Последняя

Я проснулся в своей квартире. Здесь пусто, светло и тепло. Здесь так, как я это сам сделал для себя. Здесь новый этап, время прежнее, а вот глава — новая. Я решил принять все то, что со мной случилось, за урок и после произошедшего начать учиться не жить, но выживать и делать это красиво. Делать это, как бы сказал Саша: «достойно и в достатке». Но для начала я решил отдохнуть, как это делают многие. Я решил пойти в клуб, напиться и, возможно, раствориться в объятьях какой-нибудь милой мисс. Я решил, что так будет лучше, что это сможет наполнить меня, мой дух другим настроением, сможет прогнать то безразличие, ту пустоту, которой я наполнен после Столпотворения. В этот же момент меня наполнили мирские проблемы и переживания. Я вспомнил о трепе и о пафосе, вспомнил о том, что из шмоток, которые у меня есть, нет ничего такого, в чем можно было бы пойти и оттянуться по полной. Поэтому я взял карточку, на которую мне поступали заработанные мной деньги, и отправился гулять по торговым центрам в поисках джинсов, рубашки и прочей белиберды. Находясь в магазинах и наблюдая за людьми, мое нутро переполнялось странным чувством. Мне было противно заниматься тем, чем я занимаюсь. Мне были неприятными все эти лица, все эти обладатели этих скучающих и уставших лиц. Но мое намерение было слишком твердым, чтобы сойти с намеченного пути, поэтому я пересиливал себя каждый раз, переходя порог очередного магазинам одежды или обуви. «Как бы было бы здорово, если бы я мог общаться с отражением прямо сейчас, — думал я, пролистывая перед собой рубашки на вешалках. — Оно смогло бы подсказать, — подумал я, а затем отвесил себе смачного мысленного подзатыльника, сказав: — Заткнись и выбирай скорее». Закончив тратить деньги, я вернулся домой. Тепло, темно и пусто. Здесь только я. Раньше еще была она, но теперь мне нужен не объект помешательства, а девушка, с которой можно стремиться к выживанию. Чтобы пустота и темнота в доме была лишь временным помутнением, часовым недоразумением. Чтобы по дому, потом, были слышны шаги маленьких ножек. Чтобы со временем звуки становились громче и увереннее. — Устал, — сказал я на выдохе, и стены поглотили это слово с жадностью. — Мои разговоры с собой становятся все длиннее и все глубже... Я схожу с ума? — произнес я в надежде услышать ответ, но его не было. — Видимо, я изменился слишком сильно, — сказал я. — Видимо, мой план развлечься обречен на провал, — продолжил кормить своими словами голодные стены. «Может, я вообще зря задумал все это?» — подумал я, а потом вновь отвесил себе мощный мысленный подзатыльник со словами: «Прошел сквозь Столпотворение и не остановился... не остановишься и сейчас. Приводи себя в порядок!». И я действительно собрался с мыслями и пошел в душ. Открыл теплую воду и встал под множество бьющих по телу струек. Уперся рукой о холодный кафель и так и простоял некоторое время без движения. Почему-то я действительно был крайне уставшим. Так, если бы не спал несколько дней и одновременно с этим гнил на лопате, будучи на погрузке или разгрузке угля по вагонам железнодорожного состава посреди метели сурового и злого своими холодами февраля. Я стоял и ладонью ощущал холод от кафеля, чувствовал то, как он вытягивает все тепло из-под кожи, но больше не думал о холодных ладонях бывшей, больше не вспоминал глубины ее глаз, потому что настраивался на вечер, который должен был принести драйв и кайф. Вообще, весь вечер так и прошел — в попытках настроиться, в попытках найти настроение. Так я вышел из душа, вызвал такси, оделся, а потом некоторое время ожидал прибытия автомобиля. Смс-сообщение сказало мне о том, что машина подъехала и я могу выходить из дома. Я так и