Часть 2

У нее ногти очень аккуратно подрезаны, но тряпка чёрная от грязи. Медленно водит указательным пальцем здоровой руки по карте. Карта слишком большая, а стол слишком маленький, грубо сколоченный, то я, то Тора дергаем за углы, чтобы держать нужный фрагмент по центру. — Император поедет в Талтуз через две недели. Ты успеешь восстановиться? Киваю на её замотанную руку. — А ты? — Я да. — Значит, и я да. — Хорошо. — У неё чёрные волосы, они скользят, льются и стелятся. Они то по лопатки, то ниже. Я рассматриваю её, как ребёнок рассматривает особенно уродливого жука — с желанием изуродовать сильнее.— Здесь. — Указывает на точку. Широкий тракт, один из главных — с одной стороны почти отвесные скалы, с другой заросли чахлых кустов. Что-то не так. Слишком просто.  — Альтернативы?        Тора качает головой.  У неё синяк на всю скулу. Мне он в ней нравится. Он и сломанные пальцы. — Я хорошо знаю эту дорогу. Она идет через поля, а скала появилась как стабилизатор… — …Разлома. Поднимает глаза. В них плавает, лениво извиваясь, чернота.        — Хочешь, я тебя порадую? — Нет. Как будто не слышит, продолжает: — После Разлома три дня кровью харкала, поэтому у тебя и вышел таран. Ты рад? — Упирается кулаком в стол — правое плечо ниже левого, — скрещивает ноги и становится ниже меня. Обычно вровень. — У меня вышел таран, потому что я тебя обыграл. — Нравится быть во всем первым? — Я же Первый маг. — А-а-а-а… Ты как этот ваш из истории про мужика, который увидел себя в реке и умер от невозможной красоты? — Хриплый смех, почти карканье, я не понимаю, о чем она. Молчу. Где-то капает вода. Кап-кап-кап-кап. Может быть, я умер так быстро, что и не понял? Один раз не справился с заклятьем огня. Оно вгрызлось в вены правой руки. Другой раз удар пришёлся по голове, пару дней не приходил в себя. Может быть, случалось что-то ещё, ускользнувшее из памяти, конечное. А если я не умер, то почему стою здесь и говорю с ней?!.. — Ладно, — отворачивается. — Продолжим. Из-за скалы возможности уйти в сторону не будет. Ты сможешь убить сопровождающих? Она не спрашивает, кто будет в свите. Там может быть Одий, там может Вимор, там может быть десяток знакомых мне магов. Не спрашивает, потому что вопрос бессмысленный: Первый маг Первого круга должен исполнять приказы.  — Я могу убить всех, кроме Императора и императорской семьи.        Ты точно сможешь убить всех их, Харон?

***

Я смотрю в зеркало, у меня клыки, как у Шакал, ощупываю их языком. Зеркало кривится, показывает мне… Весь в крови сверху донизу, кровавые запятые на лице, капает с носа, с волос, бежит ручьём по спине. Смаргиваю. Все исчезает. Даже я в зеркале исчезаю, хотя вот он я, здесь, я вижу свои руки, в них струна, наматываю её на указательные пальцы. Так кто на самом деле должен замолчать?..

***

Пытаюсь читать, но строчки змеятся, меняются местами. Одий начинает слишком дорожить своим мнением. Отозвал меня в сторону после смотра претендентов в Первый круг и долго шептал про какого-то мага, чтобы я пригляделся, чтобы я оценил. У Одия передние зубы сильно скошены, постоянно облизывает воспаленные сухие губы. Раньше не замечал. Знаю его пятнадцать лет, помню совсем мальчиком, когда увидел в первый раз, рукава поношенной куртки были гораздо выше запястий. Похоже, он забыл, как я сломал ему плечо. «принеси мне еды шакал забыла» «тора», — плохо помню голос, но узнаю долгие, растянутые «а». Не говорит, а кишки на кулак наматывает. «а кого ты ждал златовласку то я убила» Выдираю её голос из головы, свист лопнувшей струны. Из носа кровь льется прямо на книгу. Сбрасываю ее на пол, листы заминаются. Запрокидываю голову. Пытаюсь вернуться мыслями к Одию, но вместо этого думаю про яблоки. Всегда стоят в вазе у окна. Их приносят. Служанки. Не знаю зачем — яблоки мягкие, как кудель, которым лекари останавливают кровь, никогда не мог их есть. Сижу, пока кровь не застывает на лице коркой. Яблоки нельзя нести прямо в вазе. Встаю, тупо шарю глазами по комнате. Почти нет вещей. Есть кровать, но она не моя, кресло, но оно не моё, яблоки, но они тоже не мои. Открываю ящик секретера. Бумага. Перья. Моток бечевки. Не моё. Что я делал последние двадцать лет? Я не помню, что я делал последние двадцать лет. Убивал? Кого? Кровавая корка стягивает кожу, ковыряю её ногтями. Крышка сундука тяжёлая; он кованый, металлические полосы ложатся ромбами, на каждой выбиты вроде как цветы, вроде как листья. Есть маленькие молоты, для чеканки, один прямо сейчас постукивает изнутри черепа между бровями. Сверху в сундуке лежит неуместное, зелёное — шарф. Ясмина. Помню это зелёное на её шее. Теперь шарф Ясмине не нужен. Пропускаю ткань между пальцами, представляю, что это её волосы. Не получается. Могу представить только болото. В отличие от всех остальных — и Ясмины — оно еще ни разу меня не подвело. Складываю яблоки на шарф и завязываю его узлом. Сойдёт.

