Холодно (Дилюк)

Холодно. Снег лип к влажным рукам, мешался с кровью и застывал на мёрзлой земле танцующими узорами. Чёрно-красные перчатки были изодраны в клочья. Дилюк стянул их, небрежно кинул за спину и только потом оглядел поле боя. Не так уж и плохо для сражения против пятерых. Под ногой хрустнула чья-то кость, когда Дилюк сделал шаг по кровавому месиву. Фатуйская тварь, ещё живая, еле слышно всхлипнула, но не удостоилась даже взгляда. Всё равно этот слабак не сможет ничего сказать — кажется, Дилюк вырвал ему язык вместе с нижней челюстью. Оставался ещё один выживший, который сейчас вяло копошился, загребая одной рукой комковатый окровавленный снег. Из вспоротого живота вываливались кишки, но мужчина этого словно не замечал — продолжал бездумно ползти вперёд. Когда на его искалеченные пальцы опустился тяжёлый ботинок, тот даже не дрогнул. Пустой взгляд был направлен на темнеющую в нескольких метрах чащу — он думал, что там спасение. Дилюк раздражённо вздохнул и пинком перевернул ублюдка на спину. Тот вскрикнул и схватился за живот, взгляд приобрёл осмысленность — он с ужасом уставился на свои внутренности и нелепо прикрыл огромную рану растопыренными пальцами. — У меня дочь, — еле слышно прошептал он, не отрывая ошарашенного взгляда от вывалившихся наружу собственных кишок. Если бы не морозный воздух, который даже вдыхать было больно, Дилюк наверняка почувствовал бы мерзкий запах мочи и переваренной пищи. — Где находится ваша последняя крепость? Фатуи замолчал. Его лицо, бледное и словно обледеневшее, побелело ещё сильнее. — Я в любом случае умру, — наконец хрипло сказал он. — Ты не умрёшь, пока я не получу информацию. — В таком случае я проживу ещё очень долго. Дилюк опустился перед фатуи на корточки. По пальцам заструилась тьма, и пленника выгнуло от боли. Не раздалось и звука — даже хриплое болезненное дыхание прервалось, голубые глаза закатились, рот распахнулся в немом крике. Дилюк скользнул равнодушным взглядом по изломанному телу, но не заметил ничего интересного. Обычный застрельщик, имеющий только шеврон рядового. Слабак, упавший с первого удара. Но даже он должен знать, где находится последняя крепость в этом регионе. Дилюк провёл на границе со Снежной уже два месяца, и за это время полностью зачистил все форты Фатуи — уничтожил всё, что встретил на пути. Осталась только одна крепость, надёжно спрятавшаяся среди жестоких вьюг и густого заснеженного леса. Там могли быть зацепки и полезные люди — как можно было оставить такую возможность за спиной? Дилюк повёл плечами, стряхивая налипший на сюртук снег, и тьма отступила: послушным псом упала на кровавый снег, змеёй закружилась в ногах, готовая впиться в беззащитное человеческое тело по первому хозяйскому приказу. — Говори. — Нет, — кровью выплюнул застрельщик. Дилюк провёл онемевшими от холода пальцами по изорванной одежде и вытащил из нагрудного кармана сложенное в несколько раз письмо. Конверта с адресом в карманах не было, и оставалось только досадливо вздохнуть. Как предусмотрительно. — Дочь пишет? Она знает, чем ты занимаешься? — Дилюк внимательно пробежался взглядом по неровным строчкам. — Нет, — голос пленника зазвучал испуганно, он дёрнулся, будто намеревался вырвать бумагу из чужих рук, но не смог двинуться. — Ты же понимаешь, что я быстро смогу вычислить, где она находится? — медленно спросил Дилюк, аккуратно откладывая письмо на землю, — Ты ведь знаешь, кто я такой, верно? Застрельщик вымученно кивнул. Его глаза закатывались, пот замерзал на лице, а здоровая рука не слушалась — безвольно лежала на животе, пальцы погрузились в кровавую кашу из органов. По худому скуластому лицу расползались жёлтые пятна отвращения, горло подрагивало в приступах подкатывающей тошноты — ему было больно и мерзко. Дилюк аккуратно надавил на чужую руку, заставив ладонь полностью пропасть в месиве из внутренностей. Этот человек медленно и мучительно умирал, из последних сил цеплялся за жизнь и уже даже размышлять здраво не мог. И всё, что Дилюк чувствовал, глядя в его подёрнутые пеленой безумия глаза, — брезгливость. — Пять километров к юго-востоку. Там будет река. За ней — горы. В них наша крепость. Дилюк удовлетворённо хмыкнул и поднялся на ноги. — Только дочь не трогай, — раздалось едва различимо, если бы не затихшая вьюга, никто бы и не услышал. Дилюк промолчал, поднял с обледенелой земли грязный нож — целый и острый, ещё пригодится. — Не трогай дочь! — уже громче и с надрывом. Ответом опять стало молчание. — Ты обещал, — с ужасом и гулким пониманием, какую страшную ошибку совершил. — Я тебе ничего не обещал, — безразлично откликнулся Дилюк. Резко взвыла вьюга, хлестнув колким снегом по обмороженным щекам, и если ответ и прозвучал, то не был услышан. А когда Дилюк повернулся к измученному пленнику, тот уже был мёртв. И