сделал. Пока водитель выбирал пути доставки меня до места назначения, я смотрел в окно и изучал мир. Я это делал так же, как после операции. По какой-то неизвестной мне причине все казалось более реальным, чем было раньше. Как будто бы я перестал сомневаться в происходящем. Как будто бы действительно угол зрения изменился, и раньше я смотрел на тень, отбрасываемую предметом, а сейчас я смотрел как-то со стороны и немного сверху и мог увидеть практически все грани и мог видеть темноту, что плелась следом. — Надо будет посмотреть на небо, — вырвалось из меня практически шепотом. — И что ты хочешь там увидеть? — спросил меня водитель. — Хочу увидеть небо, — ответил я, а потом продолжил: — Знаешь, просто как-то слишком давно не смотрел на небо. — Странный ты. — А ты давно смотрел вверх, на небо? — спросил я, и водитель задумался. — Ну, как бы так сказать, — начал он. — Наверное, несколько лет уже. — А ты знаешь, какое оно, небо? Ты знаешь, какое оно сейчас? — спросил я. — Да такое же. Днем все те же облака, тучи или солнце. Ночью все та же луна, облака или тучи. Сколько лет живем, столько ничего не меняется, — сказал таксист. — Да, ты прав, небо не изменено, а вот отношение к нему меняется, — сказал я. — Подумай о том, что облака отдаляются с возвратом, — продолжил я. — Ну, подумал, и? — спросил он. — Как думаешь, ты еще способен увидеть небо таким, каким видел его лет двадцать назад? — сказал я и увидел, как выражение лица водителя изменилось. — Думаю, нет, — ответил он. — А почему? — Потому что небо стало слишком далеко, — сказал он, и мы замолчали. «Небо слишком далеко, — повторил я мысленно. — Я слишком давно не смотрел на небо, — подумал я. — Надеюсь, что смогу его увидеть и рассмотреть после всех произошедших событий». Мы останавливаемся около клуба, я расплачиваюсь и выхожу из машины. Вместе со мной, не сговариваясь, выходит и таксист и мы вместе, практически синхронно, поднимаем наши лица вверх и смотрим на небо. — И как, далеко? — спрашиваю я. — Даже слишком, — говорит он. —А тебе? — А мне кажется, что я ничего не вижу, — говорю я и понимаю, что все эти звезды, луну, облака я вижу даже очень хорошо, но, как прослойка между, мне так же видно Столпотворение. Как нечто призрачное и эфемерное, как что-то не телесное, как что-то практические прозрачное. И сквозь этого призрака все выглядит игрушечным. Не таким, каким я это видел, находясь на пустоши мыслей. — В смысле? — спросил таксист. — В том смысле, что оно стало настолько далеко, что даже когда я смотрю на звезды и могу сказать о том, где малая и большая медведицы, я не могу прогнать ощущение того, что все это лишь иллюзия, — сказал я. — Лечиться тебе надо, — сказал водитель. — Причем очень основательно, — добавил он, а после сел в машину и уехал, оставив меня перед дверями ночного клуба, в который я попал, дав небольшую взятку на входе. А внутри все кипело и шумело, внутри была искусственно и искусно созданная атмосфера жизни для существ, обреченных на выживание, на создание идей и на боязнь самих себя, своих и чужих мыслей. Внутри раскинулся мир внутри других пространств и вне существования. Внутри ночного клуба никто не думал о существовании завтрашнего дня или об окончании настоящего. Попав сюда, я двинул сначала в бар, чтобы расплачиваться с прекрасной девушкой, что размешивала и поджигала спиртные напитки, что разжигала в людях огонь страсти и потом они шли на танцпол, чтобы выплеснуть все наружу. Так же поступил и я. Выпил-потанцевал-повторил. Раньше, когда я напивался по барам и напивался вдрызг, я называл данное развлечение каруселью. Я каждый вечер брал билетик в кассе и отправлялся в путь. Сейчас же, впервые за долгое время, я вновь