Часть 1

— Смотри! — Одий показывает пальцем на воронки, закручивающиеся у самой земли. Демоны. — Без тебя вижу. Жирно-черные тучи облепляют низкое небо, вот-вот разродятся снегом. Зима на севере отхаркивает мошкариное лето три месяца, а когда, наконец, отхаркнет, мороз снова вгрызается в землю. Сегодня я не люблю зиму — на согревающее заклинание нет сил, ушли в Разлом. В него срывался передовой отряд нашей конницы: лошади и всадники растворялись в маслянистой темноте. Крики-крики-тишина-тишина. Теперь еще воронки. Я закрываю глаза; ведет влево, бьет в висок, роняет на одно колено. Одий скрипит, как снег, но я не слушаю. «вимор», — голос в голове никогда не кажется мне моим — не может он быть мертвее прошлогодней листвы, я же ещё жив. «харон что», — Вимор бормочет, едва выговаривает. «мне нужно время отложите». «приказ», — внутри заворочалось, в желудке, предчувствие: смерть. Я уже это чувствовал, я уже это видел при осаде Террана, когда в глазах застывало: «Конец». Слово — муха, смерть — янтарь. «у меня слег весь первый круг магов я пустой» «не могу отменить приказ» Я открываю глаза. Колени жжет холодом, Одий держит за плечи, не даёт упасть лицом в истоптанный снег. Оборачиваюсь, почти сталкиваемся лбами, в расширенных зрачках отчаяние — отражение моего или его собственное? У Одия изо рта идёт пар. У меня нет. Это что-то значит, но я не могу понять, что именно. — Приведите Ясмину в чувство. — Я снова смотрю на воронки. Они вытягиваются, вот-вот сольются с мягким тучным подбрюшьем. — И пирог из ерошки мне принеси. Не пялься, чтоб тебя, помоги встать. Пирог из ерошки. Да. Единственное, что может скрасить конец. Пирог из ерошки. Насколько ты упрям, Харон?..

***

Ясмину несут. Золотые волосы волочатся по снегу, оставляют тысячи линий, словно что-то перечеркивают… Жизнь?.. Я стою в центре пентаграммы. Мне хочется лечь, мне хочется сесть, но вокруг маги, Первый круг, они пялятся на меня, они не моргают. Я каждого из них сделал, я в каждого вложил себя, и теперь, если ребра раскрыть, уже ничего внутри не найти, все раздал. Второй круг толпится поодаль, отводит глаза, предчувствует смерть. Голова мутится — полна взвеси, из-за нее маги превращаются в мух, чёрные мухи расползаются по белому снегу. Подальше-подальше. Ты умирай, Харон, сегодня очередь твоя, твоя очередь. Мать назвала меня в честь мертвого бога, чёрного бога, он собиратель душ, поэтому живу так долго. Я смотрю туда, где были воронки, и пытаюсь прозреть. Носилки с Ясминой кладут на снег. Седьмая. Я вижу. Узкие ногти, длинные пальцы, синие вены, женские руки, в них неотвратимость занесенного кузнечного молота. Пальцы сплетаются — картинка распадается. Они — она — не подчиняется времени старого Вимора. Начинается! — Сейчас! — я проснулся, а воздух уже украли — нечем дышать. Ну, Харон. Ну. Давай. Внутри меня бесконечная топь, воняющая тухлым яйцом. В бесконечной топи росток. Я вскидываю руку вверх, и дерево рвётся вверх, корявые ветви ломают безвоздушье, трещат и тут же сгнивают. Дышу. Третий маг Первого круга валяется в снегу; рука на горле. Кусок мяса. «левый фланг пехота контр» «ильк левый фланг пехота контр» Ильк падает на колени, начинает чертить на снегу. Я моргаю. Под чужой стороной разворачивается, как скатерть, болото. И тут же красные искры в глазах. Сломала.

