2. на дне дня явилась, со звуками праздника

Лиюэ полон той красоты, которой можно любоваться бесконечно; к югу простирается ярко-синее море, острова цвета серой пемзы, а дальше, на горизонте, в роскошной оправе земли и воды, вырисовываются горы. Безмятежность, великолепие, царственность — видимость миль шестьдесят, величавый пейзаж, от которого кружится голова. Тевкр успевает лишь на мгновение обернуться, прежде чем Андрей снова зовет его. — Пора возвращаться домой, юный господин. Пора возвращаться. Хотя он, казалось, только что обходил город, не замечая, как люди хмыкают, когда Тевкр спрашивает на неведомом им языке, и как, опомнившись, в разговоре произносит все на снежнянский манер. Вы не видели моего брата? Он продает игрушки и очень похож на меня. Каждый лишь разводил руками. У близлежащего склона земля была устелена желтой шапкой песчаных деревьев и развалинами былых сооружений; почва под ногами твердая и живая, щиколотки колола трава, а под ботинками ползали безликие рыжие муравьи, питающиеся прахом Хеврии. Тевкр бродил до тех пор, пока горы не стали серыми, как шерсть персидской кошки, а небосклон не обратился в виноцветное море. На мгновение ему показалось, что зря он это затеял, ни к чему же итоге и не пришел. Пока не заметил в тени одного из зданий знакомую массивную тень. Одноглазик, спаянный на скорую руку из металла, микросхем, отходов и поверженных идеалов (о последнем, правда, Тевкр узнает еще очень нескоро), отчего-то не горит топливом и промышленным электричеством, и нет в нем подвижности и полезной деятельности. Брошенный, но все еще впечатляющий. Похожего он держит сейчас на руках и думает, что вовсе не завидует Люмин и ее Паймон, так похожей на тониных кукол, красиво расставленных на полках. Люмин и Паймон. Тогда, на склоне, они согласились ему помочь, едва ли долго раздумывая. Подтолкнула ли их мора или они уже были привыкшие к безостановочному протягиванию руки — неважно, они согласились. Привели обратно в Лиюэ куда более быстрым путем, чем он уходил сам; Люмин садила его к себе на спину, когда надо было преодолеть ручей, и подхватывала, когда следовало спрыгнуть с небольшого выступа. Сильная и выносливая, ни разу не попросила привала по собственной прихоти, даже если дыхание становилось совсем тяжелым. В Банке северного королевства она просто смотрела, как Тевкр бросился Чайльду на шею, чуть не сбивая с ног, словно он, взрослый, легче сухопарого подростка. А тот, сначала заставивший сомневаться в том, что у него нет под кожей листов железа, сам на вид сделался жарче печки, качал Тевкра из стороны в сторону. Первое, что лезло в голову — искренность. Такую искренность хочется оберегать ото всего на свете. Показать ее, впрочем, означало обречь себя на череду прицельных, изощренных тычков точно в больное место. Люмин щурилась. Точно не из-за солнца. Когда Чайльд поставил Тевкра на землю, то вопросы обсыпали его непрошеным градом. Чайльд не злился. А вот Елена встречает Тевкра в порту злая, как оса. Красивая, в богатой шубе и пушистой шапке, но злая и скрипучая, как кожа перчаток и сапог. Все смотрят на нее, надеясь поймать взгляд голубых очей, надеясь, что им повезет на ее внимание, как везет старику, купившему лотерейный билет с выигрышем в крохотную премию, или как везет вырастившему подле дома лужайку сплошь из четырехлистных. Но ее острый взгляд направлен только на Тевкра, которого Андрей ведет за руку. Тут бы порадоваться, да стыдно. И страшно. — Куртку посеял? — голос Елены, сердитый, но дрожащий, режет слух. Тевкр кивает, опуская глаза. Жара заставила его оставить верхнюю одежду еще когда корабль попал под местные ветра Лиюэ, и он благополучно забыл про нее, схватив только мешочек с морой. Елена молча распоясывается и накидывает свою шубу на Тевкра, оставаясь лишь в расшитом цветочном платье. Андрей уже начинает было снимать свое пальто, чтобы предложить, но Елена