очутился на данном аттракционе и меня это сильно расслабило. Я даже перестал думать о Столпотворении, о Вавилонской башне, которую видел, но до которой не дошел. Перестал размышлять о небе и о том, что я его вижу сквозь тонкое стекло, которое обволокло планету и которое теперь навсегда останется во мне в виде воспоминаний о чертовски длинном и странном сне. О сне, который не был лишен смысла, но в котором можно было потерять рассудок. Сейчас я покупал новые проходные билеты на карусель и пропускал время мимо, получая чистый кайф в виде эндорфинов, заполнивших кровь в расширившихся от алкоголя сосудах. «Я обещал себе больше не быть обманутым своими глазами», — вдруг вспомнилась мне первая мысль, возникшая в моей голове после знакомства с Сашей, в то время когда операция уже случилась. — Это отличный, на самом деле, тост, — крикнул я, и в этот момент хмельное сознание придумало план, который мгновенно пришел в действие, взяв меня за рукав рубашки и потянув ближе к сцене. — Чувак! — сказал я, обращаясь к ведущему. — Можно скажу тост? — спросил я и уставился на молодого человека со стеклянными глазами. — А давай! — сказал он после небольшой паузы на раздумье и вручил мне микрофон. — Давайте не будем обманутыми своими глазами! — прокричал я в микрофон, а после музыка при помощи сабвуферов громко задышала басами, а я спустился с помоста и отправился дергаться на танцевальной площадке. Хочу сказать честно — мне это нравилось. «Наконец-таки поток размышлений остановлен», — подумал я, улыбнулся и продолжил трястись. И вот она — необходимая кондиция алкоголя в крови, вот она — необходимая гибкость всего тела и организма, вот она — нетленная длань безумия, что коснулась моей головы, провела по волосам, спустившись вниз по щеке до шеи, а потом, остановив ладонь на плече, посмотрела в мои глаза, отразилась от поверхности зрачков и тихо сказала мне: «Пора!». Я понял, что настало то время, когда от карусели пора отходить и начинать искать милую мисс, которая сможет прогнать мое одиночество своим пребыванием в том времени, что мне отведено на выживание. «Пускай она будет маленькой частичкой, что появится на лобовом стекле, — думал я. — Но одной ночью она сможет исправить последующие годы». Будучи пьяным, мои мысли наполнялись грязью и гнилью. Я это понимал, но ничего не мог с этим поделать. Совесть маячила где-то на расстоянии шепчущих на ухо губ, но я старался не обращать на нее внимания. Мой разум искал отговорки, произнося про себя: «Это всего на один раз. Эта ночь всего на раз, пьянство на один раз, девушка тоже, но только для того, чтобы выйти из штопора. Сделать виток по спирали, стремящейся вниз, и вылететь за ее границы, тем самым попав на волну. Ведь это возможно!». «Но неправильно», — шептала совесть, которую я прогонял дерганьем на танцполе в попытках подкатить к девушкам. Но они видели меня — пьяного кретина и отшатывались в сторону. Две половины меня сражались, играя в междоусобицу. «Да, правильно, девочка, уходи! — кричала одна сторона. — Обходи стороной этого придурка!» — кричала она. «Ну, чтоб... — ругалась другая. — А глянь на ту, что почти под колонкой, — указывала она на новую жертву. — Подойди и покажи ей класс! Давай! Я в тебя верю», — не успокаивалась она, и только когда очередная девушка отталкивала меня в грудь, этот демон переключался на новую. «Что-то ни о чем... не достойна! А вот эта краля ничего так! Получше будет. Рули к ней!». И я выполнял все эти приказания до того момента, пока мой взор не поймал одну-единственную за барной стойкой. «Она улыбнулась мне! Что же это может значить? Точно! Она хочет меня! По-любому она хочет переспать со мной! Раздвинуть бедра, что в своем центре