4.

— Вы совершите вендетту для меня? — с ним нельзя было играть: бесполезно, ему можно было только правду в лицо, как есть, не сокрывая горьких слез. — Кто же жертва? — он никогда не пытался избавиться от акцента. Непреклонный русский язык был создан именно для людей вроде него. Острый, выразительный, смертоносный. — Вы его знаете! — целоваться с ним — возлюбить Сатану. Заключать с Дьяволом сделку — глупость, достойная лишь самой умной женщины.

***

Кощей был самым глубоким наваждением. Кощея она видела когда-то в детстве. То было начало 90-х — эпоха анархии в снежно-кровавой России. Кощей сидел в кресле напротив её отца, лениво перебирая изумрудные четки в жилистых руках. Кощей из-под соболиных бровей глянул на выскочившее из коридора дитя, а та, патрикеевна, карие глазки щурит, вихрастую головку в наигранном смущении опускает, нагло отца прерывает звонким: «Здравствуйте!» — Кощей, отчасти удивленный, радушно кивает. Волан-де-Морт (русский то ли бандит, то ли видный предприниматель, в душе всё-таки уважающий сильного партнёра, не может запретить себе посмеиваться над его яркой манерностью, ядовитым высокомерием, хитросплетением обыденных речей) напоминает о чаепитии, прислуга накрывает дивный стол, мужчины садятся по разные стороны, дитя устраивается в углу, и Князь насмешливо замечает: — Дурной знак деве садиться в углу стола: замуж не выйдешь. А она в самом деле шельмочка, она ему сладким голоском выдает: — А если я пересяду, вы меня в жены возьмёте? — все это, конечно, странно, ежели рассуждать здраво, адли он уже привык, что в доме полубезумного англичанина удивляться чему-то — почти моветон. И он в самом деле ею слегка обожжен, он с лёгкой улыбкой вопрошает: — А вы захотите быть второй? А у Темного Лорда в глазах адское пламя океанским штормом разливается, Темный Лорд ради вежливости, дабы перевести тему, интересуется: — Как поживает Леди Морана? Говорят, роды дались ей нелегко. — Господь милостив, — отвечает мужчина, а девчонке молчать рядом с ним отчего-то очень хорошо.

***

— Шлюха, — шипит мистер Реддл спустя года. Гермионе отцовские пощёчины щеку все ещё жгут, но уже совсем не так, как раньше, у Гермионы в груди горят воспоминания о непростительном флирте с человеком-зверем. Она за общим столом Кощею широко улыбалась, играла с кудрями, невзначай ладонью каменного плеча касалась. А он, дьявол, казалось, бездушен. А отец, проклятье, ей ещё за ужином шею свернуть был готов при всех, не добираясь до спален. Где заканчивается игра, и начинается граница непростительного? Она не знала. — У моего рара были необыкновенные глаза, знаешь, такие бездушные, такие красивые, глаза-стекляшки, полнота и пустота, когда он злился, то становился необычайно хорошеньким, я никогда не дотягивала до него, — мне хотелось заставить её поверить в собственное отражение. Леди Гермиона была красивой снаружи и необыкновенной внутри. Она была «преданной — от слова преданность, она была преданной — от слова предательство». Она была предана своему отцу, она была предана им же и не сумела простить, разве ж следует её в том винить? Иногда Леди Гермиона считала себя красавицей, иногда — уродиной. Она любила и не любила себя одновременно. В бокале вино и слезы — она плакала с театральной вычурностью, искусно орудуя шелковым платочком. Леди Гермиона, Гермиона, Леди! Вечность о ней, в ней, с ней.

***

— Я никогда не любила тебя! — мистер Реддл смеялся. — Я ненавижу тебя! — мистер Реддл улыбался.