останавливает его одним жестом — быстрым поцелуем в щеку. — Сердечно благодарю за то, что доставили Тевкра так скоро и в целости. Я обязательно попрошу своего брата не забыть про вас и подкрепить свое имя под должными рекомендациями. — Нос у Елены быстро краснеет, в тон помаде на губах, а холод вытягивает пар из рта. — Не стоит, госпожа, мне лишь в радость. И прошу, прошу, возьмите, околеете же. Мужское пальто все равно ложится на еленины плечи. Только теперь Андрей чувствует себя героем, что помог девушке, которая, в отличии от многих, ни разу не изменила своему полу. Потом вкратце рассказывает о том, что было в Лиюэ, что Тевкр был в надежных руках и волноваться не о чем; Елена всему этому улыбается, а когда берет Тевкра за руку, чтобы увести из порта, то сердце у него начинает колотиться, как ненормальное. Он думает, что все, конец, ведь всякий раз, когда Елена ругается, то отец начинает лаяться из ее горла. — Тоня все это время провела в рыданиях, — щедрая на долгие вступления, Елена отчего-то говорит с самой сути. — Она решила, что ты попал под лед, провалился в прорубь или заблудился в лесу. Ты подумал об этом, когда решил убежать? А твои родители не будут волноваться о том, что ты убежал? Другие братья и сестры? Люмин спросила об этом как-то невзначай, пока им приносили еду: мелких рыбешек, сыр с пряным ароматом трав и медово-твороженные коржики, сделанные по особому рецепту. Они с Паймон провели с Тевкром почти целый день: водили по Лиюэ, показывая торговые лавки и порт. В их компании было хорошо, Люмин оказалась доброй, как Тоня, и красивой, как Елена, и не называть ее сестрой — выше тевкровых сил, а Паймон много щебетала и легко фантазировала о Снежной, имея в запасе лишь его неумелые описания. Тевкр не мог понять, что заставило их, явно сердитых в Банке, потратить на него оставшийся день, неужели тот отрешенный аяксовый шепот, осиленный кадыком, но совсем растерявший в громкости и ставший просящим? Да разве так просят? Разве можно что упросить с такой улыбкой? Или у Люмин, как у того чудовища из старой маминой сказки, светло горящая пасть полна всеми на свете благами и на любое действо она соглашается лишь от скуки? Как бы то ни было, Люмин покорно за ним шла всякой дорогой: и едва протоптанной, и гладкотесанной каменной, что была мокрой после едва отгулявшего дождя, и в широченных лужах лицо ее отражалось без злости и усталости. — Не подумал. — А Аякс тебе ничего на этот счет не сказал, верно? Хотя можешь не отвечать, знаю же, что не сказал. — Елена лишь тяжко вздыхает. Тевкр плотнее зарывается в воротник, от которого шибало Красным Дворцом, концентрированным, как карболка. До самого дома они идут в гнетущем молчании, и даже зайдя, Елена лишь молча помогает снять шубу и отряхивает низа от снега. Вся семья приходит к порогу. На каждом лица нет, даже на не снявших походную одежду старших братьях, которые за всю тевкрову жизнь ни разу не показали себя расстроенными или заинтересованными, но сейчас словно ничего, кроме Тевкра, и не имело значение. Мать с отцом, виделось, за прошедшее время постарели лет на десять, а Тоня, с дрожащими на глазах крупными слезами, держась за антонову руку, стоит дальше всех, не рискуя подойти. Точно было так уже раньше. Точно приводили уже в дом кого пропащего и не кончилось это ни чем хорошим. Мать первая, не выдержав, бросается его обнимать и все заглядывает в глаза, словно он мог в них что-то потерять, пока Елена рассказывает все то, что узнала от Андрея. Тевкр почти все время был под присмотром Люмин. Она его привела, она же с ним и ходила. Андрей сказал, что ей, местной героине, можно доверять. Тевкр смотрит на материнские слипшиеся ресницы и бесконтрольно подергивающиеся углы губ, пока она гладит его лицо, и ему кажется, будто сейчас лопнет сердце. Он долго и слезливо просит у всех прощения. У сорвавшихся с работ братьев, у отца, который с жуткими