сосредоточат желанную вселенную, отраженную в мыслях миллионов в виде космоса чувств и теплого океана блаженства. Она улыбнулась мне!» — гудит в моих мыслях, пока я вальяжной походкой подхожу к девушке за барной стойкой. Она посылает лучи добра белоснежной улыбкой, она выдыхает экстракт радуги, а линзы, подобно калейдоскопу, гипнотизируют каждого, кто смотрит в ее глаза. В следующий момент я булькаю лужей на улице. Мое лицо на асфальте в грязной воде. Она улыбнулась не мне. Мои глаза соврали мне. Мое тело меня не слушает, и в день, когда я должен был окончательно поменять вектор своего существования, я вернулся в точку отправления. Словно ничего не изменилось. Словно ничего не понял и ничему не научился. Словно действительно все забыл, как странный сон. И вот я лежу, уткнувшись носом в грязную воду напротив дверей клуба, в который я не смогу зайти вновь из-за своего внешнего вида. Я приподнимаюсь на локтях и смотрю вниз. С волос и с носа капает вода, наполненная отблесками и отражениями. В какой-то момент этот коктейль начинает разбавляться багровым, что попадает в капли из рассеченной брови. — Бля! — через зубы и обиду выдыхаю одно-единственное слово, наполненное болью и отчаянием, наполненное ненавистью к самому себе. «Карусель докрутила меня до полета на вертушке», — думаю я в тот момент, когда голова начинает кружиться. Через несколько мгновений меня рвет все в туже лужу. Кое-как поднявшись, я иду прочь. Медленно, шатаясь, измеряя улочки в ширину, помноженную на длину, я бреду куда-нибудь. Шарю по карманам в надежде, что все на месте. — Мобильник — есть, кошелек — есть, деньги в кошельке — блять, — опять громко и с истерикой в голосе кричу я и пытаюсь вспомнить: деньги украли или же я их всрал. Таким образом, я медленно двигаюсь в сторону дома. Идти очень далеко. В том состоянии, в котором я нахожусь сейчас, — несколько часов без единой остановки. Ночь уже достигла своей середины и от этого становится дурно внутри, потому что я понимаю, что завтра должен выйти на работу. Проклятье. «Хотя какая работа?» — думаю я и понимаю, что не помню, какой сегодня день недели и вообще надо ли мне завтра приходить в офис. Если надо — плохо, и я буду вынужден, видимо, пропустить первый рабочий день сразу после больничного. Если не надо — лучше, потому что так я буду избавлен от ряда неприятностей, плюс будет не важным то, когда я вернусь домой. А усталость, она уже ощущается всем телом и оно ноет, оно плохо слушается и становится все тяжелее. Алкоголь и его влияние постепенно ослабляет хватку, и его место занимает головная боль. Это как будто жидкость из одного сосуда переходит в другой, и от этого ситуация становится все более мерзкой. Я продолжаю медленно продвигаться вперед. Шатаюсь, но уже не столько от опьянения, сколько от усталости. Единственное, о чем я думаю в затуманенном рассудке: «Я должен, обязан идти до того момента, пока идти не смогу». Это происходит в полной готовности ночевать не дома, а где придется. В итоге я сижу под огромным витринным стеклом модного магазина одежды. Оттуда на меня с презрением смотрят девушки-манекены... прекрасные. И я, упав к ним под ноги, совершенно такой же, каким и был раньше... и, наверное, даже хуже. Измученный самим собой, грязный, пьяный, потерявший веру... хотя нет, веру теряют иначе! Веру теряют при смерти близких, к примеру. А что я? Я отказался от любви, от Бога, от страха и от жизни, преодолев путь сквозь запутанный лабиринт своего Столпотворения и вышел туда, где ничего нет только для того, чтобы в итоге вернуться к изначальной точке. Так вот, я, почувствовавший свое ничтожество, ощутивший презрительные взгляды красавиц-манекенов, сижу, подпирая стену