Часть 1

— Я забил, — радостно кричит Дамиано, горделиво окидывая взглядом своих товарищей, выпрямляет плечи, когда на него вешаются сразу двое друзей-сокомандников, тиская в своих медвежьих объятиях. На лице обычно угрюмого тренера он видит подобие улыбки, и его гордость за самого себя возносится до небес. — Ты молодец! — весело усмехается Томас, счастливый за друга и ободряюще хлопает Давида по плечу. Последний только что вышел из душевой кабинки, от него пахнет свежестью и чем то ещё, что Раджи не разбирает, — Даже тренер, видел, был горд за тебя. — Видел, — радуется Дамиано, оглядываясь по сторонам, — А что, все ушли уже? — Ты слишком долго плещешься. — Недолго, — возмущается Давид и закидывает за спину хоккейную сумку, выходя из раздевалки. Томас следует за ним, запуская руку в русые, ещё влажные от воды, волосы, и врезается во внезапно остановившегося товарища. — Ты чего? — Раджи выглядывает из-за плеча Дамиано и видит около выхода на лёд женщину с сумкой в руке. Тонкое, стройное тело, застывшее неподвижно, короткие, аккуратно зачёсанные тёмные волосы — лица Том не различает и не понимает, почему Давид так внезапно замер. — Ничего, — мотает головой Дамиано, поворачиваясь в сторону выхода, — У меня такое чувство, что я её где-то видел. — Да мало ли сколько новичков, каждый день на лёд выходит, — пожимает плечами Раджи, не замечая, как женщина болезненно вздрагивает, услышав это, и разворачивается, вызывающе вздёрнув острый подбородок и окидывает тяжёлым, прожигающим обоих юношей взглядом зелёно-карих глаз, молча проходит мимо. Давид тихо присвистывает, а Томас закрывает рот.

***

Дома Дамиано тратит вечер на то, чтобы вспомнить лицо той женщины, которая кажется ему до безумия знакомой. Модель? Вряд ли, но Давид точно помнит, что видел её на обложках журналов. Парень задумывается, тупо пялясь в мерцающий монитор ноутбука, в памяти внезапно проскальзывают отрывок с какого-то особо запомнившегося ему выступления. Радостные крики зрителей, скандирующие одно имя, голубо-жёлтые флаги, отблески света, женщина в чёрном на льду, кружащаяся в быстром танце, выделывающая невероятные пируэты, и сам Дамиано в роли зрителя, замерший в предвкушении и не отрывающий взгляда от изящной фигуры. Катерина. Этим именем пестрят заголовки старых новостей в интернете, видео с её выступлениями, многочисленные интервью. Самая последняя новость была опубликована три года назад, причём гласила она не о хороших вещах. Давид бегло пробегает взглядом по малозначащей информации и натыкается на раздел. Роковое падение, перечеркнувшее карьеру "ледяной королевы". Холодеют руки. Он открывает видео и ставит локти на стол, с замиранием сердца следит за фигуристкой и невольно сравнивает её катание с птичьим полётом. Так же легко, с той же грацией и так же необычно, несвойственно остальным. Дамиано видит, как она разгоняется для прыжка и понимает — сейчас. И подаётся вперёд, когда Павленко оступается, взлетая в воздух, кружится и неуклюже падает на лёд, скрючившись от боли в неестественной позе, всё равно пытаясь подняться на ноги, но безуспешно.

***

— Ты готова? — она кивает, не отрывая взгляда от сияющего холодной белизной льда, поводит плечом и перебирает в воздухе тонкими пальцами в чёрных перчатках. Готова. Катя кажется самой себе спущенной умелой рукой лучника стрелой, которая вот-вот понесётся, молнией рассекая воздух. — У меня плохое предчувствие, — не унимается Манижа, и Павленко переводит глаза на свою тренершу. — У тебе завжди погане передчуття*, — старается ответить помягче фигуристка, нежно проводя рукой по плечу подруги — але я тут, стою жива, Маніже, жива.** — Екатерина Павленко, — провозглашают её имя, и Катя срывается с места под овации и крики зрителей. Она любит это: яркий свет, падающий на неё, електрофолк музыку с народными мотивами, которой она отдаётся целиком и полностью, лёд, ставший для неё второй землёй. — Но сегодня оно очень плохое, — выдыхает себе под нос Сангин, с нескрываемым беспокойством наблюдая за начинавшимся танцем своей подопечной. Катерина не катается — летит, кружится на месте, вытянутые руки, ноги — образец изящества. Двойной прыжок, за ним сразу же тройной, четверной —Павленко приземляется на ребро, скользя по льду, разворачивается. Сейчас должен быть аксель. Катя на мгновение прикрывает глаза, потом тут же распахивает их, набирает скорость. Она полна решимости выполнить четверной аксель, ранее ещё не выполняемый. Натягивается струной, отталкивается ото льда и прыгает. Острая, растекающаяся боль в пояснице, от которой невозможно вздохнуть. Женщина задыхается, скользит пальцами по льду, пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться, подняться, встать на коньки и закончить выступление, на уши давит сплошной белый шум. Лишь через несколько невероятно долгих секунд в голове всё взрывается криками, вздохами, перед глазами мелькают люди в медицинской форме, к ней прикасаются чьи-то тёплые, пахнущие пронзительным холодом и духами руки, на ухо голос Манижи шепчет, прерываясь от плохо сдерживаемого крика: — Всё хорошо, Катюша. Всё хорошо.