болями пошел прочесывать с сыновьями лес, у изводившей себя волнениями матери. У всех. Кроме Тони. Никак не может решиться подойти к ней, все проходит мимо плотно закрытых дверей в ее комнату, да не набраться сил, чтоб остановиться и постучать. И лишь глубокой бессонной ночью, без фонаря и свечи, он идет к ней, замечая, что двери в комнату больше не захлопнуты. Через щель размером в ширину ладони Тевкр видит свет от ночника и слышит, как Тоня влажно шмыгает носом. — Тоня, это я! Можно мне зайти? — Тевкр кричит, но шепотом. Приходится задержать дыхание, чтоб расслышать ее тихое можно. Потом Тевкр проскакивает в приоткрытую дверь и стоит до тех пор, пока Тоня не хлопает по месту на кровати рядом с собой. Когда Тевкр забирается и ложится на бок, их с Тоней лица оказываются так близко друг к другу, что он почти чувствует соленый вкус слез на языке и видит каждый лопнувший капилляр. — Прости меня, я не должен был убегать. Я не подумал, что ты будешь так волноваться. Что все будут так волноваться, я просто хотел… Тоня прикладывает палец к его губами и смахивает челку со лба, говоря: — Главное, что ты вернулся живым. И прежним. И ей хочется сказать что-то еще, но она замолкает. Периодические короткие замыкания в углах ее рта Тевкр обосновывает радостью, не зная, что на деле же тут душевная боль от раскрытой правды. — Лучше расскажи, как там Аякс? И Тевкр рассказывает. Как чужие дожди смысли запахи Снежной с его волос и кожа расцвела веснушками от солнца, как он больше не вжимает голову в плечи, стоит сильному ветру разойтись, и как пытался похвастаться своим умением есть палочками, да ни куска в рот ими не положил. Как Аякс учил новобранцев Исследовательского Института, и что один из них до сих пор перед глазами так и стоял — сутулый, тощий, неловко поежившийся, наклонился тогда, сделал вид, что подгоняет ремни на форменных сапогах, пока товарищи гудели и смеялись, над его проигрышем их командиру. Как они потом ходили по этому Институту, снаружи едва ли способному впечатлять так же, как любой завод в Снежной, карабкающийся к Селестии, вгрызаясь в небо стальными остовами, напирая бетонными плитами, поблескивая в ночи холодными электрическими глазами; но внутри Институт полон тяжелыми фабричными запахами, механизмами и Одноглазиками, промасленными, да свежевыкрашенными. Тоня слушает внимательно, периодически хмыкая, а когда Тевкр вдруг умолкает, супится. — Ты уже слышала, но… в Лиюэ я встретил Люмин. — Ах да, какая она? Какая, скажи мне? — шепчет Тоня, подбирая локти поближе к бокам, чтобы приподняться, навостриться. Люмин. Тогда он совсем ее не узнал, да и вряд ли смог бы, ведь ни в одном своем письме Аякс не написал ни строчки о внешности. А такие лица смотрят на Тевкра с материнских картин: светлые локоны, янтарные глаза, чистая кожа, хорошо сложенное тело, цветущее юностью. При этом в облике ее сквозило нечто более зрелое, особый покой, присущий людям на десятки лет старше, не холодность и безразличие, но особое кристальное понимание. Всякий чужак с ней почтителен, всякая дверь распахивается, стоит ей приложить усилие, всякое чудище — малое или большое — падет. Словно все, что можно представить, все, что хочется представить — рядом с ней и в ее руках. Непроизвольно вспоминается момент в Институте: Тевкр в одном рукаве распутья, Люмин с Аяксом в другом, а между ними — не пересекаемая, но не глухая стена. Тевкр подбегает к одной из щелей, чтобы позвать, и видит, как они, управившись с очередным механизмом, стоят друг напротив друга, и Аякс отчего-то смеется таким хриплым и отчужденным смехом, как будто его длительное время подавляли и пытались уничтожить, но он в конце-концов все-таки выбрался на свет — весь такой жалкий, потрепанный и ломкий — но счастливый, ведь смог вернуться. А Люмин единожды лишь, неловко остановившись в пальцах, просит, отвратив взор: не надо, не стоит… побереги душу, побереги