***

Слишком долго. Ясмина плюс три будет четыре. Семь минус четыре три. Три и я, второй круг девять. Слишком мало. Это шахматы; я перестал понимать, кем и зачем она жертвует. Вокруг дёргаются, клочья, остатки — клочья волос, остатки болота — скользят по периферии зрения, мешают сосредоточиться. Поел ерошки, Харон? Прощайся. Неотвратимость молота. Неотвратимость молота. Я должен угадать. «держите меня» «чточточто» — истерика, Одий жив. Я распрямляюсь. Шаг. Еще шаг. Таран — самое простое, самое тупое — врезается в меня, принимаю его на плечо. Давит. И давит. И давит. Ну. Ну! В спину упирается три пары невидимых рук. Никак. Зажимает между молотом и наковальней, хочу орать, но вдохнуть не могу, ребра-ребра-Ясмина!-Ясмина!-ребра… Золотые волосы обхватывают грудь, толкают вперёд, слабые, почти мертвые волосы. Этого хватит. Ещё. Ещё. Сейчас. Скидываю руки-волосы, падаю, выскальзываю, таран проходит над головой, прекрасный таран, убийственный, идеальный. Успеваю провести рукой полукруг, таран рикошетит от магов Второго круга и возвращается к ней. В голове кричат. Не я. Она. Она орёт, её руки поломаны, её вены вскрыты, её сегодня заберёт чёрный бог. Не меня.

***

Запах псины лезет в ноздри. На лице пелена. У меня горит нутро, у меня в нутре змеи; открываю глаза и вижу Шакал. Вижу её клыки, её спутанные волосы. Вижу. — Спи, Харон, спи.

