3.

— Гермиона, Милорд ожидает тебя, — у серебряной Цисси жадного до красоты Люциуса в глазах застыл ужас: она так всепоглощающе боялась Темного Лорда, она не без причины опасалась проклятого Его дитя. У Нарциссы глаза — горные ручейки, У Гермионы очи — жженная карамель, она вся такая приторно-сладкая, приятно-липкая, мягкая точно бархат, гибкая подобно дикой кошке. Дочь не видела отца, пожалуй, слишком давно. Ей были запрещены посещения, ей были разрешены редкие фотографии в вычурных рамках — отец не любил фотографироваться, а Малфои любили излишнюю роскошь. И вот она медленно шагает по коридору — шахматная доска под ногами тревожно пошатывается. Гермиона ступает только по белым квадратикам — черные принадлежат Лорду Волан-де-Морту и больше никому. Утерянный король стал совсем другим. Его густые волосы были черным в редкую серебряную полосочку. Его лицо было покрыто сетью новых морщин. Но Его бесстрастные глаза — те же сапфиры, что и раньше. Он глядел на фигурку в лимонном платье, и горящий пламенем библейского ада Его взгляд был алчным, ликование в нем сплетались с неясной горечью, и на заветное: — Vati! — он ответил кривой улыбкой, распахнутыми руками, разведёнными коленями, хриплым шепотом на ушко, как прежде хватающей его шею в надежде на спасение (от монстров под кроватью, от пугающих существ, названных людьми, от странного человека, коему она ласково шептала: «papa!») Hermine: — Как поживает мой ангел? Как она выросла, как она хороша! Нитка жемчуга в красном бархатном футляре — изящный подарок для юной Леди. Гермиона целует отца в покрытую лёгкой щетиной щеку — мистер Реддл в ответ, лукаво щурясь, подхватывая лёгкое тело крепкими руками, стремительно кружит свою сиятельную Немезиду в воздухе — иллюзия счастливого детства вновь возвращается в цветущие сады пустоты. — Когда Он вернулся, — я была настроена решительно, пришло время запылившиеся скелеты в переполненных шкафах на белый свет доставать, — что вы почувствовали? Сегодня настроение мадам остановилось на отметке «отвратно». Она бьёт бокалы с дорогущим шампанским, приказывает сообщить таинственному мистеру N, что на этой недели возможности встретиться совсем-совсем нет: видите ли, атмосфера не располагает, да и прихорашиваться ей ой как лень (куда ещё прихорашиваться? главная причина бессонных моих ночей в объятиях шелкового домашнего платья с вырезом до неприличия глубоким до асфиксии хороша)! На мои жалкие попытки проделать дыру в её непроницаемом лице назидательным взглядом она лишь невинно хлопает лисьими очами, усаживается на добротный дубовый стол, настойчиво требуя Долохова открыть, наконец, третью бутылку игристого: «Если ты не принесешь её мне, я утоплюсь в собственной тоске!» И ведь действительно могла утопиться, когда начала этот рассказ. — Жажду показать ему себя! Какой красивой, какой талантливой, умной, очаровательной стала твоя дочь, Том. Тревогу, напряжение. Хотелось, чтобы он опять исчез, чтобы я вновь смогла расслабиться! Смогла не сочинять достойные дочери Темного Лорда ответы во время обыкновенной домашней беседы, смогла не наряжаться словно на собственные похороны по утрам, не втягивать живот, выпячивать грудь, подкрашивать ресницы, заботясь о том достаточно ли хорошо я выгляжу, достойна ли я своего родителя! — это было чистым безумием с коньячный привкусом, точно её втайне тоскливое нутро. Депрессия опутывала миледи своими костлявыми руками, психозы шептались за её спиной. Леди Гермиона несомненно была тяжело и духовно больна. Я все думала: что же в ней так влюбляло мужчин, питало ненавистью женщин, влекло детей? И никакой ответ не будет