себя. И голос ее прозрачен, подобно первому льду на бегущей реке. Тевкр тогда тут же отвернулся, ощущая себя свидетелем действий, характер которых выглядит почти что интимным, и оттого его не покидало ощущение, словно его кожа вся покрылась мурашками. Даже сейчас. От воспоминаний. Тевкр описывает для Тони так красочно, как только может. Выходит жидкостекольно, но Тоне хватает, чтобы с тяжелым восторгом плюхнуться обратно. — Ох, почему ты не взял меня с собой, Тевкр? — зачарованно шепчет Тоня. — Не взял, но я взял с нее и Паймон обещание приехать в гости и… Тевкр едва успевает вздохнуть, когда его ребра под тониной хваткой скрипнули как корабельные на тяжком крене. — Спасибо тебе! Спасибо большое! Тевкр, барахтаясь в сестринских объятиях, диву дается, откуда в таких хрупких руках столько силы, но выпутываться не спешит, пока она сама не разжимает руки за спиной, укладываясь рядом. Потом она, смягчившись еще пуще прежнего, долго и вслух рассуждает на тему того, какое платье ей стоит надеть, чтобы встретить Люмин, да с такой интонацией, словно Тевкр может ей что-то посоветовать. Сон касается их век только в половину шестого; мать придет будить через полчаса.

***

Как и обещал, Аякс вернулся в Снежную спустя пару недель. С небольшой задержкой, как же без нее, ведь надо было притормозить по пути в одном месте, это очень важно, но вернулся. Румяный от заполярного, самого сурового из всех, холода, непривычно закутанный в тулуп с поднятым воротом, он пришел, долго счищая на пороге веником налипший снег с ботинок. С веником в руках его и повалили, пригвоздили, как метко сбитое стрелой яблоко, к земле все младшие, побросавшие свои дела и примчавшие, чтобы поскорее обнять, уткнуться лицом в холодные меха или ощутить лацкан под скулою. Тоня просит прощения за это безо всякого, разумеется, сожаления, первая вдоволь насмеявшись. Аякс, со смехом еще не справившийся, треплет Тевкра по голове, даже не пытаясь подняться и высвободиться. Так они и лежат, пока не приходит мать, вытирая руки кухонным полотенцем и не ворча о том, что развалились на полу в чистом. Вечно улыбающийся при всякой встрече Аякс влегкую, как будто никто и никогда не держал его как в тисках, поднимается, ставя младших на ноги. — Не серчай, матушка, истосковались мы друг по другу, — миролюбиво говорит Аякс, опустив голову, чтобы мать коснулась его лба губами. — Да на вас серчать себе дороже. И снова в доме шумно и снова никто не может найти тишины. Все только и делают, что общаются, общаются, общаются, практически не отлипая друг от друга. Иногда Аякс поднимается к совсем захворавшему отцу, тело того было прежним, живым, но лицо казалось совсем мертвым: холодным, высохшим, одеревенелым, таким, в котором каждая жила превратилась в стальную проволоку. Он редко встает, горло постоянно линяет кашлем, сказала Елена, что в первую встречу лишь привлекла Аякса в объятия, вздохнув, почти всю его работу делаем сами. Она же, аккуратно взяв под локоть, увела его как-то от ненужных ушей подальше, чтобы высказать то, что мать смолчала о Тевкре. Пропащий человек хуже мертвого, Аякс, но тебе об этом не знать. Или, может, мне напомнить, как все было? Как мы ноги сбили в поисках тебя? Она не кричала, но гневалась тем тяжелым, как отвесная скала над океаном, гневом; впрочем Аякс и страшен, как сам океан, перебирал на губах волну десятую или одиннадцатую, да ни одну не выдохнул. Потому что Елена права, среди всех он тот, кто никого не терял и не знает, каково это чувство на вкус. Использование чрезмерной сердечности — не самая худшая дорога, но нельзя ходить по ней всегда, а то она погубит. И его, и тебя. После этих слов Елена тогда незаметным жестом переложила одну свою руку чуть ближе к руке Аякса и вообразила, будто бы взялась за нее. Впрочем, при остальных они вели себя как ни в чем не бывало. Когда Тоня принесла все аяксовы письма, перевязанные красивой