Вечер 1

Откинувшись на спинку кресла и покусывая кончик карандаша, Тристан погрузился в воспоминания. Будучи сыном дипломированной и заслуженной акушерки-гинеколога, Тристан привык как к её долгим отсутствиям дома и ночным вызовам на тяжелые роды, так и к варьирующейся в самых разных пределах благодарности - от коробки конфет до громадных сумм денег - счастливых мужей и отцов. Однако один из осчастливленных однажды переплюнул всех. Даже у явных представителей криминала иногда были, есть и будут те, о ком они заботятся. Любят. Возможно, ради кого они и стали на скользкий путь, что приведет их в один из моментов жизни к гибели или чему-то ещё более страшному. Юмико Верт никогда не отказывала в помощи и таким. Это дело правосудия - наказать их, её дело - помочь новой жизни явиться на свет. Так она и сделала в один мерзкий осенний вечер, умудрившись сделать за раз и кесарево сечение и трахеостомию - и обе операции удачно, и спася тем самым и жену, и новорожденного сына одного из служащих якудзе убийц. Прошло почти два года. Юмико-сан уже забыла о том случае, да и как было не забыть в таком круговороте спасения жизней, в каком она вращалась? И звонок в дверь весенним вечером стал для неё неожиданностью. На пороге стоял высокий худой мужчина средних лет, в плаще и шляпе, с абсолютно обычным лицом - если бы ещё оно не было столь изможденным, а взгляд - потухшим - и такой же незапоминающейся стрижкой, с простым матерчатым портфелем в руках. - Я приложил все усилия к тому, чтобы вас отыскать, Верт-сама, - сказал он. - Это вы спасли мою жену и ребенка. - Такова моя работа, - ответила Юмико. - Как их здоровье, можно ли узнать? - Увы... - почти прошептал вошедший. - Они погибли. Взрыв газа, по официальной версии. Нет-нет... вы не виновны, напротив, вы подарили мне полтора счастливых года, и я хочу отблагодарить вас за это. - Мне очень жаль... - проговорила Юмико. - И я... заслуживаю ли... - Мне решать, - справившись с собой, мужчина вынул откуда-то из-под плаща чек, как заметила акушерка, на огромную сумму денег. - Это вам. Я настаиваю на том, чтобы вы их приняли: мне они больше никогда не понадобятся, а в ваших руках совершат много добрых дел. И вот ещё... Увы, на мне прервется славный род ниндзя-травников, чье знание убило многих, но многих и исцелило. Не хочу, чтобы знания семнадцати поколений были утеряны. Мой прадед собрал их... целитель, врач, страж новой жизни - лучшая кандидатура на владение этой реликвией. Расстегнув портфель, незнакомец извлек из него старую толстую книгу. - Но... что ж... ваши обычаи, ну ладно, - Юмико взяла чек и книгу. - Я найду достойное применение и деньгам, и знаниям. По вашим глазам я вижу, вы явно хотите от меня ещё чего-то? - Я отомстил за тот "несчастный случай", - сказал незнакомец. - Маска его личного повара, немного не тот кусочек рыбы фугу - и смерть того богача разве что ему я бы и пожелал. Но я не смог поднять руку... Мужчина открыл дверь, жестом подозвал кого-то, как оказалось, очень хрупкую и изможденную девочку лет где-то двенадцати-тринадцати на вид, с милым личиком и длинными серебристыми волосами, одетую в нечто, больше напоминающее мешок из-под картошки с дырками для рук и головы и плохо скрывающее многочисленные шрамы от чего-то едкого на теле. - Вот на неё, - закончил ниндзя. - Рабыня того богача. Родственников нет и не было, она была взята из детского дома. Вы можете поступить с ней, как хотите... Я... Да, я преступник из рода и общества преступников. Я давно забыл о законе, как и он обо мне. Я способен сделать что угодно, убить кого угодно, продать что - и кого - угодно... и все же... Мужчина глубоко вздохнул. - Я не смог её выбросить или избавиться от неё. - продолжил он. - Я не знаю, куда деть её, что делать с ней... вспомнив о том, как вы помогли тогда моей семье, я решил, что и ей с вами будет лучше всего. Потрясенная Юмико кивнула. Ниндзя поклонился, надвинул шляпу поглубже на глаза и - вот он был, а вот уже нету - растворился в сгустившемся ночном мраке. Через шесть часов какой-то доблестный японский городовой обнаружил в канаве мертвого от передозировки наркотиков явно офисного работника или аптекаря, в плаще, дурацкой шляпе и с абсолютно незапоминающейся внешностью. Через день Юмико уже знала, из какого детского дома явилась Сильви - так, оказалось, звали девочку, через три - квадратными глазами смотрела