманентные завитки и отправилась добывать сигаретку у коллег. 16 (1977) Мамочку и папочку эвакуировали в Куйбышев из Москвы, где они до войны служили в Большом. 5 марта 1942 года они впервые исполняли Ленинградскую симфонию Шостаковича в местном театре оперы и балета. Война закончилась, а они решили остаться. Анечка стала их поздним счастьем, внезапно случившимся, когда оба уже разменяли пятый десяток. В жизни девочки было всё: наряды, куклы, постоянные гости. И, конечно, музыка. Пальцы порхали над клавишами бледными мотыльками каждый день. Но Анечка не знала, любила ли она музыку. Поняла, что точно нет, когда Ромка подсунул ей в конце девятого класса записку с признанием и предложением дружбы. Вот тогда она почувствовала, что музыка – совсем не то. Фортепиано девочка не бросила, потому что очень любила мамочку с папочкой, которые нет-нет да и подкидывали ей теперь крамольные мысли о том, что думать надо в сторону «серьёзной» профессии. Их с Ромкой постоянным пристанищем был центр: его семья жила там несколько поколений, а её родители перебрались на Молодогвардейскую вскоре после рождения дочки. Новые друзья, с которыми тогда знакомились как-то необыкновенно легко и везде, так и звали их – центровые. Ромка и Анюта держались за руки всегда. Когда катались на трамваях; в мороз, в жару; наматывая километры после уроков, оставляя свои следы среди резных деревянных улочек, на льду катка, на глади Волги. Любимым их местом была набережная. Такой будет их любовь: без конца и края, рука об руку, с красивыми закатами. Родители доставали им билеты в театр Горького, напоминавший пряничную Москву. Не в сезон – летом – они почти ежедневно купались в Волге. Он учил её рыбачить. Её ситцевые платья своей простотой сводили Ромку с ума. Бывали у друзей на окраинах, где между кубиками новостроек пролегали огромные пустыри со штырьками зелёных деревьев. Но этот Куйбышев был совсем другой, не их. Отметили 60-летие Октября. Пламенные галстуки, парадная форма. Официальные речи, неофициальные – поцелуи в опустевшей школьной раздевалке. А впереди – любовь длиною в жизнь.