О том, как отбирают жизни

«Видел ли я смерть… это хороший и сложный вопрос, но не для меня. Я сам подписал смертный приговор самому дорогому человеку в моей жизни и до сих пор я стою на тонкой грани, словно на лезвии ножа, с мыслями о том, что я поступил правильно и сделал тем самым лучше… или нет. Но начну по порядку. Я никогда в жизни не видел отца. Его просто не было в моей жизни, именно поэтому меня воспитывала мать. Она была замечательной женщиной, которая изо всех сил старалась дать мне самое лучшее, и я брал. Правда, поскольку я рос в чисто женской компании, то, и только теперь я это понимаю, моему воспитанию не хватало того, чтобы периодически кто-нибудь с силой вдалбливал в мою голову некоторые истины. Нет, конечно, я знал о том, что такое хорошо и что такое плохо, но, помимо всего этого, у меня было и свое мнение, которое в некотором смысле помогало обманывать самого себя, тем самым выискивая разницу между хорошо и плохо, и создавая мост доступности. Так я говорил себе о том что, скажем, накуриться с друзьями в падике — хорошо, потому что я получаю удовольствие и в некотором роде получаю дозу радости, а школьные занятия — плохо, потому что способны уничтожить мою личность… даже нет, не так! Способны уничтожить меня как личность, превратив в еще одного социально адаптированного робота с примитивными желаниями, взглядами и потребностями. Причем «потребностями» было ключевым словом для отторжения норм и правил, которые, наверное, все же стоило соблюдать чуть больше. Сейчас все это кажется смешным. Сейчас, когда уже столько всего позади и жизненный опыт позволяет делать более адекватные выводы, все это кажется самой настоящей детской глупостью. Хотя, я честно скажу о том, что вновь хочу вернуться в то время, когда ошибки не столь фатальны, когда сам фатализм — лишь слово, которое не имеет под собой никакой твердой почвы и основы! Когда слова: «Ты сломала мне жизнь» из-за неприобретённой игрушки обидны, но не несут за собой миллионы связанных между собой событий. То, о чем я хочу рассказать… это самая настоящая смерть. Даже несколько смертей, потому что одна была сродни очищению, освобождению, вторая же была просто самоубийством во всех морально-этических смыслах. Пропущу большой пласт истории о том, как все случилось, единственное, о чем упомяну, так это о том, что все было моей ошибкой по причине личностных амбиций. Вследствие всего произошедшего, у моей матери случился удар, и она оказалась в больнице. Да, знаю о том, что я — моральный и, даже в принципе, урод вследствие того, что сделал с самым дорогим и милым сердцу человеком, но так получилось, и я ни в коем разе не отрицаю своей вины. Так вот, возвращаясь к истории… Удар оказался настолько сильным, что она впала в кому, и единственное, что мне оставалось, — работать на то, чтобы аппарат искусственного поддержания жизни работал несмотря ни на что. Наверное, с этого момента настало время моего честного заработка. Я собрал весь свой гонор, амбиции и прочий мусор, который делал невыносимым существование всех тех, кого я мог назвать близкими, и засунул себе же в задницу. Это, в действительности, было необходимым… единственное, что было невыносимо сложно, — сдерживаться и не давать всей этой грязи выплеснуться наружу и захлестнуть округу. Праведно трудясь и откладывая каждую копейку на лечение матери, я сдерживал свой ум и свое сердце, которые яростно бились и стремились всем своим огнем наружу! Туда, где можно наполнится яростным желанием с помощью кайфа в разных его проявлениях и ипостасях, но чувство долга, стыда и собственного ничтожества неплохо задавливало в итоге жажду действий. Прошло несколько лет после того, как все это случилось. Мать так и не очнулась, и время от времени ко мне начал подходить её лечащий и говорить о том, что так не может продолжаться и в скором времени они будут вынуждены освободить палату. Он намекал на взятку, после получения которой время нахождения и ухода за моей матерью было продлено на неопределенный