Рассказ 7. Допустим

Допустим, это был один из тех дней поздней весны, когда все уже настолько истосковались по солнечному свету, что могли только сверлить взглядом прозрачные стёкла в рамах и ждать момента, когда можно будет выскочить на улицу и проводить день долгой прогулкой. Променадом по камерному соседнему парку или по элегантному центру с его гранитными набережными, прогревшимися за день. Это ожидание подмяло под себя всех томящихся в четырёх стенах: школьников и учителей, отличников и должников, врачей и пациентов стационара, пьянчуг и трезвенников… Эти двое встретились на выходе из Петроградской. Вечер был ещё потому особенно хорош, что у мужчины был оформлен липовый больничный. Он сегодня свободен, хотя вечера почти всегда посвящает служению искусству на сцене театра, вольготно устремившегося ввысь и вширь на набережной Крюкова канала. Они радовались почище детей, прогулявших контрольную по уважительной причине. Частью этого «они» являлась высокая девушка, жмурящаяся против солнца у киоска с цветами. Имена? А нужны ли?.. Допустим, Самуил. Услышанный Богом. Во всяком случае, в сезон в первых рядах партера его слушали боги земные, ворочающие акциями, активами, фондами; разрушающие и созидающие. А до того самого Бога с большой буквы долетало ли крещендо или диминуэндо из-под его рук? Бабушка Самуила искренне верила, что да. Допустим, Ирма. Сильная, настоящая. Такой и была всю свою жизнь, почти тридцатилетнюю жизнь. С кем-то даже сильнейшей, самой настоящей. Этим сквозил весь её облик: её цепкие пальцы, её чуть заметные из-под короткого рукава мышцы под светлой кожей, прямой взгляд, отсутствие жеманности и позёрства. Он загородил собой солнце, подставив под жаркие лучи русую макушку. Она поморгала как ребёнок, просыпающийся после тихого часа, и растянулась в кошачье-довольной улыбке. – Идём? Каменноостровский проспект. Торопливые маршрутки, несущиеся как на пожар. Гусеницы автобусов, вереницы автомобилей. И все эти люди, заключённые в железных корпусах, завидуют им, хотят поменяться местами. Потому что только на улице пахнет черёмухой, лезет в нос пыльца и аромат свежеобжаренного кофе из каждой подворотни, из каждого дома. Потому что только на улице тепло и долетает ветерок с реки. Потому что парной легкомысленный воздух снаружи приятнее тяжёлой духоты салона, который нагревается как под увеличивающей линзой. Они разводили так костёр в прошлогоднем походе, возясь со стёклышком, бумажками, пухом и щепками. Разгоралось пламя долго, трудно, неторопливо, шурша и извиваясь, рискуя оставить ни с чем; но уж когда разгорелось, его было не остановить. Потушить то оранжево-янтарное сияние не поднималась рука. Они могли выдумать ещё миллион причин, почему им лучше, чем всем окружающим. Свернули на Мира, нырнули в низкую арку и дворами добрались до микро-кофейни, соблазнённые фирменным вишнёвым пирогом и раззадоренные кофейными ароматами. Примостились на скамейке снаружи, под пышными лозами. Сахарная пудра сыпалась как забытый февральский снег, пачкала носы и заставляла хохотать и чихать. Вишнёвая начинка скользила по языку, стекала рубиновыми каплями по губам, смешивалась на тарелке с разнеженным, подтаявшим мороженым. Оставили чаевые. Вернулись на проспект, и почти тут же он кивнул вправо, на зелёную гущу кустарников и деревьев, из-за которых виднелись знакомые, отпечатанные в сознании буквы. «Ленфильм». Белоснежные колонны вздымались ввысь, под ними курились струйки табачного дыма – подношение петербургским богам. – Потом, когда дождь будет. Девушка махнула и потянула его за рукав лёгкого пиджака. Он невозмутимо пожал плечами, и они пошли дальше. Дождя ещё, и правда, будет пролито вдоволь. Вот тогда и переместятся они с улиц в кинотеатры, из парков – в музеи, из переулков – в кафе, книжные… А пока – вперед, стачивать тротуары, стаптывать подошвы. Вот уже миновали летающую тарелку Горьковской; подмигнул бликами шпиль Петропавловской крепости; подбоченилась, заиграла орнаментами и рельефами бирюзовая мечеть. На Троицком мосту можно было и не пытаться разговаривать: всё дребезжало, смеялось, скрипело, свистело. Fortissimo! Остановились полюбоваться на панораму, знакомую всей стране – всему миру! – по открыткам. Она выкинула руку вперёд и запрыгала: – Вон он, видишь? Зелёные стены, красная крыша. Прекрасно знал, что она произнесёт это; что она произнесёт именно это, заприметив родной факультет даже краешком глаза. – А вон твой! Она на пятках развернулась на юго-восток, где высилось то ли бледно-лиловое, то ли сероватое здание: сизое, то бишь, как вездесущие голуби. Так и было. Учились по диагонали друг от друга, ходили одними путями, а нашлись только за городом, на случайных посиделках современной интеллигенции. Было почти по-шестидесятнически тогда: с гитарой, с трещащими по швам пепельницами, с долгими кухонными и балконными разговорами и круговоротом заходящих и уходящих людей.

