3. первым был бы ты, кто ее встречал, кто ее воспел

После красочных словесных приветствий и крепких объятий, многократно наводнявших аяксовы фантазии, видеть Люмин, спокойно сидящей на диване у камина, кажется странным. Как будто никогда они не расходились и ее куртка всегда висела на втором крючке вешалки, рядом с тониным пуховиком. Поднимаясь по чуть рассохшимся ступенькам, Аякс не чувствовал собственного сердца, вспоминая, тем не менее, как цвело оно всякую их встречу в Лиюэ. Он всегда приходил раньше времени и ждал, как ждут только молодые влюбленные девушки, грызя наманикюренные ногти за туалетными столиками — забыв о времени и всем мире. Тевкр ушел быстрее него, и уже было слышно, как он расспрашивает Люмин о пути сюда и всех возможных остановках, да с таким пылом, какой заставит неловко и печально сомневаться любое сердце. Аякс позволяет себе еще немного постоять в тени прихожей. Люмин, как всякого человека, что не на ножах с обществом, впустили в дом, чтобы отогреться, но как редкого значимого гостя усадили у камина, накрыли пледом с ажурным шитьем и всучили в руки заваренный крутым кипятком чай в граненном стакане с красивым латунным подстаканником, какие аяксова мать обычно хранит до праздников. С правого бока от Люмин сидит Тоня, а с левого — Антон, и окруженная она рассказывает, что видела в пути: об Академии Сумеру, ее кипейно-белых стенах, таких высоких, что приходилось задирать голову так сильно, что шея начинала ныть, а затылок соприкасался со спиной, о ее ученых, что клубились там, точили все пространство как черви землю, и учениках, озабоченных бедностью своих трудов; о Фонтейне, о красоте их архитектуры и изящности женщин, говорящих на самом обворожительном языке Тейвата, о жарких вечерних переходах по истекающим влагой лесам, чьи деревья покрыты странными рисунками, а полукружия их листьев лезли в рот, стремясь напоить ядовито-зеленой росой; о Натлане, где ее приветствовали с вином и хлебом, вели к просторным аренам в неоседающей пыли сражений и оглушающим завываниям с трибун, учили пересекать горящие реки без вреда для ног, и да, там люди правда ходят по огню, но это умение нужно долго осваивать. И прежде чем Аякс успевает выйти под свет гостиной, его мать рушит все планы, внезапно накрыв плечо своей рукой, побуждая притормозить. — Гостей ваших нашли у порога, целиком продрогших, — она говорит совсем тихо, хотя детские голоса такие громкие, что можно и не скрываться — услышать что-то еще и так тяжело. — Добавила им в чай огненный мед, вместо обычного, чтоб вскипятить кровь и сжечь холод в костях — так что согреются быстро. — Ты же их в глаза ни разу не видела, матушка. — Аяксу почти весело. — А если бы самозванцы явились? — Будет тут еще яйцо курицу учить. Конечно же, я на всякий случай ружье стянула! — недовольная, мать упирается руками в пояс, и по глазам тут же хлещут острые локти со вздувшимися до синевы старческими венами. — И не жалко было бы? — Самозванцев — не жалко, а твою подружку, что-то мне подсказывает, и элементальные патроны не взяли, не то что пороховые. — Ты, как всегда, проницательна, матушка, — Аякс поворачивается обратно, — ее они если только злят. Люмин с младшими сидят к камину чуть боком, и огонь светит им на правые щеки. Лицо ее, спокойное и усталое (кому-то, не знающему ее натуры, вполне может показаться холодным), расцветает вместе с улыбкой на губах, когда Тоня начинает хвалить ее неравнодушие к проблемам чужих регионов, называя великим качеством, достойным всех тех похвал и титулов, которыми ее обвешали за это время. — Обращаясь, она позвала тебя по имени, которое я обычно прошу оставлять за порогом, — мать начинает несмело, но с каждым словом речь крепчает: — Переучивать не стала, не мое уж это дело, но ты расквитайся с этим поскорее, а то я к вечеру собираюсь писать телеграммы для старших, чтоб на этих выходных оставили дела и обязательно приезжали, повидали Люмин, но нужно знать, кто ее позвал: их брат Аякс или Одиннадцатый Предвестник Тарталья. — Ты что, всех созвать хочешь, матушка? — Аякс скисся, если и ожидая посидеть, то узким кругом, по-уютному, по-забытому. — А может, не стоит? У них важная работа на неделях, пусть