бутика, и проваливаюсь в сон. «Ведь не может же быть хуже? — думаю я, и в следующий миг на меня начинают сыпаться большие капли холодного дождя. — Проклятье, — думаю я. — Как все, однако, избито!». «Динь-Динь-Динь» — звонит телефон в кармане, но я не могу ни отползти из-под взглядов моделей в другое, защищенное от дождя, место, ни достать мобильник, чтобы ответить. Тело перестало слушаться от усталости, я его дожал. Мобильник продолжает трезвонить, а я проваливаюсь в сон. «Динь-Динь-Динь» — слышу я угасающие звуки мобильного телефона и открываю глаза. — Твою мать! — кричу я и вновь закрываю глаза. — Нет-нет-нет! — продолжаю бубнить себе под нос и яростно тру глаза. — Да ну нет, к черту! — вновь открываю глаза и смотрю на то, что меня окружает. «А что нет, чувак?» — звучит голос отражения, и я начинаю падать в пропасть отчаяния. — Я же вышел, убрался отсюда! Какого черта я вновь...?! — не успеваю закончить, как отражение перебивает меня. «Куда вышел, откуда убрался?» — голосом, полным смятения, спрашивает отражение. — Отсюда нет выхода. Сюда можно только зайти, — говорит оно, а затем добавляет: — Поэтому я не понимал, почему и куда ты хочешь уйти, не понимал, что ты хочешь покинуть». — Но как же? Я же вышел со Столпотворения! Дальше ведь идти некуда! — говорю я, и мой голос наполняется ненавистью. «Как же не куда? К Вавилону!» — отвечает мне отражение. — А до него вообще реально дойти? — спрашиваю с еще большей озлобленностью. «Нет», — спокойно отвечает отражение, повергая меня в бездну ярости и отчаяния. — Так а смысл тогда в чем? Зачем идти? — срываясь на истерику, спрашиваю я. «Ну... — начинает отражение. — Во-первых, потому что больше некуда, — голос отражения становится ещё более спокойным. — Во-вторых, ты сказал, что идти некуда, а я возразил, указав тебе реальное направление, — последнее оно сказало с издевкой. — Тебе же в любом случае надо куда-нибудь идти». Я кричал, протестовал, проклинал все, что только можно, но это было глупо и тщетно. Прошло, наверное, полчаса моей истерики, а после я выбился из сил. Просто упал вниз и уставился на пустошь мыслей, которая разделяла меня и Вавилонскую башню. — Как же я устал, — говорю я. «Ты не уникален, — отвечает отражение. — Короче, слушай. Поднимайся и давай потихоньку двигаться вперед, иначе мы сдохнем здесь от тоски и скуки» — говорит оно, и мне ничего не остается, кроме как подняться и пойти вперед. Проходит не знаю сколько времени, и я натыкаюсь на еще один разлом, на дыру в пустоши мыслей, на отверстие, пройдя сквозь которое, можно попасть на землю в качестве кровавого пятна. Ловлю себя на мысли: «К черту!» — и, закрыв глаза, с разбега прыгаю в нее в надежде не разбиться, а проснуться. Тело такое легкое. Как в пустоте. И я падаю вниз, ощущаю то, как воздух рассекается пальцами. Я падаю и боюсь открыть глаза. — Досчитай до десяти и открывай, — говорю я себе и начинаю считать. — Девять... — Восемь... — Семь... — Шесть... — Пять... — Четыре... — Три... — Два... — Один... Открыв глаза, я вижу перед собой ту расщелину, в которую прыгнул. Я просто стою перед ней, а впереди — Вавилонская башня. Подо мной Столпотворение — мысленная модель, макет, шаблон Вавилонской башни, которая приняла форму чего-то, что обволокло землю. Я стою на крыше этого нечто и оно называется пустошью мыслей. Это сон, из которого нет выхода, точно так же, как с другой стороны есть выживание, из которого я не тороплюсь уйти. Единственное место, куда я могу пойти в этих двух мирах, вселенных, быть может, снах — та самая Вавилонская башня, которая пронизывает планету, Столпотворение, мысли и выживание. — Проклятье... — выдыхаю я и, склонив голову, продолжаю свой путь в бесконечность.