***

Сломаны ребра, и что-то с легкими: дышу, как рыба, выброшенная на берег. Стоит перевернуться на бок — перед глазами все рябью идёт. Из Первого круга осталось трое, из второго Ильк и мальчик без имени. Мне надо вставать и идти — не знаю куда, просто идти, когда идёшь, то не думаешь, но вместо этого лежу и пялюсь в витраж, красные всполохи в свинцовых прожилках — наверное, это закат, но я вижу только обрывки заклятья огня. Вацук разбит, Северные земли теперь под Имперским крылом. Да славится имя Императора над ними! Над ним и над трупами, вмерзшими в землю! Да славится. Славится. Славится. В комнату сейчас войдут. В столице, в Шелле, ты всегда одинок, но никогда не один. Лучше бы они оставили меня на севере. Я открываю глаза — их режет свет, пусть он и едва ощутим, бисером рассыпан по комнате. Шакал в дверях. На ней надето что-то странное — вижу через рябь — будто мешковина. Мне надо встать и прореветь, как будто задыхаясь от радости: «Ваше Императорское Величество!» Надо. Но я не могу. — Молчи. Шакал щёлкает пальцами, по комнате расползается молчание, мягкое и влажное, как медуза. Я видел медуз на второй своей войне, на юге: почти прозрачные тела прилив выносил на берег. Я брезговал к ним прикасаться. Шакал садится на край кровати. Кровать очень большая, слишком большая, я в ней теряюсь, не знаю, как спать, но когда присаживается Шакал — не хватает места. От неё пахнет псиной, мясом и лесом. Она смотрит чёрными глазами, без зрачка, без белка, без радужки — давлюсь чернотой и опускаю взгляд. На шее, среди спутанных волос самодельный оберег — круг из ивовой веточки с привязанными к нему перьями птицы урху. — Вацук не умер. — Как это? — пытаюсь приподняться, ребра скрежещут, снова валюсь на подушки, Шакал щерится, клыки рвут нижнюю губу, по подбородку течёт кровь — она не замечает, она веселится. — Я поменялась. На демона, которого ты вроде как убил. — Вроде как? — Мне не нравится мой шепот, пытаюсь говорить громче, но в горле ком из слов, растягиваю его в нить вопросов слишком медленно. Шакал кивает. Ноздри раздуваются, рот скалится. Над головой зеленый балдахин с кистями. Это очень странная комната, она не моя и никогда моей не была. Мне хочется, чтобы стены прямо сейчас сложились, как у кукольного домика. — Это невозможно. Мои маги, ее маги, рикошет… Я ходил смотреть, от неё каша осталась. — Я немного ей помогла, — визгливо хихикает. — Вацук предпочел жить инкогнито под Суккумой в обмен на своего демона. Ты знал, что она у него с детства? Я все же приподнимаюсь, ладонь скользит по простыне, внутри трещит, будто хребет ломается. Мои круги распались, мои маги вмешаны в снег, чтобы Вацук жил инкогнито под Суккумой. Мелкий городишко с мелкими людишками, которым имперская армия выпустила кишки. Когда я злюсь, у меня дёргается рот, поэтому я никогда не дёргаю ртом. — Зачем? — Харон. — Шакал наклоняется ко мне, чувствую дыхание, пахнет прелой листвой. Разорвет на куски быстрее, чем успею сплести заклятье. — Ты мне нравишься, Харон. Правда нравишься. Я тут мало кому… симпатизирую. — Она обводит глазами комнату. — Но один ты с Императором не справишься. Игла втыкается в грудь. Под сердце, под метку Присяги. Рябь. — Убей бахрула. — Шакалий хохот. Лай. Бахрул — дурак. Дурак — бахрул. Присяга жжет раскаленным тавром. Сжимаюсь, стараюсь запереть боль между рёбрами, не выходит: сердце пропускает удар, делает кульбит, закрываю рот, открываю рот. Ледяные пальцы касаются Присяги, боль пресекается, выжженный на груди лев засыпает. — Присяга. Я не могу сделать то, что ты просишь. — Я устал, я хочу спать, у меня голова заваливается направо, валюсь вслед за ней, витраж огня насмехается, расплескивается по комнате, кисточки на балдахине превращаются в косточки. — Вот потому. Его убьет она. А ты поможешь. Ты ведь не подведешь меня, Харон? Смотрю в ее приоткрытый рот. Кривые клыки, желтые, не стесавшиеся о чужие кости. Это не клыки падальщика. Она шакал, но жрёт только свежее мясо. — Это приказ? — Да, Харон, я Императрица Ардии, приказываю тебе, Харону Карову, Первому магу Первого круга, слушаться моего нового демона. Потому что, Харон, тебя нечем шантажировать, у тебя нет семьи, тебе не нужны деньги, сам ты себе не дорог, так чем тебя шантажировать, Харон Каров? Остаётся только приказывать. — Шакал моргает. В глазах проступает радужка. Грязный цвет. Истоптанный зверьми пружинящий мох. Присяга теплеет, вбирая слова. Кто ты, Харон? Кто? Первый Никто?

***

Мне снится отец. Я не помню его лица, но помню пальцы — длинные, как паучьи лапки. Он протягивает мне струну. Сплетена из кишок кугуала. — Твоя очередь, парень! — Он не говорит, он орёт, пытается перекричать стрекот. За его спиной люди. Очень много людей. Это они стрекочут. Бродят в болотных едких испарениях, искажаются ими — деформированные головы, несуразно короткие немощные ручки. Они сопротивляются, очень сильно сопротивляются, не хотят слишком быстрой смерти. — Сделай так, чтоб заткнулись! Струна затягивается вокруг моего горла, я пытаюсь подсунуть под неё пальцы — никак. Бью головой назад — там никого. Отец смеётся, пальцы дергаются, танцуют. Я задыхаюсь. Глаза распахиваются, вылезают из орбит. Тянусь к струне в отцовских руках, ещё немного, еще немного…

***

Два месяца потолка и стен. Два месяца лекарей, от которых всегда пахнет лилиями. Сладковато-тошнотворно. На моей родине лилии кладут на грудь покойников. Их души рвут гончие, слепленные из древесной трухи и ила. Они и меня будут рвать. Потом. Магия накатывает на грудную клетку, выламывает ребра, которые только-только успели срастись. Магия распугала лекарей, но подманила Шакал. — Харон, я рада, что ты выкарабкался. — Она подает мне руку. Кость, обтянутая сухой, горячей кожей. Идём вниз, под замок. Замок Эссенгеров не просто замок, он живой, он говорит сквозняками. Даже я, нечастый гость, услышал лет десять короткое: «Кругом лишь прутья — дальше мира нет». Люди в замке — паразиты, как жуки в древесной коре. Но бесконечные коридоры, сочащиеся водой, не жучиные тропы, нет, замок вырастил их сам, раздвигая скалы. Это корни. Шакал идет впереди, сутулится, играет сама с собой, почти превращаясь в зверя. — Не опасно держать её прямо здесь? Она пожимает плечами, не оборачиваясь. — Кому опасно, Харон? Она мертва, все знают, что она мертва. — Мертва понарошку. Ясмина мертва по-настоящему. Почему я грущу по Ясмине? Они все уходят. — Кто-то может почувствовать. — Все, кто может, на востоке, под Бурдеском. Там восстание. Внезапное. — Шакал коротко и зло хохочет, замирает, распрямляется и неожиданно оказывается выше, злее и сильнее меня. — Без экспромтов, — смотрит на меня в упор, затапливая чернотой. Отворачиваюсь, как будто не выдерживаю. — Я знаю, ты можешь. Я киваю. Я не разубеждаю её.

***

Мизинец, безымянный и указательный обмотаны серой от грязи тряпкой, она удерживает пальцы вместе, а под тряпкой — палка, которая не дает суставам сгибаться. Я смотрю на руки, не смотрю на лицо. Шакал заперла её в камере-комнате со стоялым, затхлым воздухом, которую не мог создать замок — слишком уродлива. Камеру сделала лично Шакал. — Её зовут Тора. Приятно ли быть вещью? А ты разве не вещь, Харон? Поднимаю глаза. Идеальное лицо, даже не верится, что такие бывают. Есть те, кто выбит из камня, есть те, кто вырезан из дерева, есть те, кто вода, но эта — нечто другое. Ровный нос, высокий лоб. Только вот глаза звериные, не как у Шакал, которая всегда между, Тора всегда одинаковая — черное ничего. Без просветов. — Понятно. Тора кивает, Тора всматривается, встаёт с жёсткой походной кровати. Протяни мне больную руку, я её доломаю. Не протягивает. — Я тебя представляла другим. — Голос напоминает чернильную кляксу, которая все расползается и расползается. — Понятно. От неё пахнет кровью. Кровь вытекала из жертвенного горла, сливалась в чан, а потом из нее через магию рождался демон. Скольких умертвили и кто подбирал жертв, если она так похожа на человека?.. Ведь обычно берут наобум, создавая уродцев. Поворачиваюсь к Шакал — щерится, хочет загоготать во всю глотку от удовольствия.  — Замок тебя выведет, Харон, когда будешь готов. — Разворачивается и ныряет в темноту корня-коридора. Клац-клац. Когти шакала бьют по камню. Снова смотрю на демона. Тору. Странно, называть её именем, и имя странное. То-ра. Два слога, а между ними будто что-то скрывается. Молот. Снова садится, подбирает под себя одну ногу. Прекрасно. Делаю два шага и кулаком бью в лицо. Сверху-вниз. Хруст, кровь, голова назад, ударяется затылком об камень стены. Вытирает кровь из носа рукавом охотничьей куртки, кровь размазывается по тонкой оленьей коже. Шмыгает носом, держится за правое ухо. — Это за тебя или за твоих дружков? Я не отвечаю. Я не знаю, за кого это. За себя много, за других мало. Я молчу.