сидят у себя, отдыхают, а про Люмин они потом от Тони наслушаются. — Ничего подобного! Она нашла твоего брата и с ним целый день просидела, отложив свои дела, пока ты… чем бы ты там ни занимался. Так что она заслуживает хорошего приема с хорошим ужином. Как благодарность! Не все же деньгами рассчитываться. Да и Елену можно попросить подсуетиться, привезти что-то по-настоящему теплое для твоей подруги. — Только не Лену… — И не надо мне тут ныть, лучше иди поздоровайся нормально, а младших я заберу, чтоб вы поговорили спокойно. Не дав ему и слово вставить, мать первая входит в гостиную, туда, где говор стоит жарким плотным заревом, вкипающим в воротник. Смотря на ее идеально прямую спину, которую не согнула женская доля за столькие годы, Аяксу думается: откуда только в ней еще осталась такая каминно-горящая забота? Хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание, она говорит, что хороша и знатна ваша вечерняя забава, да пора дать немного гостье отдохнуть. И как бы ни упрашивала Тоня, понявшая что к чему, поприсутствовать, но то время побыть наедине. Заходить в стихшую и опустевшую гостиную немного неловко, Аякс расправляется в плечах, приободрившись. Люмин первая оборачивается на скрип половицы, на перечеркнувшую проход распоротую красную ленту, поднимает на него слегка оскудевшие отсутствием нормального отдыха глаза. Она же, поставив стакан на столик, встает, — плед соскальзывает с обнаженных плеч, показывая неизменное платье, — она же первая подходит, обнимая, хватаясь за него, как за равного в расставании. Аякс притягивает ее к себе ближе, до знакомой ноющей тесноты, когда человек больно проходит через все тело. — Давно не виделись, Люмин. — Скороспелая улыбка затмевает всякую эмоцию, да только голос, легкий жереческий хрип перед внемлющей святыней, все выдает. Под ладонями Люмин ощущается точно так же, как раньше, очень цельно, очень гармонично, как если возлагаешь руки на алтарь. На мгновение Аяксу кажется, что только для этого они и прошли такой путь, для это их иссушили битвы, для этого порох и холод не раз сковывали их, для этого шустрые лезвия рассекали кожу — как плата за то, чтоб потом так просто касаться изящества чужих изгибов, ощущать бархат кожи и непохожую ни на одну другую ткань одежды. — Давненько, — шепотом говорит она, пока они еще держат эти непозволительно долгие объятия, которые она непременно бы разомкнула в любом другом месте. — И тебе привет, братец Чайльд! — неприязненно бросает Паймон, сверкнув глазами из недр своего бастиона, сооруженного на кресле из подушек и одеял. Кто-кто, а Паймон-то ведет себя так, будто и впрямь никогда не уходила. И ощущается так же. — Не обращай внимания, она просто замерзла, — оправдывает ее Люмин, опуская объятия. Ты тоже замерзла, хочется сказать Аяксу, но ка- то быстро до него доходит — роль смертельно больной не может принадлежать двум разом. Нужно исхитряться занимать ее первой. — А тут попробуй не замерзни — снег липнет, как патока. Хотя нам сказали на границах, что он сегодня хороший, рассыпчатый, как раз для долго пути. И не надо говорить, что Паймон не ходит по земле — полеты при такой погоде тоже дело не легкое. — Паймон картинно шмыгает носом. — И отчего только все фатуйцы, которые встречались нам по пути, так хотят вернуться… Люмин садится, обратно накрываясь пледом, и кивает Аяксу на место рядом собой. Отсесть чуть подальше, чтобы не касаться его бедра своим, она и не думает. — Скажу больше: тоскуя по дому, они наверняка ненавидят Снежную, как и многие здесь живущие, но, как и многие, с трудом переносят изгнание. — Правдиво, не маскируясь под дружелюбие, говорит Аякс, разгладив штанины. — Такова судьба тех, кто рожден в этом краю, прекраснее и жесточе которого нет во всем Тейвате. — Прекраснее и жесточе… — повторяет за ним Паймон. — Набор понятий, воплощающих представление об архонте и его регионе, и впрямь всегда одинаков. Перед внутренним взором Аякса тут же нарисовался острый профиль Царицы, ее ледяной взгляд, сведенные к переносице брови и чуть сбитое дыхание — напряжена, как обычно, и как обычно отмахивается от слов Педролино о том, что у всякого нервного напряжения есть предел, после которого