***

За круглым столом сидели трое: Темный Лорд, его дочь и Дельфини. Ах, какая оплошность! Дельфи ведь тоже дочь. Даже окончательно повзрослев и отчасти созрев, Гермиона с этим примириться не смогла. То ли ревновала, то ли слишком любила себя. — Мне больно вспоминать, — шептала она. — Мне нравится эта боль, я ею упиваюсь! — продолжала она. — Был Новый Год, мы гостили в России. Вы знаете, я безумно любила этот праздник, любила чудо! И каждый раз им обжигалась, — в её глазах стояли слезы, за окном кружились хлопья снега, глинтвейн согревал наши сердца. Пушистые ёлки, смех отца и сестры, мимолётный взор Кощея. — Мы с отцом в очередной раз повздорили, Дельфини удумала капризничать, господин Реддл пожелал её утешать, Кощей отправился к своей семье (хоть у кого-то она, самая настоящая и довольно крепкая, была), а я… Я вновь осталась одна! — она смеялась, чтобы не плакать, её хотелось утешить, обнять, оградить от всех людских бед. — Я, помниться, разрыдалась, вслушиваясь в преисполненные веселья мелодии за дверьми, попивая гранатовый сок. В России в полночь принято под бой курантов желание загадывать, и давно уже не малышка, но в глубине души такая же беззащитная, как и раньше, Гермиона загадала счастье, любовь. Ей осточертело всегда быть одной: в дни рождения, в праздники, по будням. — Вы можете сказать, что это желание сбылось? — спросила я не как психолог, а как в меру любопытный, преисполненный сочувствия человек. — Я любила, любили меня, но счастье… Я не уверена, что в полной мере познала подлинное значение этого слова, возможно, мне даже не хотелось, возможно, мне немножко нравилось-нравится страдать. О Леди Гермионе говорили как о монстре, о Леди Гермионе говорили как о жертве, но Леди Гермиона, пожалуй, была ослепительно-яркой звездой на барахтном небосводе далёкой Руси, обречённая на одиночество, красивая в неумолкающей своей тоске. Леди Гермиона была актрисой, каких не видели миры, она играла в радость, в счастье, в любовь, в преданность, и её талант заключался в истинной вере, вере в свою роль до безумия, до стертых границ, до незнания пресловутого «кто я?». — С Новым годом, совушка! — он придумал ей эту кличку ещё очень давно, она любила кошек, и не видела в себе ни капли от сов, но Кощею всегда позволяла — некогда мисс Реддл-Мракс вообще позволяла ему очень многое. — С Новым годом, мой несравненный Князь! — она имела привычку ему лстить, обожествлять, гладить, пытаться приручить, а он лишь усмехался, с какой-то отцовской снисходительностью позволяя. Лина заливисто смеялась, теребила густую бороду отца, целовала мамины скулы. А живущая новой ролью Hermine истлевшего Лорда думала, что в следующий её приход обязательно скажет, мол, впервые в жизни была не одна, была счастлива больше, чем слегка. — У меня есть ещё один подарок, — документы на владение сетью роскошных ресторанов, которыми она в его присутствии пару раз восхищалась (конечно же, не специально!!!), лежат у камина, шипастые (он никогда не позволял острию ножа вмешиваться в задумку природы) розы неизменного оттенка «бордо» стояли в предусмотрительно подаренной им же вазе (кажется, когда-то она принадлежала одной из русских цариц), и Гермиона в неверии сощурилась: что же ещё? Он жестом приказал ей подняться, встал за хрупкой спиной, собрал в шероховатую ладонь густые волосы, мимолётными касаниями пустил мурашки впляс по истосковавшемуся в разлуке с Ним телу. Холод коснулся шеи, в отражении — изящное подобие ошейника. Ожерелье, полное кровавых камней, увенчанных одним единственным бриллиантом. — Рубины более всего тебе к лицу, — а она вновь их сравнивала: Темный Лорд не признавал на Гермионе ничего кроме благовоспитанного жемчуга в редкой компании изумрудов, Русский Князь, прекрасно знакомый с подлинным