срок… точнее, определенность была с привкусом некой фатальности и частичной неожиданности — до момента, пока лечащему вновь не понадобится некоторая сумма, чтобы сводить очередную свою любовницу в ресторанчик прекрасным вечером в то время, пока я буду либо горбатиться на стройке, либо сжигать слизистую своих глаз, сидя перед монитором и вбивая длинные строчки, переполненные текстом и цифрами. Это было удивительное время «круглых суток» — так я его называл, а все потому что мое существование сводилось к тому, чтобы двадцать четыре часа, подобно машине, работать! Служить очередному нанимателю за некоторую сумму похвалы в обозначенных условных единицах… В действительности, в какой-то момент все превратилось в содержание того самого доктора. Однажды зимой, возвращаясь под утро домой, чтобы передохнуть несколько часов перед очередной сменой, я сломался… Я просто понял, что больше не могу идти дальше, поэтому сел на обочину, локтями уперся в ноги и почувствовал, как тело расслабилось и дух начал уходить куда-то вверх, прямо в бесконечность. В тот момент даже не было страшно, на тот момент я уже считал себя мертвым… Мутные делишки белохалатника отбирали у меня жизнь, и если бы я тогда умер, думаю, даже не заметил бы этого. Сейчас, временами, за стаканчиком спиртного, я мысленно возвращаюсь к тому моменту и задаюсь вопросом о том, можно ли считать все то, что было после, вплоть до нынешнего момента, реальным. Я настолько запутался, что до сих пор считаю, что той ночью действительно замерз насмерть и теперь просто существую где-то, если это состояние вообще можно назвать существованием. А все потому что там, сидя на обочине, я увидел сон, в котором ко мне явилась моя мама. «Перестань мучать и меня, и себя», — сказала она, после чего исчезла. Я проснулся… нет, я каким-то чудом очнулся от ужаса, который наполнил все мое нутро. Он плотным сгустком встал посреди горла. Было тяжело дышать… даже не хотелось дышать! Ну, вы сами подумайте, какого это, увидеть собственную мать, застрявшую в лимбе, которая просит тебя своими руками все закончить. Чтобы освободить от этого обоих! Я не знал, что делать… Поэтому принял на тот момент единственное правильное решение — не делать ничего. Меж тем, врач продолжал вымогать деньги. Я даже представил его в роли дядечки с большой золотой цепью на шее, который наперевес с битой ходит по лоткам, палаткам и ларькам, предлагая свои услуги в качестве так называемой «крыши». На самом деле, ситуация была равносильной и, пока я платил, все было хорошо, а как только платеж задерживался, все летело в трубу! В принципе, я прекрасно понимаю, что самостоятельно затолкал в канализацию две жизни. Делал это слепо и уверенно, полагая, что это — единственный верный путь… единственный верный жизненный путь. Я вспомнил о существовании диктофона. Записав очередной диалог о том, что в скором времени аппарат искусственного поддержания жизни отрубят от сети. Затем, показав эту запись халату, я сказал о том, что в его силах помочь мне и только в этом случае данный материал не дойдет до определенных органов. Мы придумали то, как почти законно можно было совершить эвтаназию. При всем при этом все мое нутро уничтожало меня, каждую клеточку моего существования, а врач, который был под давлением двух камней, метался, нервничал и пытался соскочить. В итоге, мы это сделали, и она умерла. Никто не может сказать… возможно, она бы и смогла проснуться, но вариант этого был крайне близок к нулю… Сказать, что мы, что я сделал правильно нельзя, потому что я очень, очень-очень плохой человек, и теперь мне влачить на себе этот грех. Передав запись и удалив все копии, мы распрощались с доктором навсегда. Меж тем, я был в состоянии колоссальной депрессии и в какой-то момент не сдержался. Знаете, о таком обычно говорят: «Он был отличный парень, но в какой-то момент в него словно вселился злой дух и парень пошел по наклонной, и вот теперь мы стоим и смотрим на его размозженное тело на асфальте или на то, как красиво он смотрится в