лентой, то Елена, в свойственной лишь ей манере, это прокомментировала; а когда Аякс достал из своей дорожной сумки все тонины письма, чуть мятые и обтянутые обычным шпагатом, то и это не оставила без внимания. Большее количество времени он все равно проводил вне дома и возвращался в редкие выходные дни, но то было лучше чем раньше. Он учил Тевкра, как и обещал, и с каждым его промахом, порой одним и тем же, повторяющимся изо дня, невольно возвращался мыслями к моментам, когда сам хлопался оземь после всякого ловкого выпада Скирк — первой сильной женщине, которая его воспитала — и как она порой подгоняла его встать на ноги метким ударом в верхние позвонки, в самое основание шеи. Себе он такого, разумеется, не позволяет и не хочет. Да и в целом Аякс особо не хочет, чтобы Тевкр учился чему-то подобному — ведь его силы хватит, чтобы защитить всех их. Вместо отца Аякс потрошит щук под горячее копчение, вспомнив как-то с глупым весельем свой детский рыболовецкий календарь, в котором помимо рекомендаций суточных и сезонных, помимо подкормки и инструментария, был подробный разбор воздействия на добычу фаз луны. Вместо него же копается в старой снегоуборке, которой бы давно на свалку пойти. Вместо него же слушает гуляющие по Морепеску суды да пересуды нечесаной, сельской колоды с пресными лицами и острыми, как швейные иголки, взглядами. Обычно это нелепые поучения от тех, у кого собственное благополучие позапрошлыми нитками позорится, или какие-то вести из рукавов Заполярного Дворца о Царице-матери — второй сильной женщине, которая повела его за собой, — у которой все гласно и громоздко, как висячие сады, и залпово, как оружейный выстрел. Но в какой-то момент люди начинают говорить о Люмин и ее деяниях в Фонтейне. Уже в Фонтейне. Говорят об этом, впрочем, надсмехающиеся и хохочущие щербатые полу-оскалы, кишками наизнанку выпростанные примеры ничтожеству рта людского, широкого и тупого, не смыслящие в том, сколько силы может быть в одном единственном человеке — в третей сильной женщине, за которой он пошел сам, если бы не задуманное и теперь уже грядущее. Потом Аякс, кажется, переламывает все пальцы на правой руке одному из глумящихся, но, может быть, и нет. Честно говоря, он уже ничего не помнит. Последней четкой его мыслью было желание взять свою фатуйскую маску, твердым ребром которой он, орудуя ею как молотком, изуродовал бы лицо так же одному, для наглядности, — но маски под рукой не оказалось. Дома, конечно, Тоня тоже уже вовсю щебечет о люминовых свершениях, не забывая с кокетливым тоном добавить твоя подружка. Аякс говорит с ней охотно и живо, но с неразрешившимся душевным бременем, с отчаянным скрежетом, что плевкими мазками синяков скользит по венозно-сухожильной изнанке плеча. С ними он же и уходит рыбачить. В Морепеске линия горизонта стерта, белое небо лежит на белой земле, белая земля лежит на белом небе, черепаха перевернулась, никого вокруг. Вода подо льдом кажется почти такой же ясно-голубой и даже просто смотреть на нее холодно. Тяжело понять, действительно ли вода близко, или это случай, когда прозрачность скрывает под собой глубину, уводящую в пропасть. Поверхность покрыта сетью трещин, как паутиной. Поверхность сточена, словно может проломиться в любой момент и тем самым бросает вызов всякому ступившему на нее. Проламывая ее отцовской пешней, Аякс думает, что они в какой-то степени похожи. В своих мыслях ему, правда, посидеть удается недолго — его настигает Елена. В руках у нее бутылка неразбавленной огненной воды в нарядной серебряной этикете и складной стул. — Не знаю, что тебя гнетет, но и огненной воде неизвестно, — говорит она, вопросительно приподняв брови, показав, что принесла. Аякс хмыкает и кивает на место рядом с собой. Они пьют из горла, по очереди, щурясь всякий раз, как первый. Виселица очередного пустого дня обнимает едва виднеющееся солнце очередной пустой петлей, и