***

— Компрессионно-оскольчатый перелом поясничного отдела позвоночника, —заявляет врач, подходя к больничной кровати. Манижа косится на врача, не доверяя ему или не желая оставлять свою подопечную в таком месте, подходит ближе к кровати и смотрит на Павленко в упор, не мигая и не отводя взгляда. Проснувшаяся Катерина ясно видит в карих глазах плещущееся раздражение, плохо замаскированное волнение и ярко выраженную печаль и пытается приподняться на локтях, но терпит поражение и обрушивается обратно, стискивая зубы до скрежета. — Я зможу встати на лід через тиждень? У мене виступ. Через чотири тижні виступаю, але треба потренуватися, я і так пропущу багато***, — поясняет она опешившему мужчине Врач отводит глаза. Катя чуствует как беспокойство становится всё сильнее, пытается не обращать внимания на раздражающую её боль, пробует пошевелиться. Не может. — Компрессионный перелом поясничного отдела позвоночника, — устало начинает врач, — Грубо говоря, перелом поясницы – это не шутки. Мы обеспечили вам полную неподвижность повреждённого отдела корсетами, каждый день вы будете принимать анальгетики для уменьшения боли, которая будет развиваться ещё в течение недели как минимум. — Ты не сможешь ходить, — грубо перебивает его Сангин, и Павленко застывает. Весь мир для неё останавливается, всё рушится за секунду, оставляя после себя холодные, расколовшиеся словно тонкий лёд руины надежд, мечтаний, триумфов, её хобби, её профессии, её счастья. Она закрывает глаза, но не плачет, сил на слёзы нет. Глаза вспыхивают от боли, Катерина не слышит, что говорит врач, не слышит, как ругается Манижа, обзывая работника самыми обидными словами. Не слышит саму себя.

***

Съёмная квартира в Роттердаме встречает привычным холодом, темнотой и рассеивающим её слабым светом фонарей с улицы. Катя ёжится и ставит сумку на пол, разувается, снимает с себя куртку и аккуратно вешает её за капюшон, в который раз злясь на эти чёртовы крючки. Нет, Павленко даже не думает жаловаться, просто иногда, когда ей приходится выпрямляться и поднимать руку, у неё болезненно ноет поясница, и, хотя она понимает, что это уже пожизненно, что от этого не избавиться, болезненный ком в груди, разрастаясь, сдавливает и сжимает всё, что только можно, прерывает доступ к кислороду, фактически убивает Катерину снова и снова, заставляя пережить снова момент падения, ту режущую боль в спине и ногах, больницу и ужасное осознание, что её карьера фигуристки оказалась перечёркнута безвозвратно. Три года. Павленко надеялась что за них она пройдёт курс лечения, реабилитации и снова встанет на лёд. Но сегодняшний вечер на льду, не принёсший ей ничего кроме панической атаки, и снова этот ком между рёбер, появившийся после её последнего выступления, показал женщине, что ничего у неё, собственно, не получится. Она смогла встать на коньки, даже проехать небольшой круг, держась руками за бортик, но это было всё, на что она оказалась способна. Катя мягко проходит в комнату и первым делом задёргивает шторы, оставаясь в кромешной темноте, и некоторое время стоит так, не двигаясь, потому что слишком яркий свет зачастую приносит ей не слишком приятное напоминание о режущем белоснежном цвете в больнице. После по комнате разливается приглушённый свет, погружающий её в полумрак, и Павленко замечает на спинке дивана развалившегося на ней чёрного лысого кота. Почесав Котика за ухом, она садится рядом с ним и, даже не раздеваясь, засыпает, скрестив ноги на турецкий манер.