на генетические карты малютки и своего почти пятнадцатилетнего сына, совпадающие как минимум наполовину, ещё больше укрепляясь в своем мнении о французах как таковых и об одном конкретном вовремя для себя погибшем в автокатастрофе представителе то ли мелкого рогатого скота, то ли средств контрацепции. Через месяц Сильви перестала съёживаться и дрожать от страха, когда Юмико гладила её по головке или спинке, и есть с видом, будто она совершает страшное кощунство и ежесекундно ждет за него наказания, через два впервые назвала акушерку не госпожой, а матерью, но все ещё почти не проявляла эмоций. Через три месяца из Парижа, закончив обучение у одной из лучших балетмейстеров Франции и по совместительству прабабушки по отцу, вернулся Тристан; и, утонув в двух огромных, опушённых невероятно длинными ресницами голубовато-серых озерах, с тех пор делал все возможное и невозможное для того, чтобы в них как можно чаще сияла хоть капелька счастья, абсолютно забыв о счастье своем. И ещё через полгода Юмико стала заведующей больницей, а Тристан был наконец принят в Союз композиторов Японии как равноправный его член. И уже три года прошло с тех пор. Из худенькой бледной девочки Сильви превратилась в удивительно прекрасную юную девушку - очень хрупкую, тихую и спокойную, в отличие от большинства девушек такого возраста (да хоть Сайори), умную не по годам, талантливую в рисовании настолько, что повторить подвиг окончившего музыкальную школу за год Тристана с школой художественной ей труда нисколько не составило, просто восхитительно готовящую, обладающую (в отличие от той же Сайори) тонким вкусом в одежде и безупречными манерами за столом и до сих пор обожающую поглаживания по головке. Гонорар Тристана за ораторию на тему величия Японии как таковой в целом и одной забавной компании, производящей самые разные вещи от мотоциклов до флейт, в частности, ушел на лазерную терапию и лечебные травы; шрамы не исчезли полностью, но смотрелись теперь скорее изысканным бледным узором и совсем не болели. Юноша резко тряхнул головой, возвращая себя в состояние относительной бодрости. За окном совсем стемнело, дома были и мать, и Сильви - последняя точно, судя по доносящейся из её комнаты миленькой, хоть и грустной детской песенке о потерявшемся, простудившемся и искусанном страшным псом, но в итоге нашедшем семью котенке, особенно приятно звучащей в исполнении чистого нежного девичьего голоска. Рисуя, Сильви всегда напевала что-нибудь подобное, и - как ни болело сердце Тристана от желания хотя бы взглянуть на неё - мешать сестренке он не стал. Вместо этого юный композитор вытащил из ящика стола черновики симфонии, а из-под стола - большую бутылку холодного и очень крепкого чая. И снова побочная партия не шла. Тристан зашипел, как рассерженный енот, еле сдержался от того, чтобы пнуть стул или проткнуть карандашом поручень кресла, раздраженно отодвинул листы. Его взгляд упал на чистый тетрадный лист, подложенный под лист партитурный, чтобы было удобнее писать. Слова Моники... хотя бы попытаться написать стихотворение и ему? ...а собственно, почему бы и нет? Неумелые, простые, даже корявые строки выходили из-под карандаша Тристана. Как же сложно было связать слова воедино, в отличие от музыкальных звуков! Рифмы цеплялись одна за другую, как ноги в хлам пьяного рабочего или кривые ветки старого дерева в ветреную погоду... и все же короткое, простое стихотворение в полтора четверостишия было готово довольно скоро. Я котенку налью молока, Проведу по головке рукой. Что дрожишь ты? Боишься пинка? Успокойся, я рядом с тобой. Шарф найду, чтоб тебя отогреть, И ружьё для кусачих собак. Мысль безбожно застревала - и рыдания невольно подступали к горлу. С силой проведя рукой по лицу, юный композитор крепко сжал зубы, сминая клетчатый листок в руках. Две последние строки сами собой родились в одно мгновение. Без котенка - лишь умереть, Ты уйдешь - и выжить - никак. Протерев все же полные слез глаза, Тристан ещё раз перечитал написанное. - Для первого опыта... мда, именно что для первого опыта, только это сей неуклюжий опус и оправдывает, - пробормотал он, отложив листок в сторону. - И все же симфония сама себя не допишет... уже о заказе этих девиц не говоря... Включив и отрегулировав ночник, он присосался к пластиковой бутылке холодного и адски крепкого черного чая. Начиналась очередная бессонная ночь.