правильным, не будет верным. Это было многое и ничто. Её игривая лукавость, её апатичная покорность, её ослепительная улыбка, её высоко вздымающаяся грудь. А напоследок ни к селу, ни к городу напишу то, о чем думаю постоянно: Леди Гермиона на самом деле была до неверия слабой! Она привычно надевала маски сильных, гордых, непреклонных, жестоких женщин, восхищалась железной Маргарет, отдавала дань почтения с достоинством принявшей смерть Анне Болейн. Но прелестница Леди Гермиона на самом деле была ужасно слаба. Она — взрослый ребенок, ребенок с глубокой морщиной меж прямых бровей. — Я переспала с ним, он меня, конечно, изнасиловал, но всё же, изображая правду до конца, было довольно-таки приятно, — мадам говорила обо всем сокровенном играючи, казалось, острия грубых слов не трогали каменного сердца снежной королевы. — Hermi-i-ine, ты ведь хочешь порадовать своего Лорда? — а у папы вместо радужки то ли сапфиры, то ли рубины — не понять. А папа то ли человек, то ли монстр — не распознать. У него руки — сухие ветки с синими ручейками, и эти его руки по холмам девичьего тела жадно скользят, и Гермиона не знает: она вроде бы ненавидит его, а вроде и жар по телу, и бабочки в животе, и шепот из ее губ против воли выскальзывает молящим: »…ещё, Vater, ещё!» — Тебе было хорошо? — спрашивает бесстыдник, проклятая тень прошлого в выглаженной темно-синей рубашке, в брюках с идеальными стрелками! По Гермионе, конечно, видно, что очень-очень-очень понравилось, по Гермионе, конечно, не видно, что внутри всё вдребезги разбито, Гермиона, конечно же, шепчет навино-мстительное: — Нет! А он уходит по своим грязным делишкам, а она его всё-таки не-на-ви-дит пьянящей ненавистью, растворенной в бокале полусухого вина. И Барти Крауч всё-таки подкатывает к ней с этим тошнотворным: — Не сходить ли нам в театр, моя Госпожа?! — голос у него до жути писклявый, звонкий, словом, препративнейший. Но в театр они всё-таки идут, и охрана с заряженными пистолетами за ней по пятам следует, ибо известно всем: за каждый волосок, упавший с головы принцессы без принца, но с уродливым королем верные псы жизней лишатся. — Вы ведь помните время до ареста вашего отца? Мы говорили об этом раньше. Давайте вернёмся. Какими были ваши отношения тогда? — тогда, когда Леди Гермиона была обыкновенным ребеноком с формирующейся психикой, тогда, когда Темный Лорд ещё не был безумен и сед, тогда, когда ей дарили фарфоровых кукол, а дядя Рабастан раскаленной лопаткой лупил дядю Рудольфуса по охочим до вишнёвых тортов рукам. Говоря о Рабастане… Стук в дверь. Медная борода с проседью и неуловимо добрые, чуть тревожные глаза. — Госпожа, не хотите ли горячего шоколада? — я замерла на месте, я вспомнила отрывки из газет. «Рабастан Лестрейндж вскоре вновь предстанет перед судом» «Рабастан Лестрейндж был оправдан!» «Рабастан Лестрейндж должен покинуть Британию в течение месяца» И вот тень из детства здесь, в поместье своей Госпожи вытирает измазанные ванильным кремом руки о фартук в красно-белую клеточку тот самый Рабастан Лестрейндж с ласковой улыбкой на пол-лица. И заветная Госпожа в ответ улыбалась ему непередаваемо нежно, она словно оживала, что с ней, остывающей да увядающей, пожалуй, случалось редко: — Вишневый торт сегодня будет? И я так непростительно для врачебного кодекса любила в эти размытые неверием моменты свою пациентку! Так жутко губительно, так глубоко непозволительно! Возмутительно! Девочка-девочка сладкая как патока, желанная пчелой точно мёд. Девочка-девокча, ты сводишь своего Лорда-отца-любовника с ума! — Тлея в четырех стенах Азкабана, я думал о тебе постоянно, — он