***

Допустим, тогда и случилось. Его имя проронил кто-то, подзывая помочь открыть вино. – Самуил… – задумчиво повторила она. Не стала шутить про пресловутого Маршака, говорить, что впервые встречает живого носителя этого имени. Просто снова воспроизвела имя вслух, прокатила его по дёснам и кончикам зубов, как леденец «Слами», вкус которого так любила в детстве. По вкусу которого всегда скучала и знала, что никогда не забудет терпкость, что никогда не сможет найти замену этой сладкой горечи. Так было и с этим именем; так будет и с этим мужчиной. Она ощутила это, когда кончик языка сорвался с верхних резцов, завершив его имя звуком [l], и тут же, по инерции, сартикулировала своё имя: – Ирма. Совершенно иное. Прямое, рваное, короткое. Это был первый их контраст, который оба отметили тут же. Он – как музыкант, она – как третьекурсница, сдавшая экзамен по фонетике на «отлично».

***

Их путь лежал через разбухшее сиренью Марсово поле. В эти дни оно сочилось ярким запахом, как магнитом притягивая на газоны любого проходящего. Он предпринял шутливую попытку позвать её отдохнуть под кронами, получил однозначный нетерпеливый отказ и разрешил потянуть себя дальше. Пока они пробирались мимо сказочно-пряничного Спаса на Крови к главной артерии города, на небе уже вовсю развернулись паруса. Местами алые, как у Ассоль и Грея, местами клубящиеся золотом или терракотом. Остановились на минуту, задрав головы. Сфотографировали туристов, попросивших на ломаном английском о такой небольшой услуге. Пробрались к Дворцовой, умеючи уклоняясь от назойливых попрошаек с голубями и чаем. Влились вместе с толпой через Триумфальную арку. Здесь была сама жизнь. Стук скейтов, спущенный звук акустической гитары и знакомый мотив, проникший, кажется, в саму суть новых петербуржцев. Даже бабушка Самуила, консервативная с виду женщина, любила помурлыкать вместе с уличными музыкантами, покровительственно кивая и вслушиваясь в текст. Постояли две или три песни. Больше она не позволила, сославшись на то, что надо поторопиться к воде. Всего лишь знала, что ему тяжело слушать звуковые помарки, хотя он никогда не позволял себе делать замечания или, упаси Боже, чванливо и высокомерно смешивать с грязью. Она переняла эту манеру у него почти сразу и никак не реагировала на «звОнит» или путаницу с «одевать» и «надевать». Спустились ко Львам. Только здесь она была готова наконец дать отдых ногам. Сели прямо на нагретые ступени. Русая кудрявая макушка – к пепельной. Сильно плечо в пиджаке – к сильному голому плечу. У ног шелестела наждачкой, сплетничала о чём-то с чайками Нева. Старая знакомая, верная сообщница, чьи льды и половодья отсчитывали их полугодия и годы. Отошёл очередной прогулочный кораблик. Запах варёной кукурузы сбивал с толку и наводил на мысли об осени. Потом! Сейчас – его соломенно-льняной пиджак и белая рубашка, её розовая майка без рукавов. Сейчас – ласковое тепло, уверенные знакомые руки, прохладные колкие мурашки, щекочущие кожу щёк локоны. Сейчас – душистый запах туалетного мыла от его шеи и дразнящий свежий аромат её духов. Сейчас – ускользающий шепот и озорные вспышки смеха. Допустим, что каждый их миг будет таким, как это «сейчас».