***

Похоже, ей нравится сидеть, подобрав под себя правую ногу. На руке больше нет повязки, и я почти вижу зажатый в пальцах молот. У демонов нет внутри Искры, они безглазые тотемы, магия их не благословила, но тогда почему они ей владеют? В книгах об этом ничего нет, я искал. — О, как тебя приложило, — Тора каркает. Наверное, плохо оттер кровь. Она тоже плохо оттерла — волосы по правой стороне слиплись. Швыряю с размаха на кровать яблоки. Хмыкает, развязывает шарф, слишком долго держит его концы, теребит между большими и указательными пальцами. — Терпеть такие не могу, они внутри мягкие. — Рад, что угадал. — О, Харон Каров, неужели это шутка? Мне тошно, как будто сам наелся этих яблок. — Не отрывай меня больше от дел. — У тебя только одно дело. Моё. Хлопаю тюремной дверью так, что замок смеётся эхом.

***

Император должен уехать через два дня. Касаюсь Присяги и склоняю голову. Одий сопит слишком громко за правым плечом и, наверное, все так же облизывает губы. Мысли о чужой смерти лезут в голову, они подходят к месту: колонны тронного зала похожи на деревья; они обвиты каменными цветами, но если колонны — деревья, то тогда цветы — паразит, омела, оплетающая и высасывающая. Император останавливается прямо напротив меня. — Лекари сказали, что твое лечение проходит успешно, Харон. Человек-Император смотрит на меня, а я смотрю в бессмысленно синий турмалин его глаз. Мог бы рассказать все. Но Императрица запретила мне говорить. Киваю, как в судороге. — Я решил оставить тебя в столице, чтобы ты мог еще немного отдохнуть. — Присяга теплеет, впитывая приказ. Сам я становлюсь ледяным. Ты понял? Ты намекаешь? Нет, наш Император слишком глуп, единственное понятное ему — закон войны, как сделать, чтобы солнце над Империей никогда не заходило. После него должен прийти талантливый бюрократ, который сумеет удержать границы. Шакал такая? Или Шакал — зверье? — Одий сказал, что твои силы еще до конца не восстановились.    Он улыбается конечно же покровительственно. Смотрит на Одия — тот резко перестаёт сопеть — и проходит вперёд, в никуда, в небытие. Я оборачиваюсь. Сегодня уверен: страх в зрачках Одия его собственный.