замирают даже самые дерганые, так побереги же себя, моя Царица. Раньше Аяксу казалось, что успокоится она только когда получит каждое из Сердец, а теперь люминина непредсказуемость заполонила все время и весь затылок, и нет на нее управы. Придерживается противоположной идеологии, если есть нечеловеческое, то скрыто под кожей и очами, внешне же натура обнаженная, безобразная и строится лишь под взорами смотрящих. Но, как и полагается, прежде взоров всегда стоят руки, сотворившие, толкнувшие на путь, и тут мало что известно… Бездна, полагаю? В описаниях своих Синьора ходила по большой дуге, но слова все равно звучали тогда как приговор. Царица слушала внимательно, а потом перевела взгляд на Аякса. В один день она обязательно явится, и сами все увидите — Люмин ориентирована на понимание и первая клинка не поднимет, выслушает, даже если раздразнить, но если довести до сражения, то не знаю даже, как можно к этому подготовиться, кроме как взять в кулак всю простую и грубую силу. Синьора, не ожидавшая таких слов, лишь шумно выдохнула, потерев переносицу жестом человека, потерявшего в диалоге со въедливым и беспардонным собеседником последнее терпение, но Царица в лице не изменилась и прежде чем умолкнуть на ближайшие несколько часов — как тогда, когда она несколько лет провела после совершенно справедливого припадка в несправедливом смиренном молчании — наказала: Только ноги ее утонут в нашем снегу, только заполярный ветер унесет первый пар из ее рта, да зубами защемит спину — в этот же момент приведите ко мне. — Не будем так сразу, — говорит Люмин голосом, по которому сразу становится ясно ее отношение к этой теме. — Лучше потом увидеть своими глазами. — Так значит, в Заполярном Дворце вы еще не были? — вопрос Аякс задает риторический, только для того, чтобы понять причину. — Как все важные дела в Натлане были закончены, то мы прямой дорогой шли сюда, остановившись лишь единожды, чтоб спросить верен ли путь. — Ответ неинформативный, тон абсолютно будничный. — С этим есть проблемы? — Никаких. — Аякс, готовый к подобному, как много раз отрепетировавший ответ ученик, стараясь не прибегать к клевете. — Просто не отсюда нужно знакомиться со Снежной. У нас, в Морепеске, хорошо, но едва ли так же красиво, едва ли есть на что посмотреть. От Заполярного Дворца мы все лишь последки из рукавов. — Хочешь… сводить нас посмотреть достопримечательности? — Паймон непонимающе чешет голову. — Скорее просто отвести во Дворец. — Словесное рассекречивание, которое хуже любого открытого предательства, настигает Аякса с ответом Люмин, помешивающей чай ложкой. — Нас ведь там ждут? — После всего того, что ты сделала, иначе быть и не могло. — Раз так, то… — Люмин умолкает, задумавшись, засмотревшись на диссонирующий ад кувыркающихся чаинок, играющих оттенками прожилок на прелых листьях. — Раз так, то ничего не случится, если подождут еще немного, верно ведь? Никто же не знает, что мы уже здесь. — Она поворачивается к Аяксу, улыбаясь. — Или когда говорят с Предвестником, то Царица не остается в неведении? — Как грубо. — Аякс делает вид, что чувствует укол обиды. — Но что такого в том, чтоб по-быстренькому решить все дела с нашей Царицей и потом просто вернуться? Если поторопимся, то даже к ужину успеем. Возможно. Поставив стакан обратно на стол, Люмин кратко раскрывает ладони, желая ответить, после чего тут же складывает обратно, решив мысленно пойти иным путем. — Знаешь, с момента нашей последней встречи в Лиюэ кое-что поменялось. — Люмин продолжает улыбаться, смотря на него, но теперь уже печально, и под такими взглядом Аякс чувствует себя как будто нагим. — Чем больше я видела, чем больше архонтов встречала, тем больше перед мной открывалась жуткая, головокружительная неисчерпаемость этого мироздания. Неисчерпаемость, где изменчивое и стабильное взаимодействуют, объясняются и не противоречат друг другу. Кое-что поменялось. Аякс не может не согласиться — тогда, в Лиюэ, Люмин едва ли поднимала такие высокие темы. Цели у нее, конечно, и тогда были большие, пусть и кажущиеся простыми, но она смотрела на них иначе. С иной возрастной высоты. И это особенно сильно отличало ее от других людей. Трудно, наверное, представить, но