воде алого цвета, ну, или скажем о том, что то, в какой позе замер его труп, не столь важно, сколь внушающей выглядит дыра в голове». Правда, я был более пытлив, и я решил сделать себе подобие электрического стула. Очнувшись от яркого света, который лупит прямо по векам и попадает прямо на хрусталик зрачка, я понял, что нахожусь в больнице и не знаю, по каким таким насмешкам судьбы моим лечащим был тот самый халат, который занимался делом моей матери. Вы бы слышали его интонацию, когда я очнулся. Надо сказать, что он старался сторониться меня, и, в принципе, я понимал его. Каждая встреча была наполненной недосказанности, и я понимал, что он хочет поскорее избавиться от меня в своем отделении. И вот ночью, накануне моей выписки, он явился вдрызг пьяный и сел на свободную койку напротив меня. — А ты знаешь, что разрушил мою жизнь?! Ты знаешь, что раньше я выезжал на искусстве блефа и был рад этому, и имел все то, что мне было необходимо, а потом появился ты и… и я совершил убийство, чтобы отмазать свою задницу от возможных последствий. Нет! Конечно, я этого достоин, такой кары, но… вот я договорился со своей совестью, как ты вновь появляешься в моей жизни, и она понимает, что продешевила. Решив вернуться, она собрала абсолютно всю грязь, что я когда бы то ни было совершал. Совесть пришла и вывалила на меня этот мешок, и теперь я не могу ни работать, ни есть, ни спать, ни видеть близких, ни даже думать о чем-нибудь другом, кроме этого дерьма. Халат рассказывал это и плакал. Он был на пределе, самостоятельно загнав туда себя. Со мной это случилось несколько раньше, и вот я на больничной койке… В следующий миг мой посетитель одним движением достал пистолет и пустил пулю себе в рот, раскрасив стену позади алым. Не знаю почему, но в этот момент все мое нутро ликовало! Я был счастлив увидеть то, как он размазал свои мозги по белой поверхности, добавив этом месту оттенок фатализма. Через несколько секунд в палату ворвались доктора и санитарки. Шок и ужас на их лицах был сладок для меня. А они носились с телефонами, каталкой, вызовом уборщиц, которых от увиденного мгновенно начало тошнить здесь же. Палата погружалась в ад, создавая небольшую отдельную вселенную. А я просто сидел и наблюдал. Когда явились полицаи, они начали задавать мне вопросы, миллионы вопросов, а потом решили проверить камеру видеонаблюдения. У полиции было очень много вопросов, но их руки были связаны отсутствием звука на записи. Поэтому они увидели только нашу беседу и то, как доктор без моей помощи прекратил свое существование. Дело быстро прикрыли, повесив на него ярлык «самоубийство», но я прекрасно знал, что он получил по заслугам… точнее, мне хотелось в это верить. Моя вина перед матерью никуда не делась, и в действительности я предпринял еще несколько попыток самоубийства, которые также закончились пребыванием в больнице. Это было моей кармой и проклятьем до того момента, пока мне вновь не приснился сон, в котором пришла мама и поблагодарила за освобождение из лимба, в котором она была заперта долгое время и неизвестно, сколько была бы заперта еще. Еще она попросила меня больше не предпринимать попыток сократить то время, которое было отведено мне свыше». Парень рассказывал все это тихо, спокойно, будто бы читая сводки ежедневной газеты о всхождении пшеницы. Его последние слова быстро перенесли меня в мир Петра, который сидел за своим письменным столом, достав дела этих двоих и ковыряя в них шариковой ручкой. Он, видимо, решил вмешаться в жизни и посмотреть на то, как все повернется. Ведь жизнь — непредсказуема и неизвестно, куда этот океан бросит тебя своей волной в следующее мгновение. Потом он изменил даты их смертей. Аккуратно замазал корректором и написал новые, вплоть до часов и минут, но не упомянув о том, как те должны скончаться. Для него это своего рода сюрприз, которого необходимо дождаться, словно подарков под Новогодней елкой. И он ждал своего праздника. А потом, словно маленький мальчик, радовался, получив свой подарок.