дым сигареты туманом будущего пускает ей в холеное лицо. — А я о тебе не вспоминала даже иногда, — выдает ему пропитанную враньём истину с деланным равнодушием. — Лгунья, — мистер Реддл улыбается широко и безумно. — Моя Госпожа, вы не представляете, что за новости! — глубокий мужской голос и сумасшествие на дне бутылочных глаз. Теодор Нотт — Чеширский кот В изогнутой брови — ленивый вопрос. — У нашей Алисы выпал последний зубик! — молочный… Стало быть, в особняке есть ребенок? Поздний вечер, девчонка с буйными кудрями, неловко перебираясь на носочках, изображет неведимку, пробегая в опасной близости к обласканному желтоватым светом главному холлу — там нонче собрались ублюдки навроде её лютого отца. — Ах, Повелитель, вот и Леди Гермиона, мы Вас заждались! — визжащая дрянь, надо отметить, за годы заточения не растеряла былой красы. Круглый стол. Десять человек. Псы за спинами каждого. Взмах трепещущих ресниц. Проливной дождь за окном. Коньяк и Лёд. — Господин Волков — наш дорогой гость, я говорил тебе о нём, — отец не выдает раздражения: безудержный ангел ещё успеет прочувствовать его в траурном безмолвии немало повидавших стен дальней спальни. — Моя наследница — Гермиона. Волков. Волк. Смоль густой бороды, проседь в висках да прославленный лёд извечно прищуренных очей — не иначе как темное божество спустилось на землю. Тик-Так. — Я много слышала о Князе Бессмертном. Рада встретить Вас лично, — Гермиона была взбудоражена, у Гермионы первые мотыльки плясали танго неясного чувства, Гермиона была необратимо обожжена айсбргом неизведанного океана. — Я погибала сотню раз. Вкус последнего наваждения был непередаваем! Я тонула. Я тонула, я мечтала продлить этот болезненно сладкий миг! — Продлили? — было и впрямь любопытно. — Обратила в утопию, постоянство, и главное — сохранила сапфировые алмазы… — Почему, черт возьми, не Алиса?! — выходит ноюще-вызывающе. Он не любит наглость, поумерь пыл, девочка. Он и так тебе многое позволяет. Он не твой отец, деточка. Да-Да-Да. Он куда страшнее отца, Он куда опаснее самой Hermine, Он дьявола по пятницам за карточным столом способен обыграть со счетом 10:0, не имея на руках ни единого туза. — Не печалься, курочка, это вполне сойдёт за второе имя, — в ласке таился приказ, выбор — иллюзия, свобода — недосягаемая мечта. А мечта ли? Нужна ли ей эта пресловутая свобода? Подчиняться Ему было сладко. Карамелью расплываться под твердым телом, сахарной пудрой рассыпаться в Его объятиях, вересковым медом растекаться под Его стальным взором. Леди Гермиона смотрит на слугу-друга раздражённо. Леди Гермиона поворачивается ко мне, застывшей под пронзительным взором Рабастана (того самого кролика, созывавшего всех на чай), испуганной угрозой на незнакомом русском, так легко слтевшей с изогнутых в презрении к идиоту-зубной-феюшке губ Долохова-младшего (того самого Шляпника, что без конца собачится с Чеширом). — Милая, — голос у хозяйки этого высокопрочного сброда спокойный, обманчиво мягкий, — Вам нравилась история о девочке, попавшей в Страну Чудес? Киваю головой. — Отлично. Считайте, что вы у сказки в гостях. А какое правило самое важное? — стук часов, вишневый торт и неминуемая погибель с жемчужной ниткой — ошейником на лебединой шейке. — А самое важное правило, mon petit, придумано для болтунов, оно предостерегает: мертвецы не рассказывают сказок. — И живые, — подал голос проклятый Чешир, — если, конечно, хотят быть живыми, тоже! — спешно замолк, съежившись под ненавидящим взором Шляпника. Как я оказалась в кроличьей яме? Слушай внимательно, впервые мертвец рассказывает сказку. Страшную сказку неясно о ком.