почему-то на этот раз морозный воздух не спас от гнилостной вони испражнений, внутренностей и смерти. *** Дилюк ненавидел Снежную. Он терпеть не мог её непролазные чащобы, непроходимые заснеженные дороги и бесконечные выматывающие метели. Снег здесь, казалось, не кончался никогда: он лип к лицу и рукам днём и ночью, забирался в еду и воду, влагой оседал на языке и слезами застывал на щеках. Снег сёк обмороженную кожу до крови, больно стегал по глазам и мешал обзору: Дилюк уже который день шёл, не разбирая дороги, зная только смутное направление. Юго-восток, пять километров. Река, горы. Крепость. Там — десятки бойцов, которых нужно будет окунуть лицом в их собственную кровь. Всё просто и знакомо. Не должно было возникнуть никаких затруднений. Но проклятая Снежная считала иначе. Сапоги тонули в снегу, ветер зло выл, меч оттягивал руки — ни напасть, ни защититься. Стражи руин копошились в сугробах, проваливались по пояс в снег, но даже не думали останавливаться: с треском ломились сквозь сплетение сосновых ветвей, ползли и ползли из леса с упрямством завидевших добычу гончих псов. Архонты, да откуда их здесь столько?! Глаз порчи пел на поясе, требовал сорваться с места и порубить врагов в мелкое крошево, обещал дать необходимую силу, и Дилюк ему верил — тьма ластилась к ладоням, рвала кожу и с наслаждением вгрызалась в тёплую живую плоть. За неестественную силу, противоречащую самой природе необузданную мощь приходится платить болью и кровью. Дилюк платил охотно и едва ли не с удовольствием, и тьма благодарно позволяла ему вытворять то, на что с глазом Бога он был не способен. За долгие годы путешествия по Тейвату Дилюк полюбил боль, практически с ней сроднился и уже не представлял себе жизнь без плещущейся под кожей агонии. Боль спасала. Боль вытаскивала из хаоса мыслей и отрезвляла. Боль заставляла стискивать зубы и вставать — даже когда не было сил открыть глаза. И Дилюк вставал. Раз за разом, снова и снова, падал в снег, брызгал кровью, но упрямо поднимался на ноги. Прямо как сейчас. Обломки, оставшиеся от стражей руин, усыпали снег. Кто-то из них ещё шевелился, монотонные машинные голоса вторили друг другу и смешивались в неразборчивый гул. Дилюк тяжело опёрся о дерево и закрыл глаза. Сознание угасало — усталость обнимала за плечи, глаз Порчи недовольно гудел. Нужно идти дальше. Но зачем? Куда? Воспоминания пропадали в ворохе мыслей, память неохотно восстанавливала какие-то странные размытые эпизоды — плещущееся в руках пламя, тепло родной стихии, смеющиеся синие глаза напротив. Когда-то это всё было важно. Сейчас — нет. Теперь значение имеют только боль и ярость. Холодно до болезненной дрожи. Дилюк стиснул зубы и встал на ноги. Кажется, он ранен. Одежда на боку пропитана кровью. Ничего страшного. Нужно продолжать идти. Нельзя останавливаться. Если остановишься — захочешь вернуться. Если хоть на мгновение задумаешься о своей цели — не захочешь умирать. Тьма змеёй легла на плечи, скользнула холодной чешуёй по сердцу, обвила шею тугими кольцами: нельзя думать. Нельзя чувствовать. Нельзя вспоминать. И Дилюк подчинился. Выбросил из головы ненужные мысли и сосредоточился только на одной: юго-восток. Осталось километра два, не больше. Старый покосившийся дом возник посреди дороги неожиданно. В его существование даже не верилось — серые брёвна среди бесконечной белизны леса выглядели почти иллюзией. Дилюк едва забрался по скользкому крыльцу, постучался и так и не дождался ответа. Дверь обледенела и поддалась только после нескольких сильных рывков. Внутри, казалось, было так же холодно, как снаружи — даже несмотря на отсутствие ветра. Дилюк затворил за собой дверь, окинул мутным взглядом тесное захламлённое помещение и заметил в углу человека, удобно пристроившегося на лавке. В тонких пальцах сноровисто мелькали спицы, длинные светлые волосы были заплетены в тугую аккуратную косу — первое, что удалось заметить. А потом девушка подняла голову, и в подрагивающем свете затухающей свечи стало заметно, что её глаза покрыты белёсой плёнкой. — Можно? — хрипло спросил Дилюк, замерев на пороге и не решаясь пройти дальше. Слепая молча кивнула и вернулась к вязанию, не обращая на гостя никакого внимания. Как она ещё не замёрзла в своей лёгкой рубашке? Дилюк, тяжело опираясь на стену, еле дополз до лавки у стены и рухнул на неё, даже не сняв одежды. Горло нещадно болело, глаза жгло, дышать становилось всё тяжелее и тяжелее. Мир расплывался — мутный силуэт девушки, склонившейся над спицами, становился всё менее отчётливым. В голове гудело. — От тебя странно пахнет. Хриплый женский голос вдруг показался очень ласковым. «Ещё бы», — на грани сна и яви подумал Дилюк, — «Я не отдыхаю нормально уже второй месяц. Это всё из-за вашей проклятой Снежной». В голосе слепой слышится улыбка: — Как от мертвеца.