они унимаются вместе, как возлюбленные. Елена какое-то время пусто смотрит вдаль, а потом вновь говорит: — Какая она? — не требует, просит. — Расскажи мне. У Аякса тусклые глаза, но она когда-то видела в них бриллиантовые крошки. Не простила бы себе, если забыла, а если забыла бы, то сейчас точно вспомнила. Потому что первый раз за столько лет она замечает проблески. — Какая она? Она… похожа на совершенство? Но больше, конечно, на алкоголь. — Смех у него получается настоящий. — В том, как ставит на счетчик, я имею ввиду: выпиваешь целое море, а жажды потом на океан, которого неоткуда взять и ничем иным не заполнить. С ней можно говорить обо всем странном, интересном, пугающем и совершенно неромантичном. С ней та же гордость и можно атаковать в полную руку, зная, что ей это нравится несравнимо больше. На нее смотришь — и кажется, ни одному кузнецу не сковать клинка, что поразит ее, ни одному архитектору не поднять стен, что удержат. Она облепиха и мед. Она сверхновая, на которую ты смотришь, достигнув вершины. Аякс говорит еще долго и много чего. Много, но точно не про пальцы, под которыми долгие сладкие мгновения замирает горло, скрипят волосы на затылке, трещит одежда; точно не про хриплый шепот на ухо, в губы; точно не про зубы, способные впиться в кожу не хуже звериных, не про багрянец торжества, что пляшет перед глазами. Елена и без того чувствует, как пересыхает в горле, и сухость эта ядом проскальзывает до самой груди, заливая сердце. Обычным сестринским долгом было слушать о братских душевных стенаниях, которые должны показаться дрожащим пухом и упавшими в пыль перьями, клочками растерзанных надежд и никем не услышанных, не утешенные слез, да и только. Но какой утешительный ответ найти на такое?

***

— …вести о ней из Натлана были с недели назад. Может… она забыла? Передумала приходить? Или, что хуже, по пути ее погубило крапивное море? Полено разлетается в стороны щепками и древесным треском, высеченным лезвием топора. Прежде чем рубить новое, уже поставленное на пень, Аякс поднимает взгляд на Тевкра, забравшегося на пустой ящик из-под корма для куриц. — На каждый твой вопрос у меня один ответ — едва ли. — Тогда отчего она не приходит? — Ну, всякое дело могло образоваться по пути, — говорит Аякс, замахнувшись над дубовым поленом и разрубив его. — Она же странствует, не от скуки и не для того чтобы на виды красивые смотреть. Да и в первую очередь она могла бы пойти в Заполярный Дворец, а потом уже к нам. — Паймон сказала, что придут сразу же, как земля под ногами станет снегом! Собрав дрова так, чтоб их легко потом можно было взять в охапку, Аякс говорит сквозь пар и красивую, скуповатую улыбку — такую всегда заказывают для всех постановок про старшего брата мечты: — Брешешь же. Начинаются сборы, короткие и бессловесные, Аякс вдевает топор в специальную петлю на поясе и закрывает навес, чтобы не замело, Тевкр носится следом, прыгая через куски льда. Из-под шапки выбилась крупная рыжая прядь, штопаный рюкзак пустовато ухает за плечами — точно так же, как пойманное на вранье сердце. — Может, и не так она сказала, я уже и не помню — слишком давно это было. — Ну раз уже так долго ждешь, то убудет ли тебе от пары недель? Тевкр ничего не отвечает, и они не разговаривают следующие минут десять, пока идут домой по их личной на двоих, никому не рассказанной, дороге — мимо не нуждающихся в воде и солнце редких деревьев, многометровых судорог колючего снега и скамеек, почти целиком заметенных. Дышится весь путь очень легко, кислорода так много, что кажется на уровне аяксовой головы уже начинается озон. В прихожей перед входной дверью как-то слишком темно, и после чистого воздуха мерещится знакомый, но чужой запах — холодный и тонкий, как жемчужная пыль. А вот белоснежные сапожки с золотыми носами и небесно-голубая куртка — теплая, но недостаточно теплая для их региона — едва ли мерещатся. Явилась.