нутром своей зазнобушки, осыпал её багрянцем редчайших драгоценностей. Для первого она была вечной девочкой, для второго — несостоявшейся судьбой. И её любили. И она любила. И вдруг вспомнился Ричард из скоротечной младости. И он, пожалуй, был самым правильным путем. Тропой спокойствия, беззаветных чувств, искренних слов. Леди Гермионе к лицу были сильные мужчины с бесстрастным лицами, Леди Гермионе они были противопоказаны. Леди Гермионе нужны были порядочные мальчишки-ровесники с терпением и преданностью во взглядах, Леди Гермиона их не замечала. И в этом главная трагедия: мы жаждем запретного, отрекаясь от всего, что пошло бы нам на пользу. Я встречала Кощея после. Спустя нестерпимо долгие годы. Он был сед, его высокая фигура не растеряла стати, его пугающие глаза, столкнувшись с моими, вдруг наполнившимися слезами, на одно бесконечно краткое мгновение утратили свою обыкновенную бесстрастность. Он меня узнал. Одно единственное воспоминание, одно важнейшее воспоминание, ещё одни осколок разорванных душ. — А могло ли все сложиться по-другому? Могла ли Леди Гермиона быть другой? — малышка Лиса все никак не хотела отпускать любимого отца, так и оставшись рядом с ним, уснув в колыбели крепких рук. Я смотрела на этого неясного даже для меня мужчину неприлично долго. На четкие линии орлиного носа, на привычно презрительные изгибы сухих губ, на вечно нахмуренные соболиные брови, на холодные-холодные, равнодушно-насмешливые глаза. У него были короткие, прямые ресницы, предавшие обманчивую расслабленность его сытому, звериному взгляду. У него была сила. Власть ластилась к длинным ногам, Гнев оставлял тени на острых скулах, Гордыня целовала покрытую морщинами десницу. — Вы любите философию? — усмехнулся он, то ли утверждая, то ли вопрошая. — Это не имеет значения, все случилось как случилось. Будь Леди Гермиона другой, разве возжелали бы вы ее? — он видел ужас моих глаз, видел красные щеки — постыдные пятна раскрытых тайн. — Не спрашивайте откуда я узнал, ваши взгляды были красноречивей доносов зорких моих соколов. Почему же он не пытался разорвать эту тонкую нить? Неужели людям бывает настолько все равно? Неужели он не любил, ведь я видела, видела нежность, ласку, таинство горьких поцелуев на чуть подрагивающих от неподдельного трепета руках. — Вы не остановили… Почему? — он посмотрел на меня как на последнюю дурочку, улыбнулся чуть мягче обычного, прохрипел бесстрастно, точно делился чем-то обыденным: — Вы были и остаетесь слепы, деточка. Моя Леди вас любила. Тик-так. Девочка вновь заплакала, очевидно правимая ночными кошмарами. Кощей, неумело пытавшийся успокить ребенка в колыбели собственных грубых рук, собрался уходить. Он обернулся у двери, он сказал, прощаясь навсегда: — Живите, дорогуша, вы так непростительно молоды. А потом, когда все мы обретём вечный покой в объятиях земли, напишите какие-нибудь сопливые мемуары, если это поможет, я вам разрешаю. Я встретила его спустя долгие годы, но не подошла. Должно быть, всеми уважаемый Господин Волков с белоснежной репутацией, некогда просто Кощей, подумал, что я забыла обо всем, что грозы больше не терзают мою душу, но все было иллюзией. Я не смогла бы забыть чужую хрустальную Леди, даже зная, что была для нее очередным пустым сосудом, скоротечным мгновением. Я не могла дышать без мыслей о своей разбитой Hermine, зная благодаря удивительному Князю Бессмертному, что в истерзанном сердце принцессы, по большей степени принадлежавшей Темному Лорду, но всё-таки немного каждому из нас, нашлось место для такой серой и неприметной меня. — Бабуля, что ты никогда не сможешь себе простить? — её внученька удивительная, смышлёная и мечтательная, нежная лицом, обладающая безграничной душой. — Когда-то я не сумела спасти свою великую любовь.