порой так приятно знать, что тебя считают слишком юной, то был редкий раз в Золотой палате, когда Люмин начинала говорить первая, а прекрасный новый мир улыбается тебе по-матерински ласково, прощает любой каприз, утверждает, будто бы ты — единственный человеческий бриллиант. Она замолкала лишь когда звон лезвий в опасной пляске мечей расходился особенно громко. Но потом приходит правда и окунает в битое стекло да каленое железо. Каждый раз. И каждый из этих разов, как в первый. Когда у Аякса получилось выбить меч из рук Люмин, то она не растерялась ни на секунду и потянула его на себя за шиворот, чтобы замахнуться и так образцово-показательно ударить по лицу. Я куда старше, чем кажусь, и мне, поверь, не приходилось видеть исключений. В ее взгляде тогда светилась странная, почти расчетливая холодца, и эта же холодца пряталась в едва приподнявшихся уголках губ. Ему даже померещилось на мгновение, что она рассматривает его как вещь. — Порог Дворца — моя конечная остановка. И никто не знает, что там будет дальше, и вернёмся ли мы к ужину, а я уже… сказала, что поиграю с Тевкром и Антоном в снежки, когда погода переменится, и что посмотрю на тониных кукол и какие узоры она расшила на их платьях. Она даже на моем пообещала что-нибудь сделать, если хватит времени. Люмин лишь избирательнее отстаивает свое право притормозить перед требующей очной ставки многогласой разохотившейся Царицей, используя тех, кем он дорожит со всей безусловностью, на которую только способен. Аякс пытается отыскивая в ее мимике и жестикуляции малейшие намеки на ложь — она не лжет, но не договаривает, мешает правде высвободиться, давит себе на душу. — Если буду упорствовать, то вы просто уйдете в любую из сторон, кроме заполярной? — меланхолически, как будто ленясь даже подать голос, спрашивает Аякс. — Да, но мне бы не хотелось. Я пусть и открещивалась порой от своей памяти об обещании, но исключительно из тоски, никак не желания всё забыть. — Словно силой воли изничтожая в своей груди то давление, Люмин вдруг договаривает, теплым и мягким шепотом, с каким дуют на рассаженные колени: — А еще скучала. Сильно. И это тоже причина, по которой я не хочу уходить. Это скорее даже первая причина лично для меня. Обычно жадная на речь, Люмин потрясающе умеет вкладывать в самые простые слова столько чувств, сколько не каждый поэт способен вложить в красивые, но такие затасканные обороты. Ощущая, как в голове будто опрокидывается чашка кипятка — становится жарко, тропически жарко и радостно — Аякс не понимает, почему так. Впрочем, непонимание вполне логично: именно им — заинтересованным ли, завистливым ли, зачарованным — и встречают люди те таланты, что дались другим, кажется, при самом рождении. Отзываясь на признание, в нем просыпается покорность. Вся покорность, которую когда-либо хранило его сердце. Вся покорность, которой когда-либо жаждало его тело. Все мысли, которые когда-либо он посвящал Люмин — добела ледяные, добела раскаленные, — все, все до последней кончились, когда он почувствовал то, в чем не был уверен все это время: ответную заинтересованность. Он, кажется, чувствовал её и прежде, всё сильнее с каждой стычкой, с каждым моментом, когда Люмин слышала как будто его мысли — но только теперь уверился в ней, только теперь ослеп. Его нечему было остановить. Нечему было заставить его подумать о будущем, потому что, как сказала Люмин, потом привычного будущего могло попросту не стать. Нечему было подсказать ему, как все это лишено… тонкости. — Тогда будь гостьей столько, сколько пожелаешь, — стараясь скрыть дрожь в дыхании, говорит Аякс, медленно, но верно сдирая морок со своего сознания. Услышав собственный голос, он безнадежно осознает, что пропал. Узнай хоть кто-нибудь лишний о том, что он добровольно ослушался наказа Царицы, то беды не миновать. И никакая слепота, ни прекрасная, ни надежная, не спасет его. — Паймон же говорила, что можно не распинаться и сразу сказать, что скучала, — с ощутимой долей ехидства отзывается Паймон со своего места. — От таких речей всякие уши завянут. Аяксу хочется так же ехидно что-нибудь ответить, но, по правде-то говоря, да. Можно было сразу так и сказать.