***

— Он явно метит на твоё место. — Тора сидит на кровати, смотрит в миску на своих коленях. В ней чуть поджаренное мясо, залитое болтушкой. Белое и комковатое смешивается с красным и растекающимся. Меня мутит. — Да. — Сижу напротив неё на табурете. Она подцепляет кусок мяса ногтями, забрасывает в рот, заглатывает, ждёт. Она всегда чего-то ждёт — видно, как напрягаются плечи, как подаётся вперёд. — Ты не можешь покинуть замок?      — Теперь не могу. — Думаешь, этот ваш понял? Вспоминаю глаза Императора и качаю головой. Солнце не заходит над Империей, но самого Императора не озаряет. — Я не справлюсь одна. Надо искать варианты, как тебя вытащить. Она встаёт, обхватывает себя руками, сжимает теперь здоровыми пальцами локти. Шаг-шаг-стена-шаг-шаг-стена. Я пожимаю плечами. Ищи. В мозгу что-то щёлкает, я отгоняю от себя идею изо всех сил, не давая ей оформиться. — Ты знаешь, да? Ты знаешь, что делать. — Останавливается передо мной. — Ну. Я провожу по лицу рукой. Мне отчего-то тяжело дышать. — Заклятье Обращение. — Умно. — Я не… Шакал нас слушает? Тора останавливается, смотрит почему-то на потолок, волосы шевелятся, падают с плеч, удлиняются, извиваются, как гадюки. — Мне кажется, нет. По крайней мере я не чувствую. Шумно выдыхает — она все делает шумно — снова садится снова на кровать, кладёт ногу на ногу и почти касается моей ноги. Я смотрю в оставшуюся между нами слишком маленькую пустоту. В гробу, комнате-гробу, который сделала Шакал, не хватает места для двоих. — Я так не могу. — Сопит вместо ответа, ещё и вперёд наклоняется, как будто в глаза заглянуть хочет, и что ты там хочешь увидеть? — Хорошо, другие варианты, если заклятье обращения тебя не устраивает, как обойти Присягу? — Никак. — Задевает мою ногу мысом своего сапога, прикосновение становится в горле комом. Я должен. Должен. Должен. Должен. Снова жрёт мясо. Кто её такой сделал? Почти такой же как я, но с этими руками. Всегда слежу за её руками, боюсь пропустить, когда в пальцах появится оно. Неотвратимое. — Если я не убью Императора, Шакал убьет Вацука. — А Вацук — он твой кто? Любовник? — Хозяин, я должна защищать его. Это моё предназначение. Меня для этого создали. Защищать его. — Она молчит, но потом зачем-то добавляет: — У меня нет любовника. — То есть я должен исполнять твоё предназначение? Твоё? Я встаю, она выпрямляется. Что-то падает — табурет. Стоим друг напротив друга, у меня кулак сжимается. Почему я должен с ней разговаривать? Почему именно с ней? Почему единственное существо, с которым я могу разговаривать, — она? — Да. Ты должен исполнять моё предназначение, Харон Каров. И кто теперь кого обыграл? — Не отводит глаза, смотрит. Кожа покрыта тысячью мелких шрамов от разлетевшихся заклятий, пялится, как будто их пересчитывает. Могу задушить ее прямо сейчас. Если её не будет, Шакал откажется от плана. Просто придушить. Она или Одий. Я могу решить это прямо сейчас. — Ну что, врежешь мне? Давай, тебе такое явно нравится. Нет? Ты не хочешь убивать Одия, но убил всех своих мелких магов. — Как в лицо выплевывает. — У меня не было вариантов. — Были. — Нет. — Ты мог умереть, и я бы победила. — Я умру, когда я сочту это нужным, а не ты. — А, вот как. Тогда почему бы тебе не решить сделать это прямо сейчас, а? Я кладу руку на её горло. Жду, что отшатнется, но нет. Лев на груди оживает, Присяга оживает, предупреждает. Я не могу её убить. У Торы прохладная кожа, кровь пульсирует под прохладной кожей. Улыбается — клыки слишком острые, зубы слишком белые. Почему бы тебе не сделать это прямо сейчас? Почему? Ты трус, Харон? Ты трус. Но ты можешь хотя бы попробовать, ведь можешь? Пол становится болотом, чавкает, пузырится, если сопротивляться, засасывает сильнее, но я не сопротивляюсь, а оно все равно жрёт: чёрная жижа касается губ, я открываю рот, чтобы кончилось быстрее. Когда все становится чёрным, вижу гончую. Она без глаз, она принюхивается, она почти уже чует меня. Ну, наконец-то. Ну, наконец-то. Ну наконец-то! Где-то далеко, глубоко — меня всего скручивает, ломает, и я ещё пытаюсь вдохнуть, и лёгкие заполняются воняющей тухлятиной. Рука появилась в черноте из ниоткуда, белая рука с пальцами загнутыми, как когти, вцепляется в моё плечо и тянет вверх. Неотвратимо. Заклятье распадается, меня обдает воздухом, стою на карачках и очень хочу проблеваться. И болото меня подвело. — Хтонь тебя раздери, Харон, чтоб тебя, что ты творишь?! — Шипит и трясет рукой, кисть покраснела, как обварена. — Не знаю. — У меня глаза чешутся, тру их до боли. — Ты головой скорбен, понял?! — Понятно. — Как тяжело-то, а, с тобой, то тебе все понятно, то ты ничего не знаешь. — Она что-то пытается сделать с рукой, чувствую магию, но ничего не выходит. Верхняя губа приподнимается, Тора скалится. От боли. — Подойди, дай руку. — Ну уж нет. — Дай руку, дальше сильнее жечь будет. Это из-за… неважно. — Мелкие желтые цветы растут на болотах, когда их сок попадает в воду, вода начинает разъедать кожу. Цветы так долго отравляли меня изнутри, что перестал чувствовать яд. Держу её за руку — все-таки согласилась — впитываю остатки яда кожей. У неё пальцы длиннее и тоньше моих. Смотрю на нее, чтобы не смотреть в себя. — Всё. — Отпускаю. Садится в угол на пол. Подальше от меня. — Благодарить уж не буду. Почему-то тошнит до сих пор. Так и стою на коленях. Сжимаю руками голову. Гудит. — Что такое хтонь? — говорить больно, как будто слова обдирают глотку. Тора пожимает плечами. — Ничего. Совершенное, — вытягивает ноги. Длинные. Вся длинная. Пастуший кнут. — ничего. Именно поэтому я не хочу туда возвращаться. Хтонь. Куски чего-то. — Куски или ничего? — Ничего — это я, остальное — хтонь. Это были, пожалуй, мои лучшие тридцать пять лет. — Опять эти её шумные вздохи, постоянно их слышу. — И я готова делать все, что угодно, чтобы туда не возвращаться. Вот так вот, Харон. — Хтонь — это так и называется? — Это я так называю сейчас, у нас там знаешь ли… не ведутся дискуссии. Но я думаю, то, что там, связано с тем, что у вас здесь. С Искрой. Ладно, ты готов? — Она встаёт и подает мне руку. Нет, не готов